Помоги проекту - поделись книгой:
Прошло несколько дней, и Поросёнок сказал Ослику:
— Сегодня я гулял по саду и заметил у изгороди дуплистое дерево, а в дупле — чудеснейший золотистый овёс. Не знаю, как он туда попал. Может быть, овёс просыпали, когда проносили мешки. Я хотел было полакомиться, но, даже стоя на задних ногах, едва-едва достал несколько зёрнышек. Вот ты — другое дело. Ты ведь высокий, тебе это легко сделать.
Ослику было очень приятно услышать, что Поросёнок хоть в чём-нибудь да признаёт его превосходство. Он так привык к несправедливости, что нисколько бы не удивился, если бы оказалось, что Поросёнок считает себя выше него не только происхождением, но и ростом.
— Понятно, доберусь, — сказал Ослик с полным сознанием своего достоинства.
И вечером, когда братья Волы ушли на водопой, Ослик сорвался с привязи и помчался в сад. Подумать только, овёс! Не часто ему приходилось лакомиться овсом.
Он подбежал к дереву, увидел дупло и, не теряя понапрасну драгоценного времени, жадно вытянул свои толстые губы и засунул в дупло морду чуть ли не до самых глаз.
Ох, что тут случилось! Он едва не ослеп и не оглох. Над самыми его ушами что-то загудело, и жгучая боль опалила морду. В дупле было полным-полно шершней, жёлтых, полосатых шершней величиной с мизинец. А Ослик не раз слыхал, что достаточно семи шершней, чтобы насмерть замучить осла.
Два или три шершня уже успели вонзить своё жало в шелковистую морду Ослика. Бедняга катался в пыли и тёр морду о свои передние ноги.
Младшая дочурка фермера увидела это и со всех ног кинулась к матери.
— Мама, мама, — кричала она, — наш осёл сошёл с ума!
А Ослик, обезумев от боли, носился взад и вперёд по двору, потом бросился к хлеву, где жил Поросёнок, и, осыпая обманщика проклятьями, заимствованными у древних египтян, у греков и римлян, у немцев, индейцев, татар, камчадалов, эскимосов, готтентотов и патагонцев, с размаху ударил в дверь копытом и вышиб одну доску.
Поросёнок забился в самый дальний угол своего жилья. Он дрожал от страха, но всё-таки был рад, что его злая затея так славно удалась.
— Вот, видишь, — говорил он похрюкивая, — вот видишь, как плохо быть обжорой! Теперь и у тебя распух нос. Но у меня-то он раздулся оттого, что в него продели драгоценные серебряные серёжки, а у тебя из-за чего? Только из-за твоей глупости и жадности!
Ослик выл от боли:
— И ты ещё смеешь называть меня обжорой! Тебе-то хорошо говорить — ты даже не знаешь, что такое голод!.. Ах ты, свиное отродье! Лентяй! Грязное рыло!.. Дай только до тебя добраться — и я превращу тебя в лепёшку моими подковами!
Неизвестно, чем бы это кончилось, но тут из дому выбежал дядюшка Франсуа.
— Шершни! — закричал он. — Проклятые шершни! Что они с ним сделали!
И так как дядюшка Франсуа тоже прекрасно знал, что семь шершней могут погубить осла (а рабочий осёл, как известно, стоит недёшево), то он впервые пожалел Ослика и велел смочить ему морду винным уксусом.
Поросёнок был изумлён и возмущён свыше всякой меры.
Но так как Ослик чуть не искалечил Розового Поросёнка и вдобавок сломал дверь, то после леченья он получил на закуску недурную порцию палочных ударов.
Поросёнок был очень доволен и говорил, похрюкивая:
— Существует всё-таки человеческая и божеская справедливость, которая всегда охраняет интересы свиней.
Один только Сквозняк пожалел Ослика. Он потихоньку проник к нему в стойло, чтобы освежить и погладить его морду, которая распухла и сделалась чуть ли не больше, чем у гиппопотама.
Прошла весна, наступило лето — знойное лето, какое обычно бывает в Пиренеях, когда ручьи напрягают все силы, чтобы не пересохнуть до последней капли.
Полевые работы были в самом разгаре. Бедному Ослику приходилось трудиться с утра до ночи. И чем больше он работал, тем больше худел. А чем больше худел Ослик, тем жирнее становился Поросёнок.
Дело в том, что Поросёнок продолжал бездельничать, а жрал за пятерых. Жрал и привередничал. Если похлёбка, бывало, хоть немножко простынет или загустеет, Поросёнок наотрез отказывался от еды.
Однажды на ферме произошёл настоящий скандал. Поросёнок отказался от кушанья из отрубей, картофеля и свёклы, сваренного как следует, на медленном огне, не слишком горячего и не слишком холодного.
Маринетта совсем растерялась; она ничего не понимала и позвала дядюшку Франсуа, который явился, опираясь на Суковатую Палку.
«Вот это хорошо, — подумал Ослик, — теперь наконец достанется и Поросёнку! Пришёл, видно, и его черёд познакомиться с Палкой».
И, злорадно поглядывая на Поросёнка, он фиолетовым языком облизывал губы.
Маринетта ласкала Розового Поросёнка, гладила ему живот, чесала за ушами, но Розовый Поросёнок не соизволил даже хрюкнуть в ответ. Он стоял неподвижно возле своего котла, разобиженный, надутый, задрав кверху рыло.
— Ну, стало быть, он болен, если не ест, — сказал дядюшка Франсуа.
И Маринетта повторила:
— Стало быть, болен.
«Болен! Болен! — возмущался Ослик. — Как бы не так! Попробуйте-ка хорошенько полечить его Суковатой Палкой — и он у вас живо поправится».
— А ведь похлёбка превкусная и сварена как следует, — уверяла Маринетта.
— Посмотрим, посмотрим, — проворчал дядюшка Франсуа и опустил палец в котел.
— Да, — пробормотал он, — варево и на самом деле не слишком горячее и не слишком холодное. А вот посмотрим, каково оно на вкус.
И дядюшка Франсуа сунул мокрый палец в рот.
Тут он пришёл в ярость и поднял к небу Суковатую Палку.
«Ну, начинается!» — подумал Ослик и стал ждать, что будет дальше.
Но произошло совсем не то, чего он ожидал. Суковатая Палка, поднятая кверху, обрушилась не на Поросёнка, а на бедную Маринетту.
— Дура! Соль! — кричал дядюшка Франсуа. — Ты забыла соль! Поросёнок, небось, знает, чего ему надо. Сейчас же беги за солью, а не то я тебе бока обломаю!
Маринетта, почёсывая бока, побежала так же проворно, как бежал Ослик, когда ему приходилось иметь дело с Палкой дядюшки Франсуа.
Через минуту Маринетта принесла пригоршню соли, посолила похлёбку, попросила прощенья у дядюшки Франсуа и опустилась на колени перед Розовым Поросёнком, чтобы как-нибудь ублажить его. И Розовый Поросёнок соизволил наконец приняться за еду, виляя хвостиком и громко чавкая.
У Ослика даже ноги подкосились от негодования:
«Вот до чего можно избаловать Поросёнка! Это просто безобразие!»
Но не успел он это подумать, как дядюшка Франсуа обернулся и, неизвестно за что, огрел Ослика Суковатой Палкой по тощей спине.
Бедный Ослик стерпел и эту обиду. Но он никак не мог понять, почему Суковатая Палка не трогает Розового Поросёнка, когда тот привередничает и отказывается от еды, а всегда колотит ни в чём не повинного Осла.
Кончилось лето, прошла осень, наступила зима.
Дни становились всё короче и короче.
Ослик теперь меньше работал, но и меньше ел. Хоть шерсть у него и отросла немного, пересчитать его рёбра было бы по-прежнему легко. А Розовый Поросёнок теперь уже еле пролезал в дверь — таким он стал большим, круглым, жирным.
Ходил он вразвалку, пыхтел на каждом шагу и то и дело валился набок. Он только и думал о том, чтобы жрать, жрать и жрать, хоть никогда не бывал голоден.
От сытости он даже стал мягкосердечен: иногда он предлагал Ослику доесть то, что оставалось у него в корыте.
— Нужно быть милосердным. Милосердие всегда вознаграждается, — говорил он вздыхая.
Часто дядюшка Франсуа приглашал своих соседей полюбоваться Розовым Поросёнком, и Поросёнок, который давно уже стал большой свиньёй, милостиво позволял похлопывать себя по спине и по бокам. Никто не обращал внимания на бедного Ослика. Даже Сквозняк с каждым днём становился с ним всё холоднее.
— Вот это свинья так свинья! — говорили соседи.
— Она весит не меньше ста восьмидесяти килограммов.
— Да уж, по правде сказать, немало было у нас с ней хлопот. Кормили её лучше собственных детей! — с гордостью говорила Маринетта.
Однажды кто-то из соседей, выходя из хлева, потрепал по шее Ослика и сказал:
— Скоро настанет февраль месяц — единственная пора в году, когда ослом быть лучше, чем свиньёй.
Если вы никогда не слышали, как смеётся свинья, вам нужно было бы в тот вечер побывать в хлеву и послушать, как хохотал Розовый Поросёнок.
— Лучше быть ослом, чем свиньёй — вот что выдумали! Ах, какой вздор! Какой вздор! Ну что может быть смешнее этого? Как тебе это нравится, Ослик? А? Не угодно ли тебе поменяться со мной? — И жирная Свинья покатилась со смеху.
А бедный Ослик стоял в своём углу и думал: «Лучше быть ослом, чем свиньёй»… Что бы это могло значить? Неужели в феврале Свинью заставят работать, а Ослика начнут кормить вкусной похлёбкой?
Свинья заснула в тот вечер в самом счастливом настроении. Ослику же не спалось. Ему казалось, что в его жизни наступают какие-то большие перемены. Если лучше быть ослом, чем свиньёй — значит, ослов будут кормить лучше, чем свиней, и обращаться с ними лучше, чем со свиньями. Тут бедный Ослик размечтался — он уже представил себе, что его перевели из хлева в дом дядюшки Франсуа. Он лежит возле очага, уплетает большие ломти белого хлеба и заедает их целыми пригоршнями золотистого овса.
Всю ночь эти мысли не давали Ослику покоя. Наконец под утро он решил потолковать со своими соседями — степенными и многоопытными Волами. Волы думают так же медленно к основательно, как жуют, и не любят болтать зря. Ослик дважды повторил свой вопрос — сперва он спросил одного Вола, потом услышал наконец звук, похожий на хрип часов, собирающихся пробить.
— Н-да, — промычали Волы в один голос, не переставая жевать, — пусть свинья знает, что вечер, когда ей не дадут есть, предвещает недоброе!
— Что такое? Почему? — спросил Ослик.
— Потом-муу, — ответили братья Волы и уж больше ничего не добавили.
Особы такого веса не любят вдаваться в излишние подробности.
«Ничего не понимаю, — подумал Ослик. — А может быть, и вправду, когда перестанут кормить Свинью, начнут наконец кормить досыта меня?»
В эту ночь Ослику снились чудесные сны.
Пришёл февраль, настала масленица.
В деревне появились ряженые. Девушки переодевались в мужское платье, а парни — в женское.
Многие выворачивали наизнанку свои куртки и шапки и прицепляли себе огромные картонные носы, пахнущие клеем.
Во вторник вечером дядюшка Франсуа вернулся домой навеселе и ни с того ни с сего так избил Ослика, что бедняга не мог ни лечь ни встать целых два дня. А жирная Свинья ещё посмеивалась над ним.
— Послушай-ка, Осёл, что поют люди! — говорила она:
Значит, февраль уже наступил. А разве что-нибудь изменилось? Неужели же ты и теперь ещё веришь, что в феврале лучше быть ослом, чем свиньёй? Спроси-ка об этом свои бока!
Обиженный, что над ним смеются, когда ему больно, Ослик сгоряча сказал Свинье те непонятные слова, которые он слышал от Волов.
— Знай, Свинья, — сказал он, — что вечер, когда тебе не дадут есть, предвещает недоброе!
Свинья только фыркнула в ответ.
В этот же день дядюшка Франсуа зашёл в хлев вместе с каким-то соседом, чтобы поглядеть на Свинью.
— Ну и жирная, ну и жирная! — восхищался сосед.
Он щупал её со всех сторон, и хотя Свинья боялась щекотки, она только жеманно повизгивала и похрюкивала.
— Ну, значит решено, — сказал дядюшка Франсуа, — ждём тебя на праздник Свиньи, сосед. Придёшь?
— Ещё бы не прийти, — ответил сосед. — Уж больно хороша Свинья!
Жирная Свинья даже зажмурилась от удовольствия, услышав, что ей готовят праздник, а Ослик чуть не заплакал.
Этого ещё не хватало! Они собираются чествовать это ленивое и самодовольное животное, которое не работает, а только жрёт, — одним словом, Свинью!
И вот однажды вечером в доме дядюшки Франсуа поднялась суматоха. В установленный час Свинье не подали похлёбки.
В сопровождении Сквозняка, Фонаря и Суковатой Палки вся семья явилась в хлев, чтобы посмотреть на Свинью, но никто не принёс ей на этот раз ни котла, ни чугунка, ни кастрюльки, ни миски, ни чашки, ни даже ложечки похлёбки.
Поделиться книгой: