Некромантисса

— Ты умеешь вязать. Связала себе и Анне отличные шарфы. Что будет, если ты начнёшь вытаскивать нитки из полотна и тянуть из в разные стороны?

Геллена пожимает плечами.

— Всё испортится. Станет косо. Можно поправить, но совсем хорошо уже не будет.

— Примерно это и делают ведьмы. Они хватают нитки и тянут их в разные стороны, чтобы полотно перекосилось и стало таким, как они хотят. Можно пытаться исправить то, что они натворят, но совсем хорошо уже никогда не будет. Поэтому я и прошу, Гелле, опасайся ведьм и не пробуй ведьмовство.

Геллена нахмуривается. Сжимает и разжимает кулачки.

— Я не буду, — говорит она наконец. Лореаса не успевает вздохнуть с облегчением, когда Геллена спрашивает:

— А откуда взялись ведьмы? Как они появились?

— Это долгая история, — говорит Лореаса, и на лице её написано, что она совсем не хочет рассказывать. Но тут подаёт голос Кодор.

— Я тоже хочу услышать, — говорит он. — Я не знаю этой истории. Даже не знал, что такая есть! Поведай её нам, Лоре, пожалуйста.

— И мы не знаем, — вдруг удивлённо говорит Лореана. Мать бросает ей грозный взгляд, но время упущено: уже вся семья смотрит на Лореасу с надеждой.

«Как же, — досадливо думает некромантисса, — занятная история ввечеру, чего же ещё желать! Ах я дурочка, не додумалась иначе повести разговор…» Отказываться поздно, остаётся только умалчивать о главном. Несколько минут Лореаса размышляет, как и о чём следует умолчать. Её слов ждут с наивными улыбками. Даже близнецы рассчитывают, что услышат просто сказку о старых временах. Лореаса готова ругаться — но и это неразумно, нельзя, чтобы дочери и падчерица слишком серьёзно отнеслись к легенде, упаси Дева, чтобы они начали доискиваться правды, спрашивать, сопоставлять…

— Все, что мы видим вокруг, — начинает Лореаса, — и сами мы — сон, который придумала и спела Дева Сновидений. Я уже сказала: Дев много. Каждая из них поёт часть мира…

И тембр голоса Лореасы изменяется.

Вместе с ним изменяется ритм её речи, он подчиняет себе все движения её тела — дрожь пальцев, биение сердца, глубину дыхания. Вслед за телом и душой певицы волшебная песнь пронизает и покоряет всех, кто её слышит — даже огонь камина, даже камень и дерево, из которых построен дом, даже снег за стенами дома и землю, спящую под покровом снега. Много лет пройдёт, прежде чем дочери Лореасы прикоснутся к этой науке, ибо это последняя, самая последняя ступень перед попыткой запеть Сон Жизни…

Лореаса поёт Сон Сказок.

Она поёт про то, что Девы Сновидений знают друг друга. Взоры каждой Девы могут проникать в души и замыслы других Дев до самого донышка.

В незапамятные времена Девы собрались вместе, чтобы установить начальный тон пения: тот великий Звук, который собирает мир воедино. Они быстро пришли к согласию, потому что у них не было повода для распри. В ту пору в замыслах их не было ничего похожего на ведьмовство. Живые существа могли причинить зло другим живым, зло мог изведать и принести в мир каждый, но никому не под силу было исказить мелодию мира, которая пела, что зло уходит, а добро остаётся.

Согласившись, Девы улыбнулись друг другу и приготовились петь Сон Жизни, полный неизречённого света, несказанной красоты и неописуемого величия.

В этот миг, нарушив все замыслы и законы, родилось Вечное зло.

Никто не задаёт Лореасе вопросов. Устремлённые на неё взгляды внимчивы и светлы, но в них нет ни единой мысли, и не появится, пока не завершится Сон Сказок. Для того она и запела, вызвав к жизни самое могучее колдовство некромантисс, — пусть не будет вопросов!

Не надо лишних вопросов.

…Вечное зло родилось по вине одной из Дев. До поры оно оставалось тайной, — незначительным, малым секретом, словно пятнышко ржавчины на металле или единственный рожок спорыньи в хлебном поле. Но нельзя было скрывать его долго: все усилия сдержать его делали его только сильней.

Дева Сновидений влюбилась.

Она не узнала счастья в любви, и горе подогревало сжигавший её огонь. Но вовсе не горе её было самой большой бедой.

Истина в том, что Дева Сновидений должна любить только сны, которые она создаёт. Любить их всем своим существом, жарче и крепче, чем что бы то ни было — иначе им не обрести плоть и не стать Снами Жизни.

А Дева изведала другую любовь… Чувство её разгоралось, поглощало её целиком, и Дева не могла думать ни о чём больше. Она стала постепенно забывать своё царство. Сначала — самые отдалённые уголки, пустыри, бурьян, глухомань; потом ненаселённые горы, леса и озёра; потом — возделанные поля и исхоженные дороги…

То, о чём забывает Дева, отходит в области смерти.

Мир начал разрушаться.

Раньше или позже, несчастная поняла, что происходит. Ужас и раскаяние охватили её. Но она ничего не могла сделать. Она была беспомощна перед своей любовью и бессильна что-либо исправить, а рождённый ею мир умирал у неё на глазах. Тогда, в отчаянии, она взмолилась к Величайшей Любви, источнику всего сущего. Дева просила освободить её от чувства, которое губило её и её Сновидения.

Но даже Богиня не могла убить любовь, так как сама была ею. Она лишь извлекла её из сердца Девы и поместила её в замкнутое пространство. Вместе с нею Богиня извлекла горе, отчаяние, ужас и смертную вину — всё страдание, которое причинила Деве любовь.

Это страдание превратилось в непроницаемые Стены Кошмара.

Тот, кто прикасался к ним, немедленно пробуждался в смерть — но не уходил в Явь, а оставался на перепутье между мирами.

Так возникла Страна мёртвых. Вернее было бы назвать её Страной тоскующих призраков. Обычные умершие мирно продолжают свой путь в Явь, — а вокруг Стен Кошмара пролегли мрачные бессветные области, откуда не было спасения и где несчастные медленно превращались в злых духов.

Чтобы обезопасить живых, Дева вырастила необъятный Королевский Лес. Она погребла свою любовь в её ужасном гробу в самом сердце Леса, в торфе непроходимой топи.

С незапамятных времён обязанность Королевских Лесничих — следить за Лесом, убивать воплотившиеся кошмары и зверей, заражённых злом. Бесплотные же кошмары, зловонные выдохи чёрной топи, развеивают некромантиссы.

Но болезненный, искажённый росток Яви не увянет в глубине залесных болот. Он вечен, потому что он сродни источнику всего сущего. Он как родник мёртвой воды. Он навевает спящим страшные сны и рождает среди людей ведьм…

Медленно, медленно затихает мелодия Сна Сказок.

Лореаса откидывается на спинку кресла и закрывает глаза. Она чувствует глубокий, всеобъемлющий покой, тело её расслаблено, но когда она пытается взяться за спицы, то находит, что пальцы у неё дрожат. Это понятно. Ей пора в постель. Сегодня она больше не сможет даже вязать.

Она дремлет, пока семья её пробуждается от очарования Сна. Слышно, как завороженно ахает Геллена, как изумлённо покряхтывает Кодор. «Как это страшно грустно», — говорит Лореана, и Лореада отзывается: «Как это страшно».

Сейчас они начнут задавать вопросы. Это будут простые вопросы, на них можно ответить. Но сил у Лореасы уже нет. Ей хочется подремать ещё хотя бы несколько секунд, но пора подниматься и всех отсылать в постель…

Лореаса встаёт. Поначалу она даже не может заставить себя открыть глаза. Но голос её твёрд и решимость непреклонна, когда она говорит:

— Всё, дорогие мои. Нам пора спать.

— Но мама…

— Мама Лореаса, а кого Дева…

— Но почему Величайшая Любовь…

— Нет, нет, нет! — строго повторяет она. Сейчас она готова даже прикрикнуть на непослушных дочерей. — Пора спать.

На помощь приходит Кодор.

— Достаточно, милые, — говорит он. — Не видите разве: мама устала? Все вопросы завтра.

Девушки одновременно фыркают. Но добрый их отец всё же Королевский Лесничий и однажды взял в жёны некромантиссу. Доброта его куда как далека от слабости. Его слово — закон.

Кодор подходит к Лореасе и подхватывает её, обнимая за талию. Лореаса с облегчением кладёт голову ему на плечо.

Он бы и на руках отнёс её в спальню, вызвав тем самым безмолвное восхищение дочерей. Но Лореаса не забывает про его больную спину. «Поздновато Кодору для таких трюков», — думает она с нежностью и по пути только опирается на его руку.

Кодор помогает ей раздеться и лечь. В супружеской спальне горит единственная свеча. Он задувает свечу и ложится, находит под жарким волчьим одеялом ледяную руку некромантиссы. Лореаса сжимает его пальцы. Так они лежат в тишине, пока кровь колдуньи не становится тёплой. Жёлтая, сырная Луна смотрит в щель между занавесок.

Лореаса надеялась, что уснёт быстро, но всё что-то не получается. Она смотрит в белёный потолок и окликает свои сны — простые, непевучие, глубокие, как гнездо из чёрного пуха. Сны бродят одаль и приближаются медленно, медленно…

Кодор тоже не спит, заодно с женой. Немного поразмыслив, он спрашивает наугад:

— А всё же, Лоре, кому мы обязаны появлением Леса? И ведьм, и Стен Кошмара, и Страны мёртвых? Кого полюбила Дева?

Лореаса тихо усмехается.

— А сам ты как думаешь?

Кодор похмыкивает.

— Наверно, прекрасного молодого короля, — предполагает он. — Или отважного рыцаря. А может, мудрого учёного?

«Старый романтик», — с нежностью думает Лореаса, но лицо её быстро омрачается печалью.

— Нет, — отвечает она со вздохом. — Эта песня совсем о другом.

— О чём же?

— Я расскажу. Но обещай, что не станешь передавать кому бы то ни было. Дева простит нам тайну на двоих, но не простит её разглашения. Её немилость падёт на весь город.

Озадаченный Кодор приподнимается и заглядывает в лицо жены. Лореаса очень, очень спокойна. Она не шутит.

— Обещаю, — кивает муж. — Расскажи мне, Лоре. Я давно уже взрослый мальчик.

Лореаса вздыхает и смотрит на прозрачные лунные пальцы, пробирающиеся из-за занавеси. Тем временем Кодор усаживается в постели, взбивает подушку и пристраивает её у себя за спиной.

— Дева несчастна в любви, — говорит Лореаса. — А теперь, коли ты стар и мудр, ответь: есть ли на свете такой человек, который может пренебречь Девой Сновидений?

Кодор хмурится.

— Возможно, у него уже была любимая невеста или жена…

Лореаса усмехается.

— Кодор, ум Девы порождает все, чем мы живы. Как поётся в молитвах: «руды и воды, травы и древа, рыбу и гада, зверя и птицу; солнце и звёзды, ярость и нежность, войны и песни…» И рыцарь твой, и его невеста, и их любовь для Девы были бы только её видением, полностью ей подвластным.

— Тогда я не понимаю. Как можно безответно влюбиться в собственное видение?

— Не в видение.

— Но… — начинает Кодор.

И вдруг умолкает. Несколько минут он остаётся недвижим. Людская женщина заподозрила бы, что старый муж уснул сидя. Лореаса не смотрит на него, но чувствует, как течёт и вздымается его мысль, как рождается под нею догадка.

— Что есть реального для Девы? — наконец произносит Кодор; он размышляет вслух, и Лореаса не отвечает. — Величайшая Любовь в небе, Смертная Явь на земле, начальный тон песни, соединяющий миры, и другие Девы Сновидений…

И приходит молчание.

— Да, — говорит Лореаса наконец. — Это так. Она полюбила другую Деву.

Лесничий озадаченно покачивает головой. Снова вздохнув, Лореаса приподнимается и целует мужа.

— А я любила тебя, Кодор. Поэтому теперь я всего лишь некромантисса.

— Ну вот, — огорчается Кодор, — выходит, это я виноват.

Лореаса смеётся.

— Я ни о чём не жалею. Не волнуйся об этом. Но я думаю о дочерях, — она слегка прикусывает губу и размышляет несколько мгновений. Потом продолжает: — Однажды Лореана и Лореада попытаются стать Девами Сновидений. И я не верю, что у них получится. Мне больно и стыдно оттого, ведь я мать, как я могу не верить в силы своих детей, но… мне кажется, что я желаю им повторения своей судьбы. Возлюбленных, детей и вечеров перед камином, а не вечных сновидений во имя Величайшей Любви… Есть ли в этом добро? Может, и нет.

— Ох, — только и отвечает Кодор и заворачивается в одеяло.

Подумав, он прибавляет:

— Но если весь наш мир поделен между Девами, где же им найдётся место? Неужели Девы могут сражаться друг с другом?

Лореаса грустно улыбается.

— Когда появляется новая Дева, мир становится больше… Впрочем, хватит на сегодня сказок. Давай спать. Ты увидишь сон. Все, кто впервые слышит эту историю, его видят.

Кодор ложится и обнимает жену. Они засыпают, держась за руки.

Лореаса тоже видит этот сон — не свой, колыбельный и тёмный, а яркий, ошеломляющий сон Кодора.

На скале, возвышаясь над штормовым морем, под вихрями ледяных брызг стоит Дева. Рваные тучи стремительно проносятся над её головой. Свистит могучий, жестокий ветер, губитель мореходов и кораблей. Дева Сновидений облачена в одежды из алой парчи. Ветер так силён, что тяжелая парча летит по нему, словно шёлк. Смоляные кудри Девы развеваются, дико сверкают её глаза. Она поёт Сон Жизни, но нельзя различить звуки женского голоса — лишь голоса скал и туч, ветра и океана.

Огромный дракон мчится на зов Девы. Чешуя его цвета запёкшейся крови, крылья свинцово блестят, а глаза изумрудные. Подлетев, он прижимается к скале, цепляясь за неё стальными когтями, и Дева ступает ему на темя. Дракон поднимает её и уносит. Она стоит на его голове недвижимо, будто вросла в неё. Издалека она кажется огромным рубином в его короне.

Навстречу им сквозь смерчи и грозы стремится другой дракон. Тот, второй — светло-золотого цвета и блещет как солнце. У него нет крыльев. В воздухе его держат мудрость и волшебство. Он похож не на ящера, а на угря. На его гибкой шее сидит хозяйка.

Вторая Дева одета в тончайший шёлк, но под ветром он неподвижен, словно тяжелая парча. Глаза Девы раскосы и непроницаемо-темны, как камни-гематиты. Узкое лицо излучает глубокий покой. Волосы её собраны в тугую прическу и пронизаны золотыми шпильками. На кончиках шпилек сидят бабочки.

Разбиваются смерчи о цитадель тишины.