Помоги проекту - поделись книгой:
— Мне это кажется опасным, — сказал Фелджи. — Предположим, что станция сломается?
— Этого не произойдет, — сказал Рамакан доверительно. — У станции есть свои роботы и вовсе никакого обслуживающего персонала в лице людей. Все записывается. Если какая-то часть выходит из строя, она автоматически отсылается в ближайший банк материи и восстанавливается. Есть и другие меры предосторожности. На станции не было никаких неполадок с тех пор, как она построена.
— Понятно, — у Фелджи был задумчивый вид.
— Вскоре после этого, — продолжал Рамакан, — было обнаружено, что ультраволны могут также переносить материю. Можно было построить цепи, которые сканировали бы тело атом за атомом, растворяли его в энергии и переносили эту энергию на ультраволне вдоль по сканирующему сигналу. В приемнике, конечно, этот процесс шел в обратной последовательности. Естественно, я все чрезвычайно упрощаю. Тут действует вовсе не простой сигнал, а фантастический комплекс сигналов, которые только ультраволны могут переносить. Однако вы получили общее представление. Вся транспортировка сегодня происходит таким способом. Устройства для полетов в воздухе или космическом пространстве возникают только для специальных целей или же развлекательных путешествий.
— У вас ведь есть что-то вроде Центра Контроля, не так ли?
— Да. Есть станция перемещения на Земле, в Бразилии. В ней находятся все записи, такие как адреса и координаты миллионов мест по всей планете. Это огромное сложное устройство, конечно, но работает совершенно и эффективно. Поскольку расстояния теперь ничего не значат, стало наиболее рентабельным делать общественные пункты пользования централизованными.
Ну, от трансмиттеров был сделан шаг к записи сигналов и репродуцированию их на банк с любой другой материей. А следовательно — к дубликатору. Созидателю материи. Можете представить, какую пользу это принесло экономике Земли! Сегодня он есть у каждого, и если нет записи того, что требуется, можно получить ее дубликат из огромной «библиотеки» Станции создания материи. И все, что касается материальных ценностей, можно получить, повернув диск и нажав на выключатель.
А это, в свою очередь, повлекло за собой технику перерождения. Это просто логичное продолжение того, что было создано раньше. Ваше тело записывалось в его первичной жизни, скажем, в возрасте около двадцати лет. Тогда вы живете до тех пор, пока захотите, скажем, до тридцати пяти, или сорока лет, или до того возраста, пока не начнете стареть. Тогда ваша нейтральная часть записывается одна с помощью специальных сканирующих приборов. Память, как вы знаете, является материей нейтральных хромосомных наборов и измененных молекул белка, которые тоже не так уж трудно сканировать и записывать. Эта добавочная частичка накладывается электронным способом на запись вашего двадцатипятилетнего тела. Тогда ваше собственное тело используется как банк материи для материализации записи в измененном виде — и фактически моментально создается ваше новое тело — молодое, но со старыми воспоминаниями! Вы становитесь бессмертным!
— В некотором роде, — сказал Фелджи. — Но мне не кажется это правильным. «Эго», душа или то, что вы называете этими словами, — создается впечатление, что вы теряете это. Вы создаете только превосходную копию.
— Когда копия настолько совершенна, ее нельзя отличить от оригинала, — сказал Рамакан, — да и какая разница? «Эго» — в основном общественное понятие. Вы, ваша сущность является постоянно изменяющейся частицей хромосом, носящих всего лишь временные связи с молекулами, которые случайно несут этот отрезок в данный момент. Это конструкция, а не структурный материал, вот что важно. А конструкцию мы сохраняем.
— Действительно? — спросил Фелджи. — Мне показалось, что среди землян можно найти некоторое сходство.
— Ну, поскольку записи можно изменять, нет причины, чтобы сохранять изуродованные или больные тела, — сказал Рамакан. — Записи могут быть скопированы с совершенных экземпляров, и все участки с их «эго» стираются; тогда их можно будет наложить на чью-то еще нейтральную запись. Перерождение — в новом теле! Естественно, каждый хочет соответствовать превалирующим стандартам красоты, вот почему и появляется некоторая похожесть. Другое тело, конечно, может привести со временем и к другой личности, поскольку человек — психосоматическое существо. Однако общество, которое является необходимым атрибутом «эго», сохраняется.
— Угу, понимаю. Позвольте спросить, сколько же Вам лет?
— Около семисот пятидесяти лет. Я был средних лет, когда изобрели перерождение, но я переродился в новое молодое тело.
Взгляд Фелджи скользнул с гладкого моложавого лица Рамакана к своим собственным рукам, с узловатыми суставами и выступающими венами шестидесятилетнего мужчины. Тотчас же пальцы его сжались, но голос остался мягким.
— У Вас не возникает неприятностей с воспоминаниями?
— Да, но частенько бесполезные и повторяющиеся фрагменты изымаются из записи, и это помогает. Роботы точно знают, какая часть записи соответствует данному воспоминанию, и могут его стереть. Скажем, после еще одной тысячи лет, вероятно, у меня будут большие пробелы в памяти. Но это будет не так уж и важно.
— А как насчет очевидного ускорения бега времени с возрастом?
— С этим были проблемы в первую пару столетий, но потом казалось, что время несколько выровнялось, и нервная система приспособилась к этому. Хотя, должен сказать, — согласился Рамакан, — что это, так же как отсутствие стимулов, возможно, является причиной такого статичного состояния нашего общества и общей непродуктивности в настоящее время. Есть ужасная тенденция к откладыванию важных дел со дня на день, а день кажется слишком коротким для того, чтобы что-то сделать.
— Конец прогресса, затем — науки, искусства, стремлений — всего того, что делает человека человеком.
— Не совсем так. У нас все еще есть искусства, рукоделия и — хобби, полагаю, так это можно назвать. Может быть, сегодня мы не так уж много делаем, но зачем это нам?
— Я удивлен, найдя, что так много земного превратилось в дикость. Я бы подумал, что вас слишком много на планете.
— Не совсем верно. Созидатель и трансмиттер дали людям возможность жить далеко друг от друга, на физической дистанции, и все же быть при необходимости в пределах досягаемости. Общение вышло из моды. А что касается проблемы перенаселения, то ее не существует. Заимев нескольких детей, немногие люди хотели иметь еще. Ну, это в некотором роде стало не модно, что ли.
— Это верно, — сказал спокойно Фелджи, — на Земле едва ли увидишь ребенка.
— И конечно, намечается тенденция переселения на другие звезды, поскольку люди ищут новизны. Можно послать свою запись в корабль-робот, и путешествие через века станет пустячным делом, Я полагаю, что это еще одна причина спокойствия на Земле. Самые беспокойные искатели приключений давно ее покинули.
— У вас есть с ними связь?
— Никакой. Не может ее быть, когда космические корабли могут передвигаться при скорости, равной половине скорости света. Время от времени любопытные путешественники заглядывают к нам, но это случается очень редко. Кажется, они пытаются основать какие-то необычные культуры в Галактике.
— Вы хоть какую-нибудь работу выполняете на Земле?
— Ну конечно, некоторые службы необходимо поддерживать, психиатрия, например, специалисты должны следить за работой некоторых станций и так далее. И поэтому там есть какое-то количество занятий для личности — особенно в сфере развлечений, а также возможность создания замысловатых изделий ручной работы, чтобы их могли копировать созидатели. И, кроме того, достаточно людей, которые хотят работать несколько часов в месяц или в неделю, просто, чтобы хоть чем-то занять время или же поправить финансовые дела, которые не позволяют им купить такие услуги для себя, какие они хотят.
Это абсолютно стабильная культура, генерал Фелджи. Возможно, это единственное стабильное общество в истории человечества.
— Мне интересно, у вас что же, совершенно нет никаких мер предосторожности? Никаких военных сил, скажем, никакой защиты против завоевателей — ничего?
— Почему же мы должны бояться этого в космических просторах? — воскликнул Рамакан. — Какие еще завоеватели могут прилететь, потратив столько световых лет, — при скорости, равной половине скорости света? Но если они и сделают это, то зачем?
— За добычей…
Рамакан рассмеялся.
— Мы можем скопировать все, что они попросят — и дать им.
— И сейчас можете? — внезапно Фелджи встал. — Можете?
Рамакан тоже поднялся на ноги, и его нервы и мускулы снова напряглись. В лице представителя Созвездия Псов был жестокий триумф, мстительность и угроза.
Фелджи подал сигнал своим людям через дверь. Они побежали попарно, подняв бластеры, и что-то жестокое и безобразное было в их глазах.
— Координатор Рамакан, — сказал Фелджи, — Вы — арестованы.
— Что-что… — Землянин чувствовал себя так, будто кто-то нанес ему физический удар. Он весь сжался, ища поддержки.
Он едва слышал железный тон:
— Вы подтвердили все то, что я предполагал. Земля не вооружена, не подготовлена, беспомощно зависит от незащищенных ключевых точек. А я — капитан военного корабля, полного солдат.
— Мы победим!
Теперешний дом Ави находился в Северной Америке, посредине побережья Атлантического океана. Как и большинство частных домов в эти дни, он был маленьким и с низкими потолками, с регулируемыми внешними стенами и с мебелью, которую легко можно будет сменить. Она любила цветы, и огромный сверкающий красками сад цвел вокруг ее жилища, простирающийся вниз к морю и в сторону материка до опушки бескрайнего леса, который был возвращен с окончанием возделывания почвы.
Они прогуливались меж кустов, деревьев и цветов — она и Хэрол. Ее распущенные волосы были длинными и светлыми и развевались на морском ветерке, ее восемнадцатилетнее тело было изящным и стройным, как у молодого оленя. Неожиданно ему стала ненавистна мысль о том, что ее придется оставить.
— Я буду скучать по тебе, Хэрол, — сказала она.
Он криво усмехнулся.
— Ты привыкнешь к этому, — сказал он. — Есть же другие. Полагаю, ты присмотришь себе одного из этих космонавтов, прилетевших, как говорят, с созвездия Псов несколько дней назад.
— Конечно, — сказала она невинно. — Я буду очень удивлена, если ты останешься в стороне и не попытаешься познакомиться с женщинами, которых они привезли с собой. Будет хоть какая-то перемена.
— Не слишком-то большая, — ответил он. — Честно говоря, я в полной растерянности и не могу понять теперешнюю страсть к разнообразию. В этом отношении все люди похожи один на другого.
— Все дело в том, кто тебя окружает, — сказала она. — После стольких лет совместной жизни начинаешь понимать человека слишком хорошо. Вы можете сказать точно, что он собирается сделать, что он вам скажет, что он будет есть на обед и что он хочет делать вечером. Эти колонисты будут — новыми! У них не такой как у нас образ жизни, они смогут рассказать о новых, отличных от нашей планетных системах, они… — Она запнулась. — Но сейчас за ними будут охотиться столько женщин, и я сомневаюсь, выпадет ли мне шанс с этими незнакомцами.
— Но если все, что ты хочешь, — это разговоры, ну, тогда… — Хэрол пожал плечами. — Во всяком случае я понял, что у жителей созвездия Псов все еще сохранились семейные отношения. Они будут ревновать к своим женщинам. И мне тоже нужна такая перемена.
— В плотоядное! — Ави рассмеялась, и Хэрол подумал снова, что ее смех напоминает музыку. — По крайней мере у тебя оригинальный тип мышления. — Неожиданно она высказала то, что думала. Она взяла его за обе руки и заглянула в его глаза. — Именно это-то мне всегда и нравилось в тебе, Хэрол. Ты всегда был мыслителем и путешественником, и ты никогда не позволял себе умственной лени, как большинство из нас. После того, как мы расстаемся на несколько лет, ты всегда возвращаешься обновленным, ты сходишь с проторенной дорожки и делаешь что-то необычное, ты узнаешь что-то новое, ты становишься снова молодым. Мы всегда возвращаемся друг к другу, дорогой, и я всегда радуюсь этому.
— И я, — сказал он спокойно. — Хотя я сожалею и о наших расставаниях тоже. — Он сухо улыбнулся, но за его улыбкой скрывалась печаль. — Мы могли бы быть очень счастливы в прежние времена, Ави. Мы бы поженились и прожили жизнь вместе.
— Всего несколько лет, а потом — старость, немощность и смерть. — Она пожала плечами. — Смерть! Небытие! Когда кто-то умирает, мир больше не существует для него. Не существует, когда не остается мозга, чтобы осознать это. Просто — ничего. Как будто тебя никогда и не было! Тебе никогда не было страшно от этой мысли?
— Нет, — сказал он и поцеловал ее.
— Вот еще одна причина, почему ты — не такой как все, — пробормотала она. — Интересно, почему ты никогда не летал к звездам, Хэрол. Все твои дети улетели.
— Однажды я просил тебя полететь со мной.
— Только не меня. Мне нравится тут. Жизнь — веселая штука, Хэрол. Мне кажется, она мне не наскучит как большинству. Но это не ответ на мой вопрос.
— Именно ответ, — сказал он и тогда закрыл рот на замок.
Он стоял и смотрел на нее, удивляясь, — неужели он был последним мужчиной на Земле, который любил женщину, и ему хотелось знать, что она на самом деле чувствует к нему. Возможно, по-своему она любила его: они всегда возвращались друг к другу. Но не так, как он нежно любил ее, не настолько, чтобы расставание было для нее грызущей болью, а встречи —…Не важно.
— Я все-таки буду поблизости, — сказал он. — Я буду бродить по здешним лесам, я скажу персоналу Станции перерождения, чтобы они вернули мне человеческий облик в твоем доме, и тогда я буду всегда по соседству.
— Мой ручной тигр, — она улыбнулась. — Заглядывай ко мне время от времени, Хэрол. Ходи со мной на некоторые вечеринки.
— Отличное зрелище — в сопровождении тигра! Нет уж, спасибо. Но ты можешь гладить меня по голове и кормить большими кровавыми стейками, а я буду выгибать спину и мурлыкать.
Они пошли рука об руку к пляжу.
— Почему ты решил стать тигром? — спросила она.
— Мой психиатр посоветовал мне перерождение в животное, — ответил он. — Я становлюсь ужасным психом, Ави. Я не могу просидеть спокойно и пяти минут, и у меня возникают приступы дурного настроения, когда, кажется, для этого совершенно нет никаких причин, жизнь — это ужасный фарс; ну, сегодня это, видно, становится довольно ординарной болезнью. В особенности эта скука. Когда у тебя есть все, и ты не прилагаешь к этому никаких усилий, жизнь становится ужасно пресной. А когда еще и живешь века и испытываешь это сотни раз — никаких перемен, никакого волнения, ничего, что могло бы пробудить то, что есть глубоко в тебе… Во всяком случае, доктор предложил мне полет к звездам. Когда я отказался от него, он предложил мне стать на некоторое время животным. Но мне не хотелось быть похожим на всех. Я не хотел стать обезьяной или слоном.
— Все тот же прежний противоречивый Хэрол, — пробормотала она и поцеловала его. Он ответил ей с неожиданной страстью.
— Пара лет дикой жизни в новом нечеловеческом теле внесет хоть какое-то разнообразие в мое существование, — сказал он некоторое время спустя. Они лежали на песке, чувствуя, как омывает их солнечный свет, слушая убаюкивающие волны и нюхая чистый терпкий запах моря, соли и долгих ветренных километров. Высоко над головой кружила чайка, белая на фоне синевы.
— Ты сильно переменишься? — спросила она.
— О да. Я даже не смогу помнить те вещи, которые я теперь знаю. Я сомневаюсь, сможет ли самый умный тигр понять векторный анализ. Но не это главное. Я верну все назад, когда восстановят мой человеческий облик. Когда я почувствую, что перемена в моей личности зашла так далеко, что это будет небезопасно, тогда я приду сюда, и ты сможешь отправить меня назад в Центр перерождения. Основополагающим пунктом в этом лечении будет перемена точки зрения, новая и опасная окружающая среда, Ави!
Он приподнялся на локте и посмотрел на нее.
— Ави, почему бы и тебе не поучаствовать в этом? Почему бы нам не стать тиграми вдвоем?
— И иметь кучу тигрят? — она вяло улыбнулась. — Нет, спасибо, Хэрол. Может быть, в другой раз, но не сейчас. Я действительно вовсе не искательница приключений. — Она потянулась и снова уютно устроилась на теплой белой дюне. — Мне нравится все, как есть.
— И тогда ты придешь назад и скажешь мне об этом, — сказала Ави.
— А может быть, и нет, — поддразнил он ее. — Может быть, я где-нибудь найду себе красавицу-тигрицу и так полюблю ее, что мне не захочется снова превращаться в человека.
— Никакой тигрицы ты не найдешь, если только не убедишь кого-нибудь еще пройти все это с тобой, — отвечала она. — Но захочется ли тебе снова иметь человеческое тело после такой замечательной полосатой шкуры? И будем ли мы, бедные люди, у которых совсем нет шкуры, казаться тебе привлекательными?
— Дорогая, — он улыбнулся, — для меня ты всегда останешься достаточно привлекательной, чтобы тебя съесть.
Тогда они пошли в дом. Морская чайка все еще ныряла и парила высоко в небе.
Лес был огромным, и зеленым, и таинственным с солнечным светом, который бросал на землю тени, и с разгулом папоротника и цветов под огромными старыми деревьями. Там были ручьи, которые, журча; прокладывали свой сумеречный путь меж прохладных мшистых берегов, рыбы, сверкающие серебряными полосками на прозрачных отмелях, одинокие озерца, где тишина висит, как плащ, открытые луга волнующейся на ветру травы, простор, одиночество и нескончаемое биение пульса жизни.
Глаза тигра видели меньше, чем человеческие глаза, мир казался туманным и плоским, и бесцветным, пока он к этому не привык. После этого ему все труднее и труднее было вспомнить, что такое цвет и воображение. И проснулись его другие чувства, он понял, каким пленником собственного разума он был, выглядывая из своего черепа на мир, частью которого он до сих пор себя ни разу не почувствовал.
Он слышал звуки и их оттенки, которые вряд ли ощущал человек: слабое жужжание и стрекотание насекомых, шелест листвы на легком теплом ветерке, неуловимый шепот совиных крыльев, топоток маленьких перепуганных существ по высокой траве — все это сливалось в одну причудливую симфонию, биение сердца и звуки дыхания леса. И его ноздри трепетали от неопределенного разнообразия запахов, опьяняющего благоухания смятой травы, острого вкуса плесени и гниения, резкого аромата меха, горячечного опьянения свежепролитой крови. И он чувствовал каждой шерстинкой, его усы трепетали при малейшем шуме, он праздновал победу глубокой, сильной игрой своих мускулов — он ощущал жизнь, человек был наполовину мертвецом в сравнении с той жизненной силой, которая кипела в тигре.
А ночью, ночью — для него больше не существовало темноты. Лунный свет был белым, холодным туманом, через который он крался на своих мягких лапах, самая черная темнота для него была светом, тени — тусклые полосы света, перемещающаяся, скользящая фантазия серых тонов, как старый и неожиданно пришедший на память сон.
Он сделал себе лежбище в пещере, которую нашел, и его новое тело не чувствовало никаких неприятных ощущений от влажной земли. По ночам он крадучись выходил наружу — огромное неясное привидение с блестящими янтарями глаз на свету, и лес говорил с ним звуками, запахами и ощущениями, вкусом игры на ветру. Тогда он был хозяином, и все население лесов трепетало и в суматохе разбегалось. Он был смертью — смертью в черных и золотых полосках.
Однажды в ту часть мозга, которая осталась от человека, ему пришла старая рифма. Он позволил словам прозвучать зловещим громом в его мозгу и попытался произнести их вслух. Лес задрожал от хриплого тигриного рыка.
И из его кошачьей высокомерной души вырвался ответный рык:
Поделиться книгой: