Сказано — сделано

— Я, это, да… Чувствую себя, — забубнил растерявшийся Саша.

— Ты вот что, дружок, иди проверяй потихонечку свою работу. А на последний урок, на физкультуру, не ходи. Ступай домой. Я Игорю Михайловичу скажу, что тебя отпустила.

Саша сел на своё место и, сунув бесполезную копию в парту, принялся за проверку диктовки. Теперь приходилось рассчитывать только на себя.

Когда урок кончился и учительница унесла контрольные, Саша тряс перед носом друга злополучной копией:

— Что ты мне подсунул! Погляди! Это ж какие-то египетские иероглифы! Специально небось подстроил. Из принципа.

— Клянусь тебе, нет! — оправдывался Коля. — Случайно. Поторопился, вот копирка у меня внизу, под листочками, и оказалась. Но если честно, я даже рад, что так вышло. Не может же быть, что мы зря с тобой столько времени занимались.

Коля был прав: занимались друзья, конечно же, не зря. Диктант и на этот раз объективно отразил Сашины знания. Он получил тройку. Правда, с минусом.

Глава 15. Круг сужается

— Давай снова звонить, — сказал Коля, снимая телефонную трубку. — Не может же нормальный человек каждый день ходить в филармонию.

Дело в том, что ребята уже дважды пытались дозвониться до Елены Петровны Канарейкиной, но каждый раз им отвечали, что она ушла в филармонию.

На этот раз им повезло. Трубку сняла сама Елена Петровна.

— Ах, это вы, ребята! Но я вас больше огорчу, чем обрадую, — расстроенно сказала она. — У Кости, соседа моего, действительно был попугай. И он действительно говорил «Ишь ты!». Но Костя его недавно продал.

— Продал?! — взволнованно переспросил Коля, державший трубку. — Кому? Кому продал?

— Он и сам не знает. Всё, говорит, как-то стихийно вышло. Впрочем, у него всегда всё стихийно. Я вот что думаю. Раз вас этот попугай так интересует, то поговорите с Костей сами. Может, он вам чего и подскажет. Записывайте адрес. А я его предупрежу.

Костя оказался высоченным, не меньше двух метров роста, парнем с весёлыми голубыми глазами. «Вот кого искать-то хорошо, — подумал Коля. — Такого дылду мы бы с Ляпой в два счёта нашли».

Костя выслушал ребят и сказал:

— Да, да, мне Лена про вас говорила. Всё правильно. Продал я своего Карла, был грех.

— Как вы сказали? Карла? — спросил Саша.

— Ну да. Это я его так окрестил. Он долго вообще ничего не говорил, а потом вдруг каркать стал. Точно как ворона. Ну, я его Карлом и прозвал. Жаль, конечно, но он сам виноват. Понимаете, готовился я тут к зачётам. А зачёты, сами знаете, штука серьёзная. Не сдашь — к экзаменам не допустят.

— Это точно, — подтвердил Саша, впервые слышавший о зачётах.

— Ну вот. Засиживался допоздна. А у Карла моего прямо-таки фонтан прорвался. Вопит как оглашенный.

— Он у вас «Ишь ты!» кричал? — спросил Коля.

— Любимое выражение! Но если б только это! Я сижу, зубрю, мозги набекрень, а он орёт: «Ишь ты! Напрасно! Всё напрасно! Спать ложись!» Как вам это нравится? Не выдержал я и решил его Женьке Чуралёву отдать. Приятелю. Он всякую живность обожает. Пусть, думаю, помучается. Вышел я с клеткой и стою на автобусной остановке. Подходит ко мне какой-то гражданин и ну давай моего Карла нахваливать: какой, мол, он у вас красивый да умный. А потом говорит: «Молодой человек, продайте его мне. У моей дочери, — говорит, — сегодня день рождения, я весь город изъездил, хотел что-нибудь необыкновенное купить. И всё без толку. А дочка у меня, — говорит, — так животных любит — просто без ума от них. Вот уж обрадуется». Я поначалу отказывался, а потом вдруг подумал: «А что? Может, действительно продать? Я вот-вот институт закончу, на Сахалин уеду. Не тащить же Карла с собой. Куда девать?» Стою колеблюсь. Всё-таки жаль птицу. Привык. А гражданин говорит, что, мол, напрасно сомневаетесь, в хорошие руки ваш попугай попадёт. И тут этот дурень как завопит на всю улицу: «Напрасно! Напрасно!» Я как услышал, так сразу и согласился. «Нет, — думаю, — голубчик, не напрасно. Поживи-ка ты у девочки. У неё нервы крепче».

— А как выглядел этот человек? — спросил Саша. — Вы нам его поподробней опишите.

— Поподробней? Да как вам сказать… Обыкновенный такой человек. Среднестатический. Роста среднего, плотный, крепкий. Усики небольшие, тёмные. Я бы сказал, мичманские. Волосы тоже тёмные, а на голове кепка коричневая. Глаза, пожалуй, карие. Больше и не знаю, что сказать.

— А на какой он автобус сел? — спросил Коля.

— Да ни на какой. Взял клетку и пошёл себе вразвалочку. Вот так, следопыты. Да, вот ещё что. Дочку его зовут Настя.

— Круг сужается, — сказал Саша, когда друзья вышли на улицу.

— Сужаться-то он и верно сужается. А что толку? — задумчиво ответил Коля. — Правда, мы теперь знаем много. У хозяина «дипломата» есть дочка, зовут Настя. Имя довольно-таки редкое. Попугая он купил недавно. И живёт действительно где-то поблизости. Нет, теперь, что ни говори, полегче будет… Может, стоит он сейчас в универсаме в очереди; а мы топчемся, разглагольствуем.

— Найдём! — уверенно сказал Саша. — У меня предчувствие.

— Ну, про твои предчувствия мы уже знаем, — сказал Коля. — Ладно, Ляпа, пошли домой. Ты, надеюсь, не забыл, что сегодня мы должны повесить полку у Марьи Алексеевны?

Глава 16. «Я буду вас ждать»

К работе друзья подготовились основательно. Саша взял электродрель с набором свёрл, шурупы и несколько специальных пластмассовых пробок, которые забиваются в проделанные дыры. Предусмотрительный Коля захватил тяжёлый молоток и мощный стальной пробойник. Пробойник этот, недавно купленный им в магазине хозтоваров, имел лирическое название «Мечта новосёла». В самом деле, какой новосёл не мечтает пробить дыру в стене! Коля уже испытал пробойник у себя в квартире: за десять минут он просадил дыру из коридора в ванную, разбив вдребезги две кафельные плитки. «Вот это шлямбур! — восхищённо говорил он маме, с тоской глядевшей на изуродованный кафель. — Вероятно, он сделан из специальной стали».

Дверь открыла полная маленькая старушка, похожая на постаревший колобок.

— А что, Марьи Алексеевны разве нет? — спросил Коля.

— Дома, дома, — отвечала старушка. — Она уж мне с самого утра все уши прожужжала: вы, говорит, Елизавета Васильевна, обязательно откройте, как мой звонок услышите. Ко мне, говорит, мальчики должны прийти. Только вы не очень-то стучите. Приболела она. Совсем никудышное сердчишко стало. Вчерась-то я ей «скорую» вызывала.

Марья Алексеевна полулежала на диване, укрывшись пледом. В комнате резко пахло валокордином.

— Заходите, мои дорогие, не стесняйтесь, — слабым, но радостным голосом произнесла она. — Старухи вечно болеют. Это ничего, не обращайте внимания. Да я сейчас встану. Это всё Елизавета Васильевна меня укладывает. Прямо деспот какой-то.

— Нет, нет, что вы, лежите, — сказал Коля. — Вам нужен покой.

— Ах, голубчик, как раз покой-то мне и не нужен. У меня его было предостаточно. Пока человек беспокоится, он и живёт. Вот пирог я для вас не испекла, — это плохо. Наобещала, старая развалина, и не сделала. Конечно, я бы могла попросить Елизавету Васильевну. Но скажу вам между нами: она совершенно не умеет печь пироги. Вообще-то она очень славная, но вот не умеет. Что поделаешь! У неё вечно подгорает низ.

— Да вы не расстраивайтесь, Марья Алексеевна, — сказал Саша. — Это не страшно. Вы в следующий раз испечёте.

— Ну, уж в следующий раз непременно! У меня и мука есть, и капуста. Вы знаете, мальчики, в одной старой поваренной книге я читала, что мужчины любят пирог с капустой даже больше, чем с мясом. Представляете! Надо бы найти эту книгу и дать вам посмотреть. В ней очень много забавного. Например, там пишут: «Раки любят вариться в кипящей воде»! Или, например… Ой, да что же это я разболталась. От радости совсем вас заговорила. Вы ведь с делом пришли.

— Может, в другой раз? — предложил Коля. — А то сейчас мы тут такой шум и грохот устроим.

— Что вы! Что вы! — замахала руками старушка. — Зачем же откладывать. Вы ведь готовились. — Она помолчала и тихо добавила: — И потом, в этой комнате так давно никто не пилил, не строгал и не стучал молотком, что для меня это будет лучшей музыкой.

Слой старых обоев и штукатурку сверло прошло моментально. Но дальше — ни в какую! Дрель отчаянно выла, Саша, закусив губу, изо всех сил давил на рукоятку, но старая стена и не думала сдаваться.

— Может быть, лучше забить гвоздик? — наивно предложила Марья Алексеевна. Она очень переживала в душе о том, что работа у ребят не заладилась. — У меня, кажется, был где-то большой гвоздь.

Друзья переглянулись и снисходительно улыбнулись.

— Да что вы, Марья Алексеевна, какой там гвоздь! — сказал Саша. — Победитовое сверло не идёт.

— Да, старый кирпич — это тебе не что-нибудь, — сказал Коля. — Ну-ка, Ляпа, доставай мой шлямбур. Начинаем правильную осаду.

И в ход пошёл знаменитый пробойник «Мечта новосёла», который эрудированный Коля предпочитал называть шлямбуром. Калёный кирпич, обожжённый полтора века назад, миллиметр за миллиметром сдавал позиции.

В комнату заглянула Елизавета Васильевна.

— Ого, кипит работа, — одобрительно сказала она. — Алексеевна, я на кухне чайник поставила. Попьёте с ребятками. Только ты сама-то на кухню не бегай, пошли кого из мальчиков. А я за квартиру иду платить. И за тебя заодно уплачу.

— Постойте, Елизавета Васильевна! Деньги-то возьмите.

— Да потом отдашь. Я ж третьего дня пенсию получила.

— Она очень хорошая, — сказала Марья Алексеевна, когда за соседкой закрылась дверь. — И всегда мне помогает, заботится. А ведь она старше меня — ей уже девятый десяток пошёл. Говорят, старики никому не нужны. Это неправда. Они нужны хотя бы друг другу. И может быть, ещё детям…

Не прошло и часа, как полка ровно и прочно повисла на стене. Ребята сами чувствовали, что работа вышла на славу. И они даже не пытались скрыть свою радость.

— Мёртво висит, — сказал Саша. — Теперь сюда хоть гири запихивай — не упадёт. Скорей полка рассыплется, а пробки из стены не вылезут.

— Объявляем полку торжественно открытой! — сказал Коля. — Ляпа, играй туш!

— Да погоди ты со своей тушью, — сказал Саша. — У меня идея.

Он взял с подоконника катушку белых ниток, протянул конец Коле и отошёл на три шага.

— Вот так. Представим, что это алая лента. Марья Алексеевна, разрежьте, пожалуйста, алую ленту. Тогда будем считать полку торжественно открытой.

— Сашенька абсолютно прав! — сказала Марья Алексеевна, со щемящей радостью глядя на мальчиков. — Только зачем же нитка? У меня тесьма есть.

Она порылась в шкафу и извлекла оттуда красную шёлковую тесьму, действительно прекрасно подходившую к этому незабываемому моменту. Ребята натянули её вдоль полки, Саша пропел туш, и Марья Алексеевна разрезала тесьму ножницами. Потом она отстригла от неё кусочек, оставив в руках алую полоску.

— Это на память, — с дрожью в голосе сказала она. Ей хотелось крепко прижать к себе эти славные лохматые мальчишеские головы и долго-долго держать их так, не отпуская. В эти минуты она от души позабыла и о своей грустной, одинокой старости, и о множестве тяжёлых утрат, заполнявших прошлую жизнь, и о том, что с каждой новой ночью всё сильнее теснит грудь тупая, жёсткая боль.

А потом все пили чай с малиновым вареньем.

Точнее, пили ребята, а Марья Алексеевна только сжимала чашку вечно зябнущими пальцами и с любовью глядела на своих гостей.

Когда ребята уже собрались уходить, Коля вдруг шлёпнул себя по затылку и сказал:

— Вот те на! Какие же мы ослы! Приколотили полку — и до свидания! Как будто в полке суть. А книги? Мы же не поставили книги!

— Ну, Колян, светлая голова! — сказал Саша. — Действительно, мы б сейчас ушли, а Марье Алексеевне пришлось бы потом самой всё ставить.

— Да что вы, мальчики, не надо, — пробовала протестовать хозяйка. — Это ж не к спеху. Мы как-нибудь потом с соседкой поставим.

Но ребята и слушать не хотели.

— Марья Алексеевна, никаких возражений! — сказал Коля. — И потом, на пустую полку просто неприятно смотреть. Всё равно что на раму без картины.

Книги лежали в стареньком серванте, на том месте, которое почему-то зовётся «горкой» и где обычно без дела пылятся лучшие семейные сервизы, чашки, бокалы и всякая керамическая чепуха.

Коля неторопливо вынимал книги, листал страницы, наугад читал по нескольку строк, пока в руках у него не оказалась тяжёлая, старая книга в коричневом тиснёном переплёте. «Лермонтов, тысяча восемьсот девяносто второй год, том второй», — прочёл Коля и замер. Ведь именно такая книга пропала у Павла Андреевича! Не совпадал только номер тома.

Коля твёрдо помнил, что у Павла Андреевича был первый том, а здесь стоял второй. Он уже раскрыл рот, чтобы поделиться своим открытием с другом, но потом вдруг передумал, ничего не сказал, задумчиво полистал книгу и осторожно положил её.

Прощаясь с ребятами, Марья Алексеевна сказала:

— А теперь обязательно приходите на пироги. Я буду вас ждать. Я буду вас очень ждать!

Выйдя на лестницу, Коля схватил друга за руку и горячо заговорил:

— Ляпа, ты знаешь, какую я сейчас книгу видел у Марьи Алексеевны? Ты даже не представляешь!

— Ну, ну, какую, не тяни!

— Лермонтов. Тот самый, что у Павла Андреевича пропал. Только второй том.

— А у него какой был?

— Первый.

— Да ты понимаешь, что говоришь?!

— Не знаю, Ляпа, пока ничего не знаю. Может, простое совпадение. Поэтому я и не стал её расспрашивать раньше времени. Бежим сейчас к Павлу Андреевичу и всё ему расскажем.

В дверях квартиры Павла Андреевича ребята увидели записку. Коля торопливо развернул листок и прочитал:

«Дорогие мои следопыты! Чувствую, что вы непременно на днях зайдёте. Поэтому пишу. Уехал в Новгород. Точнее, в местечко Марево на реке Ловать. Там живёт мой старый фронтовой друг. Мы с ним каждую весну встречаемся. Деньков через восемь-девять вернусь. Буду ждать. Ваш П. А».

— Ну, ничего, — сказал Коля. — Неделя не сто лет. Приедет, тогда и расскажем.

А в это время Марья Алексеевна неподвижно стояла возле окна, прижав к груди томик Лермонтова, который Коля так и не положил на полку. За окном на улице тысячи нарядных, по-весеннему одетых людей спешили по своим бесчисленным делам.

Яркие, умытые трамваи плыли по стремнине проспекта. Двойные оранжевые «Икарусы» разворачивали на перекрёстке мехи своих «гармошек». На противоположной стороне, рядом с булочной, трое рабочих устанавливали сверкающие свежим лаком автоматы газированной воды. Возле столовой, которую до войны завсегдатаи почему-то называли «Лондоном», смешливая, пухленькая девушка торговала дымящимися пирожками…

Марья Алексеевна долго, неотрывно глядела сквозь старые, пыльные стёкла на привычную картину. Но знакомая улица виделась ей сейчас совсем по-другому — тёмной, холодной и пустой. С колючими сугробами посередине и с обрывками трамвайных проводов, похожими на чёрный серпантин.

Глава 17. Дерево на пустыре

Перед домом, в котором жил Павел Андреевич, был пустырь. В скором времени тут непременно вырастет ещё один бело-голубой дом-красавец, напоминающий издали большой океанский лайнер. Но пока, повторяем, был пустырь. Битый силикатный кирпич, несколько покосившихся деревянных столбов, по которым тянулись провода к строительным вагончикам, скрученная арматура железобетонных плит да молодая, зелёная травка в местах, не распаханных тракторами и не сожжённых соляркой. Павла Андреевича ребята увидели возле дома на самой кромке пустыря. Он копал лунку. Рядом лежал тоненький, беспомощный саженец.

— Здрасте, Павел Андреевич! Как съездили, как отдохнули? Когда вернулись? — наперебой заговорили ребята.

— Прекрасно, прекрасно съездил, — приветливо отвечал старик. — Зовёт меня друг на всё лето. Порыбачить, по лесу побродить. Места там чудесные. Может, и соберусь. А я как чувствовал, что вы сегодня зайдёте. Копаю лунку, а сам всё поглядываю: не видать ли моих следопытов.

— Давайте, мы вам поможем? — предложил Коля.

— Нет, нет, спасибо, друзья. Я сам. Да у меня уж готово всё. Помните старую восточную мудрость: человек за свою жизнь должен посадить хотя бы одно дерево.

— Да, хороший тополёк вырастет, — сказал Саша, разглядывая саженец.

— Ты прав, дружок, — сказал Павел Андреевич. — Хотя из него вырастет могучий вяз.

— А у Ляпы все деревья — тополи, — сказал Коля. — А всё, что с иголками, — ёлки.