Прощание в Дюнкерке

— Увы, это так, — проговорил невольно и спрятал глаза. Масарик скрипнул зубами:

— Нация святого Вацлава, Яна Гуса, Томаша Масарика, моего отца и первого президента Чехословацкой Республики, никогда не будет нацией рабов! Пусть британский почтальон передаст это своему германскому адресату! — и, повернувшись на каблуках, пошел к выходу — старый паркет жалобно заскрипел.

XIX

Гитлер предъявил Бенешу ультиматум: если до 14 часов 28 сентября Чехословакия не передаст Германии Судеты, вермахт перейдет границу. В Праге, Париже и Лондоне запаниковали. По всему побережью Великобритании развернулись зенитные батареи — жерла орудий уже были расчехлены и устремлены к небу. Английские курорты перекрылись шлагбаумами с военизированной охраной. Напряженно работала служба противовоздушной обороны. Нападения люфтваффе на Соединенное Королевство ждали ежеминутно. Чемберлен послал к Гитлеру Вильсона.

— Бессмысленно вести переговоры дальше, — сказал Гитлер посланцу Чемберлена, — 1 октября я получу от Чехословакии то, что хочу! И если Англия и Франция собираются нанести удар, то тогда они сделают это первыми!

Англия наносить удар первой не собиралась, но к обороне приготовилась.

Французы тоже не собирались наносить первый удар, однако отправили к германской границе 14 дивизий. Начальник французского Генерального штаба генерал Гамелен был настроен оптимистично. Он знал, что германская армия недоукомплектована, не хватает горючего, к тому же Гитлер оказывается в плотном кольце, на границах стоят и французы, и чехи. Гамелен был готов отразить любой удар — и по Чехословакии, и по Франции. Он призвал кабинет не верить заявлению Гитлера на выступлении в «Спортпаласе»: «Как только судетская проблема будет разрешена, для третьего рейха не останется в Европе территориальных проблем. Я гарантирую это. Мы совсем не хотим войны с Францией! Мы ничего не требуем от Франции, ничего абсолютно».

Населению Парижа и Лондона выдавались противогазы, в небе появились воздушные заграждения, горожане готовились к гражданской обороне.

Гитлер дал Кейтелю приказ — войскам первого эшелона занять исходные позиции, хотя в узком кругу признался: «Я как путник, идущий по острию ножа через пропасть».

Для Ефима Коленчука ультиматум Гитлера Бенешу означал подтверждение информации Дорна. Но тем не менее он не оставил мысль еще раз перепроверить ее, а заодно уточнить и насчет хайнихелевской заботы — как и что было с показаниями штурмовиков, убивших Дольфуса. Если Дворник тогда помог Дорну или наоборот, они обязательно проговорятся, вспоминая прошлое. Может быть, мадам Леже и права, психологический момент, конечно, важен, но все же хорошо бы поставить Дорна нос к носу с чехом — тем более в Праге, пока они туда доедут, уже будут кругом свои…

Дело это Коленчук решил поручить новым людям — в случае конфликта с полицией они не «засветят» оуновцев. Боялся он и стычки с легионерами полковника де ля Рокка, не исключено, что в поисках Дорна на них опирается барон Крюндер.

Коленчук решил не терять времени. Крытый фургон имелся, новые люди нашлись — Борис Лиханов привел бывших врангелевцев. Один из них, из царскосельских юнкерочков, весьма кстати оказался таксистом, второго, Давыдова, Коленчук помнил поручиком.

Одно не нравилось — Дорн спокоен. Уж не знает ли он, что в Париже его разыскивают свои? Хотя откуда?

— Вы желали встретиться с профессором Дворником. Он ждет вас, — сказал Коленчук, следя за реакцией узника.

— Где? — осведомился Дорн так, словно ничего удивительного в том, что Дворник может быть где-то совсем рядом, для него нет.

— Это мое дело.

— Понял… Я не привык одеваться при посторонних.

Дорн еще возжелал побриться. Ладно. Усы ему не слишком к лицу. Потеряли целый час. Господин Дорн еще и ванну потребовал. И он хочет сказать, что он не немец, а швед? Откуда же такое арийское чистоплюйство? Немец он, немец…

Когда наконец Дорн объявил, что готов, Коленчук сам перетянул ему лицо черным плотным платком и, взяв за руку, повел из башни к внутренним воротам замка. Машина стояла во дворе. Лиханова и его приятелей Коленчук вооружил револьверами и приказал стрелять при любых непредвиденных обстоятельствах.

Чернявый, в кепке таксиста, сел за руль. Коленчук с Лихановым и Давыдовым устроились в крытом кузове рядом с Дорном. Когда въехали в Париж, Коленчук снял с лица Дорна повязку и включил фонарик. Сразу насторожился: отчего это Дорн задергался? От резкого света? А чего на Лиханова пялится?

— Вы знакомы с этими людьми? — спросил недоверчиво.

Дорн открыто посмотрел в лицо Лиханову, как показалось Коленчуку, равнодушно оглядел Давыдова.

— Нет, — сказал — этих людей я не знаю.

— А вы его, господа?

Лиханов и Давыдов равнодушно отвернулись.

«Так вот почему Одиль советовала не теряться… — обрадованно думал Дорн, — вот почему просила не клясть при неудаче… Но ведь Лиханов уже давно должен быть в Москве?! Как она его нашла?»

Из закрытого фургона Коленчук не мог следить за маршрутом, но частые повороты убеждали его, что таксист неплохо знает парижские задворки, умело петляет, но и направление держит точно, куда сказано, к Булонскому лесу. Там даже можно кратковременную остановку сделать, сказать — все, приехали, выходи. То-то Дорн замечется! Надо было раньше предупредить чернявого.

Коленчук опять включил фонарик, посмотрел в лицо Дорна: спокоен, подлец! Не боится. Почему он не боится? Впрочем, на месте Дорна Коленчук тоже сидел бы спокойно, обдумывая поведение.

— Я говорил с Дворником. Он отзывался о вас скверно, — не выдержал Коленчук.

— Не нужно меня провоцировать, — ответил Дорн.

Машина сбавила ход и остановилась. С минуту сидели, переглядываясь. Коленчук опять перевязал лицо Дорна платком и приоткрыл зашторенное оконце в кабину водителя:

— Что там у вас?

— Кажется, колесо спустило, — отозвался водитель. — Посмотрю…

Отвернувшись, Коленчук не мог видеть, как вздрогнул Дорн, узнав голос Фернандеса, как на ощупь нашел руку Лиханова и пожал ее.

«Ба… Да Одиль, видно, тут вовсе ни при чем! — поразился он. — Если еще с натяжкой можно вообразить, что она разыскала Лиханова, внедрила его к Коленчуку на роль боевика и начала через него действовать, то уж к Фернандесу ей не подойти. Это Москва протягивает мне руку. Стало быть, дома меня начали искать, Яничек вывел Лиханова на Фернандеса, — Дорн не сомневался, другого пути у этих людей друг к другу быть не могло. — Теперь важно не упустить момент, когда можно будет действовать самому. Рядом Лиханов. Очевидно, он должен убрать Коленчука. А кто тот, второй? Человек Коленчука или человек Фернандеса?»

«Первый сбой», — с тревогой думал Коленчук, слушая, как чернявый ходит вокруг машины и ногой бьет по баллонам. Вдруг что-то сильно ударило в борт фургона. Нет, не башмак чернявого. Камень? Еще ударило, но не пробило. И туг Коленчук услышал русскую ругань, возню, шум борьбы, выглянул за шторки, но увидел только, как чернявый ударил ногой в живот какого-то человека в штатском и кошкой прыгнул за руль машины.

— Ненужная проверка, — насмешливо проговорил Дорн, когда машина набрала скорость, — я не собираюсь бежать, я заинтересован во встрече с Дворником.

— Это не проверка, — раздраженно ответил Коленчук, — это нападение…

Шторки окошка заколыхались.

— За нами гонятся! — отрывисто крикнул водитель. — На этой машине нам не уйти…

— Всем ложиться на пол! — приказал Коленчук, опасаясь стрельбы по фургону.

«Нас настигнут, это ясно. Если сейчас ликвидировать Дорна, — лихорадочно соображал Коленчук, — то, когда французы нас возьмут, будет картина: я, труп и эти… Эти меня отдадут сразу».

— Уходим по одному, — шепнул Коленчук Лиханову, — немца убрать. Головой отвечаешь…

Всем телом Дорн чувствовал неровную дорогу, скачки рессор, заносы на крутых поворотах — Фернандес петлял, уходя от погони.

К Булонскому вокзалу Фернандес подъехал со стороны пакгаузов, вел машину почти параллельно рельсам, выходящим из-под вокзального шатра. Гравий летел из-под колес, о борт цеплялись ветки, впереди Фернандес видел ворота товарного двора. Там шла погрузка французской армии.

«Мой расчет, что мы легко затеряемся среди мобилизованных, провожающих и любопытных, срывается, — с сожалением думал Фернандес. — Придется пробиваться в форт «Шатийон». Но сразу этого делать нельзя. Конечно, нужно было обязательно встретиться с Достом, показаться ему и уйти от него так, чтобы не вызвать подозрений Коленчука. Коленчуку теперь понятно, что заставило меня забиться в вокзальный тупик. Дост же наверняка перехватит нас при подъезде к вокзалу. Вот туда и надо отправить Коленчука», — Фернандес остановил машину. Вышел, постучал в дверь фургона. Коленчук высунул голову:

— Уходите первым, господин Коленчук. Вас они знают. Нужно разделиться.

— Один не пойду, — взвизгнул Коленчук, — с Давыдовым. Если что, хотя бы отстреляемся.

— Прощай… — шепнул Лиханов. — Иди, Костя, он прав, так надо.

— Лиханов, головой отвечаешь, — напомнил Коленчук и, матерясь, заспешил по тропинке, петляющей вдоль полотна, к вокзалу.

От здания вокзала доносились звуки «Марсельезы». Еще один воинский эшелон готов к отправке на границу.

XX

Пошел дождь. Фернандесу пришлось сбавить скорость. Метров за тридцать до ворот форта «Шатийон» дорогу преградил полицейский кордон. Фернандес затормозил и высунулся из окошка:

— Мсье, — окликнул полицейского, — мы…

— Одну минуту, — откликнулся невысокого роста, щуплый полицейский, проверяющий документы у водителя желтого «рено», — одну минуту.

Фернандес осмотрелся. Многочисленная толпа стояла у ворот форта: мужчины, женщины, дети со свертками в руках. Провожающие, понял Фернандес, пришли проститься. С другой стороны ворота форта облепила толпа мужчин — ищут своих, кричат, машут руками, суют свертки. Гул стоит над всей улицей. Требуют открыть ворота.

Подошел полицейский.

— Машину отпаркуйте сюда, — он указал жезлом на стоянку, — и приготовьте приписное свидетельство. Предъявите офицеру на пропускном пункте, — полицейский повернул жезл в сторону ворот.

Фернандес увидел, как ополченцы вдруг смешались с толпой провожающих и началось какое-то беспорядочное движение.

— Мы только проводить, я и два моих друга, — сказал Фернандес полицейскому. — Сын приятеля и мой племянник там… — он кивнул на людей, толкавшихся за решеткой.

— Но машину, пожалуйста, на стоянку… — полицейский отошел.

Фернандес отогнал фургон на стоянку, поставил рядом с желтым «рено». Вышел, глубже надвинул кепи — дождь усиливался.

Вот, должно быть, отчего заволновалась толпа — люди хотят спрятаться под крышей форта. У ворот началась драка. «Это нам на руку», — усмехнулся Фернандес, открывая заднюю дверцу.

Дорн спрыгнул на тротуар первым:

— Фернандес, дружище, — он протянул к нему руки.

— Сантименты отставить, — зашептал Фернандес, — мы — провожающие. Слышите, Борис? — Лиханов все еще сидел в фургоне, не зная, как вести себя дальше. — Выходите, Борис… Нам нужно прорваться с толпой в форт. Мы провожающие, дальше попробуем попасть в эшелон. Там ополченцы, видите, без мундиров? Нам нужно к ним, а не к новобранцам, которых обмундировывают в первую очередь. Только спокойно, прошу вас, очень спокойно…

Они пошли неторопливым шагом. Дорн невольно поднял воротник пиджака, чтобы капли дождя не затекали под рубашку. Ворота форта открылись — люди бросились друг к другу, каждый отыскивал своих. Слышались женские голоса, плач детей, выкрики:

— Когда-нибудь надо было являться!

— Рано или поздно, но надо покончить с Гитлером!

— Итак, черт побери, скоро мы отправляемся! — слышалось сквозь гул.

— Это хорошо, что скоро… — пробормотал Фернандес.

— Что? — не понял Лиханов. — Что?

— Ничего, Борис, — ответил ему Дорн. — Все в порядке.

В воротах, пытаясь сдержать натиск, рослый, широкоплечий полицейский пропускал людей группами — у него это плохо получалось, пришлось уцепиться за край ворот, чтобы самому удержаться на ногах. Он выкрикивал призывы к порядку и спокойствию. Его никто не слушал и не слышал.

Дорн на минуту потерял из виду и Лиханова, и Фернандеса, его понесло толпой.

— Роберт! — услышал крик Фернандеса. — Держись, я здесь! — крепкая рука ухватила Дорна за рукав, затрещали швы пиджака, и они с Фернандесом — под напором тех, кто оказался сзади, — влетели в ворота форта. Увидели Лиханова. Он зацепился пуговицей куртки за сумку пожилой дамы, и теперь они никак не могли расцепиться. Мадам смеялась, Лиханов злился. Фернандес дернул лихановскую куртку, пуговица отскочила, женщина улыбнулась и благодарно глянула на Фернандеса, ее тут же унесла толпа.

— Куда нам теперь? — спросил Дорн.

— К эшелонам, пока не начались построение и поверка, скорее… Скорее!

Они быстро протискивались сквозь толпу Внимания на них не обращали — толкались все, все куда-то рвались, лишь бы найти своих и сказать, может быть, последние слова, передать, может быть, последний привет…

— Вам еще не выдали обмундирование? Почему в штатском? — строго окликнул их капрал, стоящий у эшелона.

Дорн выступил вперед:

— Извините, мсье, но мы уже сдали приписное свидетельство. Нам приказали идти сюда.

— Хорошо, черт бы побрал эту неразбериху, получите форму… Если не здесь, то там. Проходите к пятому вагону, к пятому…

— Мы покурим? — просяще крикнул капралу Фернандес, остановившись перед пятым вагоном. Тот согласно кивнул.

— Наша задача, — быстро заговорил Фернандес, когда они остановились, — как угодно, но добраться до границы. Там мы выберемся и хоть пешком, но должны попасть в Брюссель.

— Дальше что? — нетерпеливо спросил Дорн. — Зачем нам в Брюссель? Самое необходимое для меня сейчас оказаться либо в Лондоне, либо в Берлине.

— Ты окажешься в Москве.

— Меня отзывают? — у Дорна упало сердце. — В такое время?

— Сейчас самое важное — оторваться от Коленчука и Доста.

— Я… Я провален?

— Балда! Вот-вот начнется война. Оставить тебя в лапах этих мясников в такое время? За кого ты нас принимаешь? Ты нам нужен живым.

Лиханов смотрел непонимающе. Слова с трудом доходили до его сознания. И наконец появилась смутная догадка, все объясняющая, ставящая все на место: он среди своих, родных, русских людей, и Дорн тот русский человек, который, жертвуя судьбой и жизнью… Он схватился за сердце — так оно забилось.

— Мы и делаем все, чтобы ты не провалился, — говорил Фернандес. — У меня бельгийские паспорта. Мы должны попасть на рейс Брюссель — Копенгаген — Рига, а они только по четным числам…

— Значит, послезавтра, двадцать восьмого?

— Или тридцатого, если замешкаемся в дороге. Нашим я телеграфирую из Брюсселя, в Риге нас встретят. А вы, Лиханов, осторожнее с вашим гимназическим французским, лучше больше помалкивайте, прошу вас.

— По вагонам! — закричал капрал.

Из вагона Дорн видел только руки, протянутые к окнам и дверям, над головами плыли корзины, свертки, мешки…

— Франсуа, там табак и кофе, слышишь, табак и кофе! — громко кричала немолодая женщина.

Старик посадил на плечи маленькую, плачущую от ужаса девочку: