Место льва

Квентин выхватил у него револьвер и теперь отчаянно палил в огромного зверя, выкрикивая при каждом выстреле: «На! На! На!» Конечно, это было крайним проявлением слабости, полной капитуляцией, открывшей душу Квентина наступлению этого великого бога — ибо сейчас лев выглядел именно богом. Звук выстрелов был таким же бесполезным, какими оказались и пули, и тщетность этой вспышки вызвала у Энтони мгновенный протест.

— Не надо! — крикнул он. — Ты сдаешься. Нельзя так, это не в твоем характере. — Слова помогли Энтони обрести хоть какую-то внутреннюю опору. Что-то происходило, и он должен понять, что именно. Он чувствовал себя так, словно двигался против сильного ветра, он удерживал равновесие инстинктивными силами своего духа, он не сражался с этим могучим воздействием, но удерживал внутреннюю оборону. В предельном напряжении Энтони смутно услышал звук торопливых шагов и понял, что Квентин убежал, но сам не мог пошевельнуться. Теперь он не смог бы помочь уже никому: что-то ужасно давило на него и мешало дышать, но, несмотря на то, что чуждая сила завладела им, он все же стоял, не падал и даже старался подстроиться под ритм движений льва. «Если это внутри меня, я с этим справлюсь», — беззвучно крикнул он самому себе и тут же ощутил возвращение утраченной свободы.

На него обрушились воспоминания. Время сделало шаг назад, и Энтони словно провалился в последний год войны. Он опять сидел в кабине своего истребителя и смотрел вниз на широкую полосу побережья. Только на этот раз под крылом самолета не было заметно ни малейших признаков человеческой деятельности; только лес, равнина, река и гигантские ящеры, медленно воздвигавшиеся из воды. То там, то здесь на мгновение появлялись и исчезали другие огромные твари. Еще одно крылатое существо пронеслось над ним — но на этот раз он успел заметить омерзительную тень, выглядевшую издевательством над ясным небом. Его машина неслась к земле, а он не мог вмешаться в это гибельное движение. Он погружался в доисторический мир; далеко впереди ждала громыхающая пустота, а позади мир стремительно превращался в тот, другой. Был ужасный миг, когда оба мира слились: мамонты и динозавры бродили среди живых изгородей английских полей, и в этом смешанном видении он почувствовал, как машина легко приземлилась, пробежала по полосе и остановилась. Нет, это была не машина, он не вылез из кабины, но почему-то лежал на земле, глубоко вдыхая смесь ужаса, благодарности и спасения. Первые признаки знакомого внутреннего спокойствия помогли пошевелиться. Энтони с удивлением обнаружил, что лежит ничком на краю дороги; он приказал себе собраться и сел.

Не было ни льва, ни Квентина. Энтони поднялся на ноги; вся округа была тиха и безлюдна, только высоко над ним крылатое нечто выписывало круги под палящим солнцем.

Глава шестая

РАЗМЫШЛЕНИЯ ЭНТОНИ

Энтони вернулся в Сметэм другой дорогой. Он очень устал. Но вымотал его не долгий путь, а внутреннее противостояние в борьбе с нечеловеческой силой. Некоторое время он приходил в себя, потом волновался за Квентина. С вершины холма он его так и не увидел, и непонятно было, куда побежал Квентин. Конечно, Энтони слышал, как он убегал… Но ведь могло случиться и так, что Квентин не выдержал встречи с теми силами, которые появились в мире, или правильнее было бы сказать (если Фостер прав), во владение которых переходил внешний мир. Мысль о Фостере напомнила ему о другом: Фостер что-то говорил о тех, кто ненавидел олицетворенные Идеи и пытался убежать от них. По словам Фостера, их преследовали… Ну как такое может быть? Что, вот по этим мирным холмам, по спокойным полям и лугам золотой властелин будет гоняться за обезумевшим от страха Квентином? Квентин испугался, а значит, не смог ни найти себе убежища, ни возвести хоть какое-то препятствие между собой и своей судьбой. Мысли об этом расстраивали Энтони, пока он брел к городу. К сожалению, сейчас ничего нельзя было сделать. Во-первых, он слишком устал, во-вторых, надо посидеть в покое и подумать, что же все-таки случилось там, на холме. В-третьих, Энтони как всегда разрывался между необходимостью выручать Квентина и спасать Дамарис.

Придя домой, он помылся, отдохнул, поел, а затем, почувствовав себя намного лучше, вышел покурить и подумать.

Был еще ранний вечер, неподалеку играли в теннис, но скоро все пойдут обедать. Энтони нашел в тихом уголке раскладной стул, сел, закурил и принялся размышлять. В уме он расположил вопросы по порядку. Всего их набралось шесть.

1. Произошло ли «это» на самом деле?

2. Почему «это» произошло?

3. Что может произойти теперь?

4. Как это может повлиять на Дамарис?

5. Что происходит с Квентином?

6. Что он сам думает предпринять по этому поводу?

На первый вопрос он не потратил и секунды. То, что он видел, было для него настолько же реальным, как и все, что он когда-либо видел. Кроме того, Тиге бросил собирать бабочек, Фостер приходил и говорил с ними, а Квентин убежал — «это» было замешано во всех перечисленных событиях. Если ничего «этого» не было, тогда Квентин прав, и все они вместе сходят с ума. То, что большинство обитателей Сметэма ничего об этом не знало и не поверило бы этому, сейчас не важно. Он мог действовать на основании лишь своего собственного опыта, и его действия должны, настолько, насколько возможно, согласовываться с этим опытом. Значит, «это» произошло. Но почему? Или, говоря иначе, что именно происходило? Здесь у него не было собственной гипотезы и приходилось пользоваться гипотезой Фостера: между миром живых Идей, существующих в своем собственном бытии, и настоящим миром возникла брешь. Тогда получалось, что львица — отсюда, а лев — оттуда? Впрочем, если миры взаимопроникают друг в друга, то в сознании человека то же самое происходит с материальным образом и нематериальной идеей. За этим первым проникновением последовали другие, другие принципы нашли свои символы и овладели ими, немедленно втягивая в себя все символы, которые попадали в зону влияния. Нельзя предугадать, насколько эти проявления будут заметны людям: они с Квентином видели льва, он и Тиге — бабочку. Но Фостер рассказал, как одна женщина, только одна, крикнула, что видит змею, которую сам Фостер не видел. В чем же тогда разница? Размышляя над этим, ему внезапно пришло в голову, что змеи в Англии не так распространены, как бабочки, и что лишь исключительный случай выпустил львицу на деревенскую дорогу. Возможно ли, что эти силы незримы до тех пор, пока не находят свой образ? Незримы, по крайней мере, для обычного глаза? Энтони не мог объяснить, почему именно эта женщина видела именно эту Идею. Не очень поддавались объяснению и овцы, которые продолжали спокойно пастись рядом с пресловутым домом, когда исчезли львица и бабочки. А эти волны, прошедшие поперек дороги сегодня днем? Уверен ли он, что не видел змею? Если длинное извивающееся тело прошло под землей — если земля, как говорится, была пронизана этим змеиным воздействием?.. Приходилось признать, что все это выше его разумения. По сути, оставалась только одна гипотеза: Силы, выпущенные в мир. Так до конца и не поверив в нее, Энтони решил руководствоваться этой сомнительной гипотезой до тех пор, пока не узнает побольше.

Ну а что может произойти теперь? Энтони отбросил окурок и вздохнул. Почему он вечно задает себе эти глупые вопросы? Вечно рассуждаю, подумал он, вечно стараюсь найти модель. Но почему бы и нет? Если Фостер прав, каждый человек — он сам, например, — был как раз моделью этих сил. Ну, пусть это будет не его собственная модель, а, так сказать, общая. Нынешняя общая модель мира на глазах Энтони насильственно превращается в другую модель, возможно лучшую, возможно нет, но в любом случае — в другую. А нынешней модели грозит полное уничтожение, если мир продолжит переход в это другое состояние. Сегодня днем его что-то спасло, но, припомнив свою довольно жалкую борьбу с надвигавшейся силой, он частично осознал приближающуюся опасность. Красота бабочек — одно, но что если эти принципы разрывали на части элементы, из которых создан каждый человек? Человеку, как казалось Энтони, отпущено мало времени. Если Идеи поглощают зверей, как змея Аарона поглотила змей чародеев?.. Интересно, а что еще нам грозит, кроме преобладания какого-то Принципа над своим собственным или другим элементом? Содержался ли этот осознающий себя Принцип — каким бы он ни был — например, в жабе, выпущенной однажды во все дома Египта?[11] А позже, в Кане, не Принцип ли вина вошел в прозрачность воды и овладел ею?[12]«Черт возьми! — подумал Энтони. — Я романтизирую ситуацию, это не имеет ничего общего с происходящим сейчас. Все здесь началось со льва и (если они правы) со змеи. Может, лев и начал все это?»

Энтони охватило возбуждение. Они видели медленно двигавшуюся фигуру льва — а странная волна на дороге прошла почти по его же следу, но в противоположном направлении. Не было ли это местом входа?.. не были ли эти двое стражами другого мира, обитателями сверхъестественного рубежа, что рыщут расширяющимися кругами, пока постепенно не захватят весь мир? И сколько же в таком случае осталось до того, как в их круг попадут Сметэм — и Дамарис?

Он подошел к четвертому вопросу и заставил себя расслабиться, чтобы спокойно его обдумать. Но сердце не хотело снижать ритм, а руки беспокойно блуждали по подлокотникам. Как это повлияет на Дамарис? Он снова попытался увидеть ее такой, какова была она по своей природе — интересно, какая из царственных сил ей больше сродни? «Дамарис, милая моя!» — мысленно воскликнул он и вдруг ощутил сильный страх за нее. Если ее детская непосредственность, интерес, детские заносчивость и эгоизм встретятся с великими Силами — что же сможет стать для нее убежищем? Он хотел помочь ей, хотел задержать приход нового хотя бы до тех пор, пока она не поймет и не сможет встретиться с ним лицом к лицу. Конечно, ему бы хотелось, чтобы они вместе нашли правильный путь в иной мир или из него — да только он и сам пока не очень преуспел на этом поприще. Но она не поймет, она продолжит вдумчиво играть с мертвым отображением идей, с именами и системами, Платоном и Пифагором, Ансельмом и Абеляром, Афинами, Александрией и Парижем, не ведая, что живые существа, за которыми присматривали пророки и святые, уже близко и готовы отомстить ей за себя. «Милая безбожница! — почти простонал Энтони. — Неужели ты не можешь проснуться!» Гностические традиции, средневековые обряды, зоны и архангелы — все это было картами в ее собственной игре. Но она даже не догадывалась, как много за этим стоит. Это не ее вина, это вина ее времени, ее культуры, ее образования — псевдознание, привлекавшее всех ученых, псевдоскептицизм, заражавший всех неученых в век притворства, и она… она тоже лишь притворялась, как и все остальные, в этом потерянном и безумном веке. Ну, значит, он должен что-то сделать.

Но что? Для начала надо пойти и проведать ее. Но что он может сделать для ее безопасности? Отправить в Лондон? Убедить ее будет трудно, а если он попробует и потерпит неудачу, это будет хуже всего. Дамарис все еще держалась на расстоянии, ее чувства к нему сдерживались и управлялись ее чувствами к самой себе. Каким бы неодолимым ни было его влечение, она своей непреклонностью прекрасно отгораживалась от его влияния. Кроме того — Лондон? Если все это будет продолжаться, предположим (на долю секунды), что фантастическая гипотеза Фостера верна, какой тогда толк от Лондона? Рано или поздно Лондон тоже сдастся и окажется во власти больших зверей — ярость волка будет угрожать из Хэмпстеда, терпение черепахи — поджидать между Стритэмом и Ричмондом, а между ними лось и медведь будут пастись и спать, вытесняя человечество, угрожая, охотясь, уничтожая. Он не знал, как быстро идет процесс поглощения — возможно, через неделю золотая грива будет развеваться на Кенсл-Райз над Лондоном. Нет, от Лондона никакого проку. Мысль его поскакала дальше и легко показала, что и от любого другого места толку столько же. Не спасут ни моря, ни горы. И все же если бы он смог убедить ее уехать на несколько дней, это дало бы ему время что-нибудь предпринять. Ему вновь припомнился насмешливый вопрос Фостера: действительно ли он предполагает управлять Силами Творения? Попытаться повернуть, во имя безопасности одной полуобразованной женщины, движение громадных основ всей жизни? Энтони напряженно размышлял, как бы ему закрыть брешь, и это при том, что еще сегодня днем смерть чуть не унесла его самого в потоке встреченного им величия! Это безнадежно, это безумие… и все же надо попытаться.

А ведь есть еще Квентин. Где-то по соседству бродил его несчастный друг — если он еще жив, — и Энтони не хотелось умирать, так и не выяснив, что с ним стало. Правда, есть другой путь — Берринджер! Если это он открыл дорогу здешнему зверинцу, то ведь он может и закрыть? Он или эти его чертовы ученики! Вдруг кто-нибудь из них поможет? Не могут же они все единодушно хотеть, чтобы на них снизошли Архетипы! Уж настолько-то он знает верующих людей. Благочестивые надежды, праведные поступки, общая благосклонность к благожелательной вселенной, это — пожалуйста, но чтобы ничего огорчительного или беспокоящего, никаких мук, никакой тьмы, никакого слишком яркого света. Возможно, ему лучше повидать кого-нибудь из них — опять Фостера, или даже эту мисс Уилмот, или доктора, навещающего Берринджера, жена которого втянула Дамарис (так она ему сказала) в эту проклятую заваруху. Да, а потом уже убеждать Дамарис уехать в Лондон, и тогда искать, наконец, Квентина…

И все время сохранять спокойствие, помнить, что человек предназначен управлять, быть повелителем своей собственной природы, помнить о той власти, что была дана Адаму над всеми животными (как говорят древние сказания), и воспользоваться наконец этой властью над всеми титанами и богами, угрожающими миру.

Энтони вздохнул и встал. «Адам, — подумал он, — Адам. Ну, я такой же сын Адама, как и остальные. Надо прогуляться по саду среди зверей полевых, которых сотворил Господь Бог. Я чувствую себя немного микрокосмом, но если это во мне, пусть другие это знают. Дайте мне возможность управлять ими! Эх, вот если бы была хоть какая-то надежда управлять Дамарис».

Глава седьмая

РЕЛИГИОЗНЫЕ ИЗЫСКАНИЯ

Доктор Рокботэм откинулся на спинку стула и посмотрел на часы. Миссис Рокботэм взглянула на него. Обед только что закончился, через четверть часа он должен быть в своей приемной. Горничная вошла в комнату с карточкой на подносе. Доктор Рокботэм взял ее.

— Энтони Даррент, — прочитал он и вопросительно взглянул на жену.

Она задумалась и покачала головой.

— Нет, — начала она, а затем: — Подожди минутку! Да, я думаю, я вспомнила. Это один из сотрудников моего кузена в «Двух лагерях». Я там его однажды видела.

— Он очень хочет вас видеть, сэр, — сказала горничная.

— Но что ему может быть нужно? — спросил доктор Рокботэм жену. — Элиза, если ты его знаешь, тебе лучше остаться и тоже с ним поговорить. Я не могу сейчас уделить ему много времени, и потом, у меня был тяжелый день. Люди вечно приходят в самое неподходящее время.

Впрочем, ворчал доктор Рокботэм больше для порядка и встретил Энтони довольно доброжелательно.

— Мистер Даррент? Моя жена полагает, что знает вас. Вы сотрудничаете в «Двух лагерях», не так ли? Да, да. Ну, поскольку вы встречались, никакой нужды представляться нет. Пожалуйста, садитесь. Что мы можем для вас сделать, мистер Даррент?

— Прошу меня простить, но у меня, если позволите, только один вопрос — о мистере Берринджере, — сказал Энтони. — Мы в Лондоне слышали, что он очень болен, а он довольно важная личность (это, виновато подумал он, Архетипичная Ложь), вот я и решил зайти поинтересоваться. Он собирался написать для нас серию очерков о… о символизме космических мифов.

Миссис Рокботэм с удовлетворением кивнула.

— Я однажды, по-моему, говорила об этом кузену, — сказала она. — Мне приятно, что он последовал моему совету. Хорошая идея.

Энтони смутился. В будущем, если мир уцелеет, у него будут проблемы.

— Весьма прискорбно, что он болен. Экономка, похоже, не очень в курсе, а поскольку мистер Тиге — я полагаю, вы его знаете — упомянул, что вы его навещаете, то я осмелился…

— Конечно, конечно, — сказал доктор Рокботэм. — Эта известность, а? Знаменитые люди и тому подобное. Ну да. Боюсь, он болен.

— Серьезно? — спросил Энтони.

— О да, серьезно… — доктор задумался. — Я, знаете, опасаюсь, что затронут мозг. Он в более или менее бессознательном состоянии, и конечно, в таких случаях несколько трудно объяснить состояние пациента без специальной терминологии. К нему приставили сиделку, и я внимательно за ним наблюдаю. Если необходимо, я возьму на себя ответственность и приглашу другого специалиста для консультации. Вы не знаете имен или адресов его друзей или поверенного?

— Боюсь, что нет, — ответил Энтони.

— Положение несколько затруднительное, — продолжал доктор Рокботэм. — Его экономка никого не знает; конечно, я еще не просмотрел его документы… если бы я мог с кем-нибудь связаться…

— Если я могу чем-то помочь… — предложил Энтони. — Но я не знаком с мистером Берринджером лично, только понаслышке. — И то, подумал он, всего лишь с позавчерашнего дня. Но сейчас он не собирался вдаваться в подробности.

— Дорогой, — сказала миссис Рокботэм, — возможно, мистер Даррент хотел бы повидать мистера Берринджера.

— Я не думаю, что мистер Даррент чего-нибудь этим добьется, — ответил доктор. — Берринджер без сознания, лежит совершенно неподвижно. Но если, — обратился он к молодому человеку, — вы проявляете участие к больному…

— Я проявляю, — быстро сказал Энтони, — знаете, для меня это такое всеобщее участие… — Смешно, конечно, но не вываливать же на эту пару свой сверхъестественный зверинец. И все же эта женщина должна что-то понять.

— Не знаю, не знаю, — засомневался доктор Рокботэм, — мы, профессионалы, предпочитаем соблюдать осторожность. Впрочем… если вам удобно зайти вместе со мной завтра — около двенадцати?..

— Я буду иметь честь сопровождать вас, — несколько невпопад ответил Энтони. Он не мог сказать, что его так уж радует перспектива посещения этого дома, но честь — это был явный перебор. «Что же такое честь?.. Кто обладает честью? Тот, кто умер в среду».[13] «Не буду ничуть удивлен, если в итоге стану тем, кто умер в среду», — угрюмо подумал он.

— Ну что же, отлично, — сказал доктор, — посмотрим, что нам удастся сделать. Вы меня извините? Мне пора в приемную.

— Не уходите, мистер Даррент, — сказала миссис Рокботэм, когда Энтони встал. — Присядьте и расскажите мне, как идут дела в «Двух лагерях».

Энтони покорно сел и рассказал хозяйке столько, сколько, как он полагал, ей будет полезно знать о нынешнем состоянии журнала. В то же время он попытался подвести разговор как можно ближе к обмороку мистера Берринджера и последнему ежемесячному собранию кружка. Миссис Рокботэм охотно подхватила тему.

— Очень неприятно для мисс Тиге, — сказала она, — хотя, надо сказать, она вела себя превосходно. Такая сдержанная. Конечно, никто не предполагал, что с Дорой Уилмот случится истерика.

— Мисс Уилмот — ваша подруга? — небрежно вставил Энтони.

— Мы вместе занимаемся общественной работой, — признала миссис Рокботэм, — летние праздники, эта научная группа, комитет консерваторов… Я помню, она очень помогла с перепиской во время первых зимних лекций, которые мы устраивали, чтобы развлечь неимущих. Она даже навещала некоторых из них — добрая душа. Но это!..

— Она давно живет в городе? — спросил Энтони.

— Да она родилась здесь, — сказала миссис Рокботэм. — Живет в белом доме на углу рыночной площади — вы наверняка его видели. Сразу за книготорговцем Мартином — его помощник тоже из нашего кружка. Полагаю, его пригласил мистер Берринджер, хотя, конечно, он едва ли принадлежит к тому же социальному слою, что и большинство из нас.

— Возможно, мистер Берринджер думал, что изучение мира Идей… — Энтони закончил предложение неопределенным жестом.

— Несомненно, — ответила миссис Рокботэм. — Хотя лично я всегда считала, что будет лучше и проще, если подобное будет стремиться к подобному. Просто отвлекаешься, если человек рядом с тобой стучит вставными зубами или кряхтит, когда поднимается со стула.

— Возможно, это говорит о том, что мы и сами не слишком далеко продвинулись, — высказал осторожное предположение Энтони.

Миссис Рокботэм покачала головой.

— Это всегда было так, — сказала она, — и я сама поняла, что не могу как следует сосредоточиться, если мистер Берринджер, например, неделю не брился. Не вижу ни малейшего смысла притворяться, что это не так.

— А этот молодой человек — как, вы сказали, его зовут? — тогда тоже был небрит? — поинтересовался Энтони.

— Ричардсон! Да, конечно, но я его просто для примера вспомнила, — сказала дама. — Я вас не задерживаю?..

Энтони встал, изобразив на лице твердую решимость немедленно отправиться по делам.

— Если увидите мисс Тиге, скажите ей, пожалуйста, что я все еще сгораю со стыда.

— Я уверен, что мисс Тиге не хотела бы ничего подобного, — вежливо соврал Энтони, и, лелея два кусочка информации, откланялся. Очень кстати, что следующие два его адресата находились почти рядом.

Он осторожно заглянул в книжный магазин. Приятный пожилой джентльмен показывал детские книги двум дамам, высокий худой юноша ставил другие книги на полки. Энтони решил, что первый — это мистер Мартин, а второй — как раз Ричардсон. Он решительно вошел и направился прямо к юноше. Тот выжидательно повернулся ему навстречу.

— У вас, случайно, нет издания трактата святого Игнатия против гностиков? — спросил Энтони низким голосом.

Молодой продавец бросил на него серьезный взгляд.

— Если и есть, то, боюсь, не для продажи, — сказал он. — Равно как, если уж об этом зашла речь, и трактаты гностиков против святого Игнатия.

— Жаль, — ответил Энтони. — Вы мистер Ричардсон?

— Да, — кивнул тот.

— Тогда я извиняюсь и все такое, но мне бы очень хотелось поговорить с вами о современном гностицизме или о том, что кажется его эквивалентом, — быстро сказал Энтони. — Если не возражаете. Уверяю вас, я настроен совершенно серьезно — хотя и пришел от миссис Рокботэм. Не могли бы вы уделить мне немного времени?

— Сейчас не очень удобно, — сказал Ричардсон. — Но если бы вы зашли ко мне около половины десятого, я был бы рад обсудить с вами что угодно.

— Ну, это слишком много, — пробормотал Энтони. — Тогда в полдесятого? Ну что ж, спасибо.

— Усадьба «На отшибе», 17, — сказал Ричардсон. — Это не больше десяти минут отсюда. Вдоль этой улицы, второй поворот направо, а затем третий налево. Нет, боюсь, у нас этого нет, — это Ричардсон говорил уже для мистера Мартина, проводившего своих покупательниц и решившего выяснить, что нужно молодому господину.

— Тогда, — сказал Энтони, торопливо оглядываясь, — я возьму вот это. — Он взял с первой попавшейся полки уцененный томик под названием «Возлюбленные королей: жизнеописания семи красивых женщин от Аньес Сорель до миссис Фицгерберт».[14] — Не очень-то это современно, — добавил он довольно мрачно, когда брал сдачу.

— Зато интересно с точки зрения морали дома Виндзоров… — сказал Ричардсон, с поклоном провожая его.

Раздраженно сунув книгу под мышку, Энтони направился на поиски дома мисс Уилмот, каковой обнаружил в нескольких шагах от магазина. Он позвонил и огляделся, нельзя ли как-то избавиться от «Возлюбленных королей», но фонари горели слишком ярко, а прохожих было слишком много. Поэтому он все еще держал книгу в руках, когда назвал свое имя горничной и спросил, не может ли мисс Уилмот его принять.

— Это насчет мистера Берринджера, — добавил он, подумав, что это, вероятно, привлечет ее внимание.

Горничная вскоре вернулась и пригласила его. Он вошел в маленькую, аккуратно обставленную комнату и увидел не только женщину, сидящую около окна, как он полагал, мисс Уилмот, но и мужчину, стоящего около нее, в котором он признал мистера Фостера. Энтони церемонно поклонился обоим.

— Пожалуйста, садитесь, мистер Даррент, — пригласила женщина.

Энтони сел и задумчиво посмотрел на мистера Фостера, чье неожиданное присутствие, как он считал, могло помешать его задаче. Теперь прикидываться не имело смысла, надо было перестраивать линию поведения.

— Как мило, что вы согласились меня принять, мисс Уилмот, — начал он. — Я полагаю, мистер Фостер сказал вам, что именно привело меня к вам. Мне хотелось бы понять две вещи: во-первых, что случилось с мистером Берринджером, а во-вторых, что случилось в среду вечером.

Пока говорил, он не сводил глаз с мисс Уилмот и вдруг понял, что она представляет собой не совсем то, что он ожидал. Да и Фостер, подумал он тут же, тоже выглядит иначе. В нем заметно было что-то более решительное — почти жестокое, — чем раньше, во взгляде Фостера Энтони почудился чуть ли не надменный гнев… вот только по какому поводу? Женщина его озадачила: она как-то странно подобралась в кресле — глаза полузакрыты — голова то и дело слегка покачивается. Ничего общего с «простым добрым» созданием, которое восхваляла миссис Рокботэм.

Мисс Уилмот спросила:

— Но что мы можем сказать вам, мистер Даррент? — и ему почудилось, что в вопросе затаилась насмешка.

— И почему мы должны говорить вам, мистер Даррент? — в тон ей спросил Фостер.

Энтони, сидя в кресле примерно на равном расстоянии от обоих, ответил:

— Ну, хотя бы потому, что вопрос, который мы хотим обсудить, становится слишком важным для всех.

— О! — иронично воскликнул Фостер. — Вы теперь так думаете, да?

— А я никогда иначе и не думал, — ответил Энтони. — Но теперь я более склонен принять вашу гипотезу, чем раньше.

— Гипотезу! — прорычал Фостер, и одновременно мисс Уилмот тихонько засмеялась. Энтони не понял, что могло ее развеселить. Ему показалось, что смеялись над ним, вполне возможно, он этого заслуживал. Поэтому он сказал, немного более резко, чем хотел:

— Но у меня есть и собственная гипотеза.

— И какова же она? — мягко спросила мисс Уилмот.

— Я полагаю, — ответил Энтони, глядя на нее в упор, — что могу попытаться противостоять вторжению.

— Но если они в вас самом, как же вы это сделаете? — спросила она, слегка поводя головой. — Вы что же, собираетесь бороться сами против себя? Без нас вы не можете существовать, и если вы станете бороться против нас, что победит? Вы уверены, что у вас нет ничего, что мы не могли бы отнять? Я думаю, вы недалеко ушли в своих исследованиях, мистер Даррент, вам было бы разумнее ос-с-становиться.

В сумерках последнее слово невообразимо затянулось; звук отразился от стен, как будто вся комната заполнилась шипящими звуками. Но шипение потерялось в глубоком голосе, которым Фостер, теперь кажущийся горбатой тенью на фоне светлого окна, сказал:

— Ну что ж, это весьма разумно.

Энтони вскочил.

— Что вы хотите этим сказать? — с трудом сдерживаясь, чтобы не сказать лишнего, произнес Энтони.