1759. Год завоевания Британией мирового господства

Конечно, огромное число воинов присоединилось к Монкальму в начале лета 1757 г. По меньшей мере, 2 000 индейцев присоединились к французским войскам, численность которых составляла 6 000 солдат. Среди них были индейцы племен миами и делавэров, которые пришли из Огайо, племя оттава с верховий озера Мичиган, оджибве с Верхнего озера, меномини и потаватоми из нижнего Мичигана, виннебаго из Висконсина, саукс и фокс с еще более дальнего запада. Всего были представлены тридцать три племени.

Тщательный анализ показывает явный разрыв между языческими народностями (потаватоми, оджибве, оттава, минго и шавахои) и номинально католическими племенами (каугнавага, гуронами, абенаками). Численность воинов из племен, принявших христианство, составляла более 800, а язычников — около 1 000 человек.

Это была передовая колонна, которую Монкальм использовал против осажденного форта Уильям-Генри, который защищали 1 500 солдат под командованием полковника-лейтенанта Монро. Эпизод увековечил Фенимор Купер в романе «Последний из могикан». Монро почувствовал вкус грядущих событий после того, как отправил в разведку отряд, который попал в засаду индейцев и понес потери (дюжины солдат были убиты или взяты в плен). Но положение усугубили немыслимые приказы, полученные Монро от генерала Уэбба, который требовал твердо держаться. Но возможность поступить так исключалась из-за вывода части сил в форт Эдуард. К концу июля 1757 г. численность гарнизона форта Уильям-Генри сократилась до 1 100 солдат, имелось небольшое количество матросов, шестьдесят плотников и восемьдесят женщин и детей.

Монро понимал: если французы окажутся в пределах досягаемости артиллерии до форта Уильям-Генри, то смогут разнести его в куски, словно курятник. А он ничего не сможет сделать, чтобы предотвратить сокращение расстояния противником. Между тем Уэбб, опасаясь оставить форт Эдуард недостаточно защищенным, отправил 1 000 солдат для подкрепления Монро (служащих регулярных войск среди них было всего 200 человек).

Монкальм продолжал непрерывную осаду форта, усиливая ее. 3 августа велись ожесточенные бои. День начался с того, что французы отрезали дорогу к форту Эдуард, затем защитников беспощадно обстреляли снайперы из индейцев. Находясь в отчаянном положении, Монро отправил к Уэббу курьера, чтобы предупредить: несмотря на хорошую оборону форта, он не сможет выдержать длительную осаду, поэтому просит генерала о помощи. Угрюмый Уэбб решил, что он сам находится под угрозой и не может даже подумать об оказании помощи форту Уильям-Генри, пока, в свою очередь, ни получит подкрепление из Нью-Йорка и Новой Англии.

Неизбежного конца не пришлось долго ждать. Французы открыли огонь из пушек и гаубиц. Вскоре непрерывный артиллерийский обстрел сломал боевой дух защитников. 9 августа Монро сдался, заручившись твердым обещанием, гарантировавшим безопасный отход в форт Эдуард и исключавшим возможный удар и репрессии. Опасаясь повторения кровавой бойни в Освего, Монкальм созвал всех союзников-индейцев и строго предупредил их, чтобы они не препятствовали уходу англо-американцев. Индейцы вежливо выслушали его, но, к сожалению, не услышали то, что он говорил. Да разве они могли услышать?! По их собственным представлениям, они участвовали в военной кампании Монкальма, чтобы получить шанс грабежа, захвата трофеев и снятия скальпов. Если им отказывали в том, то имелся ли вообще смысл принимать участие в войне?

Поэтому, как только 10 августа капитулировавший гарнизон начал отход по дороге на форт Эдуард, абенаки и индейцы из других племен напали на войска. Последовала кровавая бойня. К тому времени, когда Монкальму удалось восстановить порядок, кровожадные индейцы уже убили 185 человек, еще 500 захватили в качестве рабов или пленников.

Расплачиваясь крупными денежными суммами, Монкальм смог выкупить около 200 пленных, но более 200 человек никто больше никогда не видел. Они погибли от болезней, были зарублены томагавками или просто поглощены племенами.

Но с крупномасштабной точки зрения в военной кампании 1757 г. победителей не оказалось. Индейцы слишком поздно поняли, что британцы и американцы в форте Уильям-Генри болели оспой, и что они сами заразились. Монкальм остановил наступление в результате ужасного урожая в этом году, он не стал осаждать форт Эдуард, а ушел в форт Карильон. Лоудон не смог завершить осаду Луисбурга до наступления зимы. Пытаясь сохранить лицо, он совершил дерзкую атаку на форт Карильон (известный британцам как Тикондерога). Она была преждевременно прервана снегом и льдом. А затем британцы потерпели полный крах в результате мятежей и пассивного сопротивления американцев, протестующих против энергичной вербовки в армию.

Новый лондонский премьер-министр де-факто Уильям Питт потерял терпение с Лоудоном и уволил его. До 1757 г. Протеже Камберленда был неприступен, но сам герцог впал в том году в немилость после своих военных поражений в Германии, поэтому ничем не смог ему помочь.

Питт немедленно резко изменил непопулярную в Северной Америке политику Лоудона. Вместо того чтобы вызывать антагонизм у колонистов Северной Америки, он планировал сделать из них партнеров в разгроме французов, развивая патриотизм и стремление к созданию империи в тандеме с колониальной нравственной атмосферой и культурой.

Если 1757 год в Северной Америке был годом французов, то к концу 1758 года фортуна отвернулась от них. Они оказались на грани разгрома. Стратегия Питта в том году отличалась энергичностью, разумностью и беспощадностью. И она завоевала превосходство англо-американцев и по численности, и по ресурсам.

Питт начал с прозаического назначения — просто повысил заместителя Лоудона генерала Джеймса Аберкромби, названного одним историком «толстым, суетливым, ленивым», назначив его на пост главнокомандующего. Но при проведении генеральной линии Питт проявил большее чутье. После хорошо спланированной экспедиции, которая, в конце концов, закончилась взятием Луисбурга, он намеривался развернуть наступление на реку Св. Лаврентия в Квебеке и на Монреаль. Второй удар в этой военной кампании предполагал наступление по коридору озера Шамплейн с захватом по пути фортов Дюкень, Карильон и Сент-Фредерик.

Питт обратился к ветерану фельдмаршалу лорду Лигоньеру с просьбой порекомендовать четырех человек для выполнения этой двойной задачи. Для удара по Луисбургу и реке Св. Лаврентия он порекомендовал двух человек — бывших полковников, недавно повышенных в звании: генерала Джеффри Амхёрста и подающего надежды молодого генерал-майора Джеймса Вульфа в качестве его заместителя. Оба военных имели опыт работы в снабжении и в логистике. Для наступления на форты, расположенные на озерах, он остановился на Джоне Форбсе, назначив его заместителем виконта Джорджа Хау.

Разница в численности двух соперников была поразительная. Общая численность населения Канады равнялась 75 000 человек, из которой, напрягая все силы, Монкальм смог выставить на поле битвы максимально 25 000 солдат. По сравнению с этим (даже исключая матросов, морскую пехоту, маркитантов и нестроевых военнослужащих) англо-американцы имели под ружьем пятидесятитысячную армию. Аберкромби предполагал направить 25 000 человек только для военной кампании в фортах, а Амхёрст имел 14 000 солдат для захвата Луисбурга и контроля над рекой Св. Лаврентия.

И все это происходило в то время, когда вражда между Монкальмом и Водрейлем дошла до предела. Но мы должны учитывать множество факторов при оценке франко-британской борьбы за Северную Америку. Прежде всего, это проблемы логистики и интендантства, не говоря о погоде, которая ограничивала сезон проведения военной кампании не более чем четырьмя летними месяцами. Французы, как обороняющиеся, оперировали на внутренних линиях. Большой перевес обеспечивала превосходящая способность ориентироваться в лесу, характерная для французских канадских регулярных войск, сражающихся за свои дома, по сравнению с недовольными солдатами, часто завербованными насильно. Таков редкий случай, который очень ясно демонстрирует точку зрения Макиавелли на превосходство гражданского ополчения над наемной армией.

Но важнее всего были чисто географические факторы, о которых генерал фон Мольтке сделал свое знаменитое высказывание, заявив, что они составляют три четверти военной науки. Канада укреплена природными неприступными валами и внешними препятствиями в виде густых лесов и огромных рек с быстрым течением. Часто реки завалены упавшими гигантскими деревьями, они имеют отвесные водопады. Есть в Канаде и зыбучие пески, поглощающие людей, и высоких горы. Все это предоставляет множество решающих преимуществ защитникам. Непрерывные водные пути сообщения из Луисбурга до Великих озер по реке Св. Лаврентия обеспечивали французским вооруженным силам возможность быстрого продвижения, гарантируя им локальное превосходство. Часто проблема медленно перемещающейся британской армии, обремененной багажом и артиллерией, заключалась скорее в том, чтобы найти французов, а в победе над ними.

Еще одним фактором, мешающим британцам, стало то, что в ходе наступления им постоянно приходилось оставлять за собой гарнизоны для фортов и блокгаузов, а помимо этого — для полиции на всей границе от Новой Шотландии до Южной Каролины. Если британцы столкнулись бы с такой проблемой через двадцать лет в американской Войне за независимость, то они могли бы сломаться от прилагаемых усилий.

Поэтому очень часто французы выдвигали на решительное сражение вооруженные силы, приблизительно равные войскам противника, которые на бумаге имели огромное превосходство в ресурсах. Этим объясняются (если мы исключим битву при Мононгахела, которая в действительности была сражением между британцами и индейцами) победы французов в период с 1755 по 1759 гг. в пяти из десяти крупных битв.

Возможно, сказано недостаточно хвалебных слов в адрес Монкальма и его когорт, проявивших непоколебимый боевой дух в боях за свой угол, о которых родина-мать фактически забыла. В течение 1758 г. французы сражались ожесточенно. 8 июля британцев, пытавшихся взять форт Карильон, разбили наголову. Противник понес тяжелые потери, а Хау номер два был рано убит в военной кампании.

Но постепенно начинало сказываться превосходство по численности и ресурсам. Амхёрст и Вульф взяли Луисбург 26 июля. Триумф был омрачен зверствами, когда Амхёрст спустил с привязи нерегулярные силы (как американские колониальные войска, так и элитную группу, созданную для борьбы с мятежниками, известную как «рейнджеры Роджерса»). Им разрешили убивать всех индейцев, которых они смогут найти.

Когда французы сдались в Луисбурге, Амхёрст отказался предоставить им обычные воинские почести, обосновав это тем, что обязательство Монкальма в форте Уильям-Генри в предшествующем году не было выполнено, так как французский командующий не смог проконтролировать своих индейцев. Так что зверства в Луисбурге стали частично возмездием за предшествующий год, а частично — системой террора, предназначенной, чтобы отбить у всех племен охоту сражаться на стороне французов.

Политика устрашения индейцев оказалась, но в ней главную роль сыграли другие факторы, а не простой террор. Одна из выдающихся особенностей 1758 г. заключалась в том, как просто растворились легионы туземных воинов, которые выступали на стороне французов в предшествующем году. Индейцы обвиняли своих французских союзников в эпидемии оспы, которая опустошила их деревни после падения форта Уильям-Генри.

Они также разочаровались во французах, поскольку больше не могли получить богатой добычи в сражениях в их рядах.

Во французской армии в это время наблюдался огромный дефицит продовольствия и другого снабжения. Это частично объяснялось тем, что экономика Канады была подорвана потребностями тяжелого военного времени, а частично — очень плохим урожаем в прошлом году и британской военно-морской блокадой. Но, вероятно, самую важную роль сыграл здесь коррумпированный режим под председательством Биго.

Тидиускунг и индейцы Огайо покинули французов и присоединились к британцам. Этот вождь стал ключевой фигурой на конференции в Истоне, состоявшейся в октябре 1758 г., на которой власти Пенсильвании свернули с пути примирения с туземными американцами. Все земли от приобретенного Олбани западнее реки Аллегейни официально возвращали ирокезам. Тидиускунг заявил об Онондага, как о верховном владыке; номинально признали контроль ирокезов над провинцией Огайо. Во время формального заключения Истонского договора 25–26 октября вождь Пискветомен подписал мирное соглашение по поручению западных индейцев из племени делавэров и других племен Огайо. Они знали, что не делают никаких уступок, что на самом деле они (а не ирокезы) — истинная сила в Огайо.

Даже после того как французы обнаружили, что индейские союзники кинули их, вражда и разлад в отношениях все обострялись. В 1758 г. Водрейль и Монкальм фактически вцепились в горло друг друга. Когда 23 июня Монкальм покидал Монреаль, отправляясь на театр военных действий на озере Шамплейн, он получил «нелепые» инструкции от генерал-губернатора. Там ему советовали «не подвергаться опасности, если у него не будет поддержки со стороны огромной численности индейцев, чтобы не скомпрометировать себя».

Монкальм сухо ответил на это послание, а через две недели, после поражения британцев в Тикондерога, отправил еще более сдержанное письмо. Но в его дневнике есть запись, сделанная 23 июня, свидетельствующая о бурной реакции командующего: «Сегодня в десять часов вечера маркиз де Водрейль прислал мне нелепые, туманные и сбивающие с толку приказы».

К следующему году злоба и презрение настолько обострились, что Монкальм сделал следующую запись: «Месье маркиз де Водрейль, генерал-губернатор, находящийся в звании генерала армии, нанес свой первый визит. В конце концов, молодежь следовало проинструктировать. Так как раньше он никогда не видел лагеря и оборонительных сооружений, ему все показалось столь же новым, сколь и занятным. Он задавал странные вопросы и был похож на внезапно прозревшего человека, слепого от рождения.»

Трещина в отношения между Водрейлем и Монкальмом привела к явному скандалу в собственном доме генерал-губернатора. Однажды (предположительно на вечере, который давал Водрейль) он не мог удержаться от искушения и выказал свое нерасположение к ненавистному сопернику. Маркиз снова использовал свой старый прием, заявив: Монкальм после взятия форта Генри в 1757 г. должен был направиться в форт Эдуард, чтобы тоже взять его.

Так как командующий уже неоднократно имел дело с этим старым анекдотом (и в письменных меморандумах, и в беседах), то он довольно резко ответил: если губернатор не удовлетворен, то может задуматься о том, как ему самому победить на этом поле сражений. Водрейль, почти вне себя от гнева, стиснул зубы и пробормотал, что, возможно, он так и сделает, притом намного быстрее, чем хотелось бы Монкальму.

В этот момент жена губернатора решила вмешаться в разговор и стала развивать военную тему. Монкальм, любивший свою жену и страдавший от вынужденного одиночества, счел это невыносимым. Мало того, что ненавистный губернатор привез сюда жену, но она еще и позволяла себе недозволенное.

С ледяной сдержанностью Монкальм прервал ее:

— Мадам, при всем моем уважении, позвольте мне сказать: женщинам не следует говорить о войне.

Намеки и жесты не возымели действия. Словоохотливая мадам де Водрейль продолжала развивать свою тему. Монкальм, встав во весь рост, сказал еще более холодно:

— Мадам, при всем моем уважении, позвольте сказать: если мадам Монкальм была бы здесь и услышала, как я беседую о войне с месье маркизом де Водрейлем, она промолчала бы.

Таково было положение дел, когда Новая Франция вошла в стадию чрезвычайного кризиса, а французы боролись за выживание с численно превосходящим противником в Канаде. В тот момент Версаль, как казалось, уже полностью отвернулся от Америки, считая ее потерянной.

Той зимой, в конце сезона военной кампании, картина для французов получила еще более мрачный вид. Полковник Джон Бредстрит возглавил дерзкую внезапную атаку на форт Фронтенак на озере Онтарио. Французы капитулировали менее чем через двадцать четыре часа, 27 августа они подняли белый флаг.

Бредстрит хотел продолжить наступление, атаковать форт Ниагара и одержать полную победу в провинции Огайо, но его остановил осторожный Аберкромби. Между тем Форбс, наступавший на форт Дюкень (позднее — Питтсбург) со скоростью улитки, думал только о том, чтобы запастись избыточным снабжением. Лишь после получения снабжения он мог наступать дальше.

Форбс отложил наступление до слишком позднего периода сезона военной кампании перед тем, как осуществить свои намерения. Но падение форта Дюкень 25 ноября стало еще одним гвоздем, вбитым в гроб Франции.

Фрэнсис Бармен блестяще подвел итоги военной кампании 1758 г.: «Центр французов триумфально держался в Тикондерога, но их левый фланг оттеснили в результате взятия Луисбурга, правый — при взятии форта Дюкень. Все правое крыло оказалось почти отрезанным в результате разрушения форта Фронтенак. Перспектива сделалась мрачной. Собственные индейцы пошли против французов».

Таков был отчаянный контекст миссии Бугенвиля во Францию. Усугубляя положение дел, Водрейль уже пытался сорвать ее. Завидуя великой победе Монкальма в форте Карильон, он писал в Версаль в духе пророчеств Сивиллы: мол, это будет иметь «пагубные последствия для колонии». Маркиз рекомендовал отозвать Монкальма.

Когда Бугенвиль и еще один эмиссар, Дорейль, отправились во Францию, Водрейль написал формальное послание, рекомендуя их ко двору. Но затем он отправил личное письмо, предупреждая: посланники являются «ставленниками» Монкальма. Позиция Дорейля, отвечающего за «военные хозяйственно-продовольственные склады» Канады, оказалась совершенно понятной: он засыпал военного министра скорбными и пессимистическими трактами в течение большей части 1758 г. Учитывая, что этот человек первым понял Дескау и Водрейла, он писал: все плохое изменилось к худшему: «Жадность, безрассудство, интриги, подлоги… Скорее всего, они полностью уничтожат эту колонию, которая так дорого обошлась королю. Мы не должны обольщаться тщетной надеждой. Мы потеряем Канаду, если этой зимой не будет мира… Она чудом уцелела в течение трех последних лет. В настоящее время ее может спасти только мир, несмотря на все усилия и таланты месье де Монкальма».

Бугенвиль и Дорейль отправились на борту разных судов: если одно из них захватят, то у второго будет шанс прибыть в Версаль. Бугенвилю повезло больше, он добрался до Парижа намного раньше Дорейля, на корабль которого обрушились ветры. Его выбросило на берег в Испании, откуда посланник прибыл сухопутным путем в столицу Франции.

Бугенвиль в заметках и памятных записках, которые писал во время путешествия, проявил незаурядное знание географии, позднее триумфально использованное им в Тихом океане. Он коснулся всех слабых мест Канады: отсутствия фортификаций в Квебеке, уязвимости Сент-Фредерика, опаснейшей позиции форта Карильон, обороняющего подходы к озеру Шамплейн, но открытого для выхода во фланг, состояния артиллерии в городах Сент-Жан и Шамбли на реке Сорель. Но прежде всего он сообщал о незащищенной позиции на озере Онтарио, которую англичане могут атаковать как с реки Шоуаген, так и с Ниагары.

Бугенвиль сделал подробную перепись имеющего личного состава, ясно показывая: в сезон военной кампании 1759 г. противник будет иметь численное превосходство из расчета пять к одному. Он также подготовился к личному поручению, полученному от Монкальма. Оно вкратце сводилось к тому, чтобы попытать счастья, заключив брак его старшего сына и дочери.

Невозможно найти ни одного столь же блестящего примера преданности в помпезной истории ненормальных личных отношений французов в период с 1758 г. по 1759 г. в Северной Америке, чем полное доверие Монкальма Бугенвилю. И последний смог достойно отплатить за него. Командующий писал своей матери мадам де Сен-Веран: «Относительно данных браков у нас с ним есть две идеи — первая романтическая и фантастическая, вторая — хорошая и практическая».

Бугенвиль оказался превосходным дипломатом и сватом. К началу весны он составил брачный контракт для графа де Монкальма (с шестнадцатилетней наследницей) и стал свидетелем брака дочери командующего.

Нечего и говорить, что в общественной сфере он не был способен на подобные чудеса. Монкальм отправил с Бугенвилем четыре отдельных меморандума для внимательного прочтения королем и министрами Высшего государственного совета. Автор меморандумов подчеркивал: хотя и были размышления об отставке из-за волнений после победы при Тикондерога, в настоящее время он решился отправиться на корабле, если это действительно необходимо. Командующий отмечал (как и сам Водрейль): в настоящее время в Новую Францию с большим трудом поступает снабжение провизией, оружием, боеприпасами и всем остальным. Река Св. Лаврентия блокирована британскими кораблями, урожай плох и незначителен, баррель муки стоил 200 франков, а большая часть крупного рогатого скота и лошадей забита на продовольствие.

Но, признавая трудности, связанные с отправкой значительного подкрепления в Северную Америку из-за британской блокады, Монкальм предлагал новую стратегию — нанесение мощного отвлекающего удара по Виргинии или Каролине. Это заставило бы британцев прекратить осаду Канады. Более того, Королевский Флот не сможет охранять все подходы к восточной морской границе Америки.

Дополнительное преимущество отвлекающего удара по Каролине заключалось в том, что, возможно, удалось бы вызвать восстание рабов, численность которых огромна. Прямую помощь Канаде следует ограничить восполнением потерь, понесенных в сражениях, а также за счет больных (по списку) и отправки новой когорты специалистов в артиллерии. Но еще важнее оказались бы поставки стрелкового оружия и боеприпасов в огромном количестве, а также продовольствия для колонии и товаров для торговли с индейцами — союзниками Франции.

Во втором докладе рассматривалась стратегическая обстановка. В основном существовало три основных границы — Квебек, озеро Шамплейн и озеро Онтарио. Имелись основания полагать, что в 1759 г. британцы нападут на каждую из них. Для отражения этого тройного удара в Новой Франции найдется 3 500 солдат регулярных войск, 1 500 морских пехотинцев и 6 000 солдат канадских нерегулярных войск. При дефиците боеприпасов, припасов и продовольствия, у французов не имелось специализированных военнослужащих — особенно не хватало бомбардиров и офицеров-артиллеристов. В провинции находились всего лишь два военных инженера и ни одного сапера.

Против этого британцы могли выдвинуть на поле боя 60 000 солдат, включая колониальные войска. Были основания считать, что подкрепление даже численностью 10 000 солдат регулярных войск, которое предполагалось (по меньшей мере) в качестве временной военно-морской команды в Атлантике, не смогло бы изменить баланс сил в Северной Америке.

Ожидая неминуемого поражения, Монкальм предусмотрел возможные паллиативные варианты — например, отвлекающие удары по Виргинии и по Каролине, а также переход на фабиановскую изобретательность для отсрочки неизбежной победы британцев.

В техническом меморандуме Монкальм предлагал лучше использовать канадских ополченцев, проведя более тщательный и эффективный отбор и организовав три отряда, два из которых следует включить в состав регулярной армии и колониальных войск, а третий отряд сохранить для выполнения непосредственных обязанностей территориалов.

Это была честная попытка лучшего использования личного состава. Но сторонники Водрейля заявили, что это просто прозрачная попытка Монкальма получить прямой контроль над ополчением.

В следующем меморандуме командующий рассмотрел вероятность военного поражения в Канаде и спокойно обсуждал планы отвода в чрезвычайной обстановке всех лучших солдат из Канады в Луизиану по Миссисипи вместо того, чтобы смиренно сдаться британцам. В его намерение входило показать себя мыслителем, решающим проблемы косвенным путем, применяя алогические методы. В этом он и был противоположностью губернатору.

А Водрейль в своей самой последней депеше, датированной 3 ноября 1758 г., повторял старые просьбы, умоляя Францию приложить по возможности все усилия, чтобы спасти Канаду, невзирая, что это может привести к необходимости на некоторое время заморозить войну в Европе, оставив прусского короля Фридриха воевать с Россией на Восточном фронте.

Бугенвиль своевременно представил меморандумы и добавил в поддержку свои собственные комментарии. Учитывая обычный процесс принятия решений, отличавшийся черепашьими темпами при старом режиме, ответ был получен удивительно быстро. Совет возражал, сообщая: Франция, будучи прижатой спиной к стене в Европе, просто не имеет ресурсов, чтобы выполнить тотальные усилия в Канаде. Военно-морской флот не был в состоянии достичь величия британского флота.

Опасная авантюра оставила бы берега Франции без защиты. А британцы совершали частые «набеги» на Бретань и на запад Франции, сжигая все подряд и мародерствуя. Но Бугенвиль понимал заранее, откуда дует ветер. Министр военно-морских сил Николя Беррьер был другом и сторонником Водрейля и очень холодно принял Бугенвиля в Версале. Когда последний особо подчеркнул ужасающее положение дел и обстановку в Новой Франции, Беррьер лишь пожал плечами:

— Но, месье, когда дом охвачен пожаром, не следует беспокоиться о конюшнях.

Действительно ли произнес Бугенвиля такой ответ, или это придумано позднее, но слова, безусловно, стали крайне неуважительными:

— По крайней мере, месье, никто не скажет, что вы разговариваете с позиции лошади.

Совет неохотно (под влиянием Беррьера) предлагал направить четыре французских военных корабля с таким количеством продовольствия и боеприпасов, которого было бы достаточно Водрейлю для обеспечения обороны и сражений вплоть до наступления 1760 г. Это дата, судя по намеку, должна была стать временем, когда новые события в Европе смогут спокойно разрешить проблемы Северной Америки.

В дополнительном комментарии Беррьер рекомендовал вспомнить о Монкальме. Он обосновал это тем обстоятельством, что Монкальма должны были повысить в звании до генерал-лейтенанта за победу, одержанную им при Тикондерога. То, что Водрейль, как губернатор Новой Франции, был в звании генерал-лейтенанта, означало: он больше не сможет отдавать приказы Монкальму. Ведь простая аксиома гласила, что воинское звание всегда превосходило эквивалентное звание в гражданской иерархии.

Рекомендуя шевалье де Леви (который всегда был на стороне Водрейля) вместо Монкальма, Беррьер помогает нам понять, что происходило на самом деле. Он старался использовать новое звание командующего, чтобы избавить своего друга Водрейля от вечной «занозы».

Но у Людовика XV имелись и собственные соображения. Проявляя редкую решительность, он быстро отменил решение Беррьера по этому вопросу. Король не был готов отправить в отставку одного из подлинных героев Франции — их так мало осталось на земле, особенно после ужасного унижения в Россбахе, произошедшего немногим более года раньше. Беррьеру пришлось затаить свою гордыню и записать следующее: «По зрелом размышлении подобное не может состояться. Месье де Монкальм совершенно необходим в нынешних обстоятельствах».

Общее мнение заключалось в том, что Людовик XV, имея перед собой три варианта выбора, остановился на худшим из них. Для предотвращения непрерывных разногласий и фракционизма в Канаде ему следовало отозвать Монкальма или (что оказалось бы желательнее) — Водрейля. Разрешение продолжать дальнейшее неудовлетворительное «сожительство» или сосуществование в Новом Свете означало новые проблемы. Но, возможно, король был зачарован репутацией губернатора, прилежно проталкиваемой и раздуваемой его сторонниками при дворе. Его считали человеком, способным оказывать влияние на канадцев и являющимся их естественным фаворитом.

Словно для полной гарантии того, чтобы осложнить положение дел в Канаде еще больше, Людовик приказал Водрейлю передать все военные вопросы Монкальму и подчиняться его решениям. Произошло резкое изменение хода дел, так как с 1756 г. команды отдавала ровно противоположная сторона. Водрейль потребовал позора для своего соперника, а теперь он опозорился сам — во всем, кроме имени и титула.

Результат оказался самым наихудшим. Людовик XV и его министры должны были отправить в отставку либо Водрейля, либо Монкальма, чтобы разрубить гордиев узел. Закон исключал возможность среднего решения, как и логика. Но Версаль плохо владел логикой и совершенно не справлялся с политикой.

Существуют даже такие историки, которые полагают: Водрейль и его фракция тайно сговорились не подчиняться приказам короля. Так как приказ «об обороне» был направлен губернатору, вполне возможно, что он никогда не сообщал о нем Монкальму. Туманный характер сообщения Беррьера командующему увеличивает эту вероятность. Беррьер просто сказал ему, что имеется «рекомендация»: решением всех военных вопросов будет заниматься Водрейль. Не упоминалось о старшинстве или цепочке команд.

Но Людовик обязал Беррьера направить генерал-губернатору довольно резкое письмо, ясно сообщая, чтобы он не мешал военным распоряжениям Монкальма. Водрейлю приказали лично не появляться на полях сражений, оставаясь центральной фигурой в правительстве в качестве вице-короля, поднимая моральное состояние женщин, стариков и сельскохозяйственных рабочих. Некоторые поняли эти приказы как хорошо рассчитанное оскорбление; остальные — как неуклюжую директиву «друга».

В любом случае, приказания вызвали у Водрейля сочетание ярости и продолжительного дурного настроения. Но учитывая тайные политические хитросплетения по византийскому образцу в Версале, ни Монкальм, ни Водрейль на самом деле не получили в результате деятельности посольства Бугенвиля то, чего они хотели. Правда, губернатора наградили крестом Св. Людовика, но затем его получил и Бугенвиль — «простой посланник».

Человеком, который действительно добился признания, оказался Бугенвиль. Не считая Беррьера, он произвел глубокое впечатление на всех министров, он особенно привлек внимание мадам де Помпадур, влияние которой на Людовика XV едва ли можно переоценить. Помпадур склонялась к нанесению отвлекающего удара по Каролинам и настояла бы на этом, найдись в казначействе деньги.

Перед возвращением в Канаду Бугенвиль отправил Монкальму сообщение, зашифрованное частным кодом и написанное в «телеграфном стиле», что одобрил бы мистер Джингль из «Записок Пиквикского клуба»: «Только для ваших глаз. Одобрено и рекомендовано присоединение ополчения. Отступление в Луизиану вызвало восхищение за изобретательность, но не принято… Проект „Каролина“ одобрен, но не реализован на практике из-за отсутствия денег. Мною представлен исчерпывающий доклад на тему привлекательности и знаний дикарей индейцев, их характера и характера канадцев, их прихотей, претенциозности, зависти и интересов. Двор негодует из-за расходов на Канаду, жесткое письмо направлено Биго… Месье де Водрейль известен, как человек, не имеющий талантов, но его поддерживают военно-морские силы, и он должен Вам крест Св. Людовика, который я попросил от Вашего имени, это сделает Вам честь… Вы — человек настоящего момента. Продолжайте идти до конца. Но, если вам удастся не потерять все, требуйте все, что пожелаете. Ваша звезда восходит».

Если французские шифровальщики смогли бы разгадать код Бугенвиля, то нахмурились бы по поводу слишком близкой дружбы между предположительно объективным посланником и североамериканским командующим. Безусловно, последовало бы «тайное письмо» или ордер на арест, если бы они смогли прочитать следующее: «Король — ничтожество, мадам маркиза [Помпадур] всесильна, она — первый министр во всем, кроме титула. Ей сказали, что Вы слишком вспыльчивы и импульсивны. Но я разрушил это представление о Вас… Шуазель производит глубокое впечатление, он Ваш друг. Это смелый человек, развенчавший систему кардинала Берни [заведовавшего иностранными делами]. Месье Беррьер — простой, грубовато-добродушный и хороший человек, но с трудным характером… Господин маршал Бель-Иль — еще один хороший человек, не сгибающийся под давлением…. Принц де Субиз больше не пользуется поддержкой армии, но остается в совете… Силуэт, министр финансов — гордый человек, которого побаиваются в государстве. Принц Конти дискредитирован и зол, а с графом д'Аргенсоном и его племянником, маркизом де Поми [оба — бывшие министры совета] не считаются. Месье де Мора в настоящее время в грязи, он скомпрометирован, месье де Шевер болен, но при дворе. В крайне критическом положении иезуиты, такого никогда еще не было. Полностью отсутствует согласованность в принятии решений, а также в том, кто присутствует или отсутствует. Состояние кредита и государственных финансов — хаотичное».

И Бугенвиль не преувеличивал. Францию ожидали судьбоносные сражения 1759 г., когда у нее в запасе оставались финансовые или военные ресурсы лишь на несколько выстрелов.

Глава 2

«Красавчик-принц» и хитрый министр

В восемнадцатом столетии Венецианская Республика наслаждалась «бабьим летом». К 1759 г. эйфория и уверенность были в самом апогее. Характерная особенность заключалась в решении, принятом в тот год Ла Серениссима о строительстве небольшого флота — якобы для обороны, но в действительности просто для видимости, чтобы мир узнал: Венеция вновь твердо встала на ноги.

На самом деле это было скрытой иронией, ибо республике оставалось существовать менее сорока лет. Затем ее захватил и поглотил Наполеон Бонапарт. Но некоторые современники искренне чувствовали, что живут в последние дни Афин эпохи Перикла. Леди Мэри Уэртли Монтегю, английская путешественница, которая наносила визиты в город в течение двадцати лет, была глубоко потрясена его лихорадочной энергией. Она заявила своей подруге леди Вьют в декабре 1758 г., что не существует городского ландшафта, более подходящего для отступления старого века, чем Венеция. То, что она хотела сказать, становится понятно из письма, адресованного ее дочери, написанного несколькими месяцами ранее. В нем леди Мэри сообщала: ей показалось, что в Венеции вообще нет стариков, ибо погоня за удовольствиями омолаживала даже тех, кто был пожилым по календарю. Человеческая энергия Венеции всегда производила глубокое впечатление на гостей города, прибывших полюбоваться каналами. Джон Гай, автор комедии «Опера нищих», выразил мысль, которую многие повторяют и спустя три столетия:

Благословенны улицы, где нет Ни цокота копыт, ни грохота карет.

Венецианца Карло Реццонико только что выбрали папой Клементом XIII, что увеличивало гордость и самоуверенность республики. Но возможно, было правдой и другое: самым знаменитым венецианцем в глазах внешнего мира в 1759 г. оказался печально известный распутник, повеса и азартный игрок Джакомо Джироламо Казанова. Он уже сменил столько масок, сколько можно увидеть на венецианском карнавале.

Этот человек был секретарем кардинала, армейским прапорщиком, стажером-священником, скрипачом, алхимиком и профессиональным азартным игроком. Завязав дружбу с французским послом, аббатом (позднее — кардиналом) де Берни, он попытался устроить любовь на троих с любовницей Берни. Но здесь его надул ревнивый посланник. Казанову, арестованного в ночь с 25 на 26 июля 1755 г., подвергли тюремному заключению на пять лет без суда в ужасной и отвратительной тюрьме Пьомби (венецианском «Лидсе»), расположенную за мостом Вздохов, неподалеку от герцогского дворца.

Есть основания полагать, что Берни сообщил властям: в дополнение к тому, что Казанова был прелюбодеем, он имел тайные связи с иностранными посланниками и даже с послами враждебных стран, к тому же, практиковал оккультные опыты. Через год терпеливого исправления железной рукой Казанова и монах по имени Бальби совершили свой знаменитый побег в ночь с 31 октября на 1 ноября 1756 г.

Возвратившись к жизни с азартными играми, шпионством и распутством, Казанова бежал в Париж. В Париже виновный Берни представил его фаворитке короля мадам де Помпадур, обеспечив венецианцу синекуру в виде только что созданной государственной лотереи. Разбогатевшего за одну ночь Казанову французы использовали в 1758-59 гг. в качестве тайного агента в Голландии. Но в 1759 г. Джакомо лишился своего состояния в результате глупой инвестиции в шелконабивную фабрику. А после еще одной безуспешной миссии в Голландии французский суд признал его виновным в подделке переводных векселей.

Ирония карьеры Казановы заключалась в том, что он смог пробраться обратно в свой родной город, только приняв предложение стать полицейским информатором. Хотя этот человек неразрывно связан с Венецией, во время славных лет «серебряного века» города он отсутствовал.

К 1759 г. Венеция переживала расцвет искусства, которого она была лишена в течение 200 лет. В музыке Антонио Вивальди (так называемый «красный священник» умер в 1741 г.) вывел Венецию на географическую карту, создав сочинения, соперничающие с произведениями Иоганна Себастьяна Баха — почти что его современника.

Но, вероятно, наиболее заметен ренессанс Венеции в живописи. Город Беллини, Карпаччо, Джорджоне, Веронезе, Тициана и Тинторетто внезапно пережил «серебряный век» менее известных, но значительных мастеров. Возможно, инициатором процесса в начале столетия был Ватто, написавший свою знаменитую картину («Праздник в Венеции»). Каналетто, вернувшегося в свой родной город в 1756 г. после важной работы в Лондоне, иногда считают просто «топографическим» живописцем. Поистине его можно назвать художником-документалистом, создавшим правдивую серию картин, отображавшую Ла Серениссима (Светлейшую Венецианскую Республику) в восемнадцатом столетии. Но его лучшая работа отличается такими качествами, которые выходят далеко за рамки этих ограничений.

Некоторые предпочитают его великого соперника, одно время бывшего учеником Каналетто — Франческо Гварди. Он писал те же виды, что и его учитель, но расширил их, включив лагуны и острова, а также сам город. Иногда его считают более интересным художником, использовавшим свет и цвет, предвосхитив движение импрессионистов девятнадцатого столетия.

Пьетро Лонги мы обязаны несравненной серией сцен повседневной жизни Венеции восемнадцатого столетия, в которых особое внимание уделено женщинам и изображению всего необычного, эксцентричного и красочного — например, первого носорога, который экспонировался на выставке на побережье Адриатического моря в 1751 г.

Но, безусловно, самым великим живописцем, работавшим в Венеции и рядом с ней в 1759 г., был Джованни Батиста Тьеполо — мастер декоративной живописи, оказавший огромное влияние на Франсиско Гойю. Сам Тьеполо, испытав влияние Веронезе, стал феноменальным виртуозом фресок, светотени, движения и энергии, удивительно плодовитым на идеи. Вероятно, это был самый быстрый творец кистью из всех известных нам мастеров живописи. Говорили, что он может написать картину раньше, чем другой художник успеет подготовить свою палитру.

Тьеполо, черпавшего вдохновение как из традиционной религии, так и из классической мифологии, узнаешь мгновенно по его использованию света, голубой краски. Он изображал светловолосых девушек («аморини»), богинь и обнаженных женщин, плавно скользящих в облаках. Как певец чувственного наслаждения, доведенного до предела, Тьеполо был совершенным живописцем Венеции восемнадцатого столетия. Хотя в 1759 г. он переехал в Удину для декорирования часовни Пурита, работу над одним из своих шедевров этот мастер все же завершил в Венеции. В 1757-58 гг., работая со своей обычной молниеносной скоростью, он расписал два потолка в Палаццо-Реццонико. В одном эпизоде четыре коня и колесница Аполлона летят к счастливой паре. Во втором Добродетель снисходит на замок Вечного Блаженства в сопровождении Великодушия и Целомудрия, перед ними Слава, трубящая в трубу. Гениальная работа Тьеполо в Реццонико, ослепляющая своим великолепием, смесь совершенства формы, кристаллической ясности, цвета и света стала в действительности лебединой песней творца в Венеции.

Даже при таком разнообразии талантов изобразительного искусства, вероятно, для большинства венецианцев художественной кульминацией 1759 г. стала премьера новой пьесы Гольдони «Возлюбленные».

Карло Гольдони был величайшим автором, но его заслуги трудно оценить, не понимая традиций «комеди дель арте» (комедии масок), на основе которой он развивал свою драматургию и которую пытался (успешно) вытеснить. Классическая «комеди дель арте» была основана на давно сформулированных и ритуализированных принципах. Обычно после того, как поднимался занавес, на сцене оказывались жадный и глупый провинциальный купец Панталоне и болтун Доктор. После того как они обменивались различной чепухой, появлялись обычные персонажи — Бригелла и Арлекин. Это лукавые слуги, которые вскоре должны перехитрить и обмануть своих хозяев. Вскоре вся галерея проказников кружится в буффонаде: бедные крестьяне, проходимцы, негодяи, злодеи, простаки, взяточники и хитрые служанки ловких дам.

«Комеди дель арте» была очевидной предшественницей британского мюзик-холла и американского водевиля, где много фарса, грубых шуток, пародии, подражания, остроумия, броских фраз, комических песен и монологов в духе Граучо Маркса, «доверительно сообщаемых» зрителям. Это была повседневная венецианская жизнь на уровне фарса, доведение до абсурда всего самого смешного в Ла Серениссима. В свое творчество Гольдони пытался ввести реализм настоящей жизни, персонажей из плоти и крови. Бытовой конфликт сосредотачивался, как правило, на манерах и характере.

Подобно Тьеполо, Гольдони также был феноменальным трудоголиком. Он начал выступать на сцене в четыре года, свою первую пьесу написал в восемь лет. Этот человек служил дипломатом, консулом, становился банкротом, почти сделался монахом. И только затем он стал постоянно заниматься созданием пьес для сцены. Удивительно плодовитый писатель, превзошедший Вольтера по количеству созданных произведений, Гольдони написал 149 комедий, восемьдесят три оперных либретто и десять трагедий. Он работал в бешеном темпе, выпустив не менее чем шестнадцать пьес только в 1750-51 гг. А в 1760 г. всего за семьдесят два часа написал «Ла Каза-Нова».

Это был классический автор «первой волны», нетерпеливый и неспособный, в силу своего темперамента, работать медленно, продуманно проводя ревизию своих произведений. Критики говорили, что скорость мешает ему правильно решать вопросы со структурой произведений. Естественно, что при такой производительности некоторые его творения кажутся лишенными глубины.

Критики утверждали, что Гольдони никогда не сможет достичь высот Мольера, по образцу которого он работал, так как венецианский автор пренебрегает общественными и философскими вопросами и не создает незабываемых персонажей. У плодовитых писателей всегда есть враги: некоторые говорили о Гольдони, что он способен создать пьесу из пушка на собственном пупе.

Более доброжелательные критики заявляли, что он похож на раннего Моцарта, которому не хватало глубины, чтобы создать драматический эквивалент концертов для фортепьяно или опер позднего Моцарта. Гольдони был потрясающе плодовит в создании сюжетов и эпизодов, проявляя огромную изобретательность в разработке комических эпизодов. Он писал блистательные яркие диалоги и оказался лучшим мастером, чем его считали.

Причина, по которой Гольдони выжил, а произведения его соперников (например, Чиари), не смогли дойти до наших дней, заключается в том, что в его творениях венецианское общество восемнадцатого столетия изображено как в зеркале. Это делает театральную работу автора важным историческим и социологическим справочником. «Греховный город» — такова была репутация Венеции. Но Гольдони не просто отразил (даже в то время) город с таким ярлыком, где процветали гедонизм, распущенность и вакханалии. Он показал венецианскую классовую систему в действии. В фокус внимания драматурга попало то, что мы в наше время могли назвать бы «бедствующим дворянством». Из общей численности населения, которое в течение столетия увеличилось приблизительно от 135 000 до 160 000 человек, приблизительно 25 процентов приходилось на категорию аристократии или дворянства. Но многим из этих дворян (особенно тем, кто приобрел владения и богатство в Леванте) пришлось пережить тяжелые времена, когда с моря на Венецию хлынули пираты-варвары.