Помоги проекту - поделись книгой:
Здесь мы сталкиваемся с уже знакомым нам подходом, с поветрием-модой, имеющим глубокие корни и зиждущимся на двух китах: смотреть на всё чужими глазами, ни в коем случае не напрягая свои, и объяснять всё своё, местное привнесением извне, а всё чужое, дальнее — таинственными и путаными словесами, ничего не передающими, но выглядящими достаточно весомыми. Приём старый, ещё жреческий — так маги-жрецы, волхвы у тех же индоевропейцев, чтобы сделать знания недоступными для соплеменников и сохранить свой вес в племени, обществе, облекали их в туманные, многозначительные и глубоко зашифрованные фразы.
Завершая наше краткое отступление, надо признать, что часть нашей науки, занимающаяся изучением Древней Индии и индоарийской проблемы, связанной с общеиндоевропейской проблематикой, пребывает в удручающем состоянии — и это несмотря на подлинно подвижнические усилия отдельных титанов-исследователей, настоящих учёных.
Не следует, разумеется, и излишне упрощать подходы к исследуемым объектам, вдаваться в иную крайность, как не следует и впадать в наивно-ложную простоту «народной этимологии», выводящей всё лишь из сходности звучаний, из созвучия иногда совершенно разносмысленных слов.
И для того, чтобы не удаляться от золотой середины, необходимо проверять себя: лингвистические находки — мифологическими образами, исторические данные — археологией и антропологией и т. д. во всех сочетаниях. И, многократно проверяя себя, свои полученные результаты, сверяя их с существующими данными, надо помнить и верить — случайности остаются случайностями до тех пор, пока из них не выстраивается логический ряд, последовательность.
Основоположник сравнительного метода в языкознании и сравнительно-исторической мифологической школе А. Мейе сказал как-то справедливые слова, которые мы обязаны привести:
«Отдельные мифологические или лингвистические совпадения могут быть случайными в силу конвергентного (сходного. —
Памятуя об этом, надо учиться смотреть на мир открытыми глазами, видя причинно-следственные цепи и совокупности объектов, процессов, а не просто пёстренький калейдоскопический коллаж.
На многие тысячи километров разошёлся в разные стороны от прародины облачённый в плоть сказания простенький сюжет. Не распылился, не забылся он, а, напротив, расцвёл и неслыханно обогатился за тысячелетия своего существования. У каждого народа он приобрёл своё звучание. В германо-скандинавской мифологии, скажем, в роли бога-громовника, борющегося со Змеем, выступает бог-богатырь, бог-воин Тор, также явно приближённый к народу, как бы его защитник даже. Здесь мы видим отличное от основного индоевропейского имя-теоним, но тем не менее функции сохранены. А имя в какой-то степени сохранено в наименовании материнского божества — мать громовержца зовут Фьергун. На первый взгляд далековато от изначального «Перк-ун», но, как считают учёные, произошедшее от него. Германо-скандинавская мифология насыщена эпическими сюжетами и вставками, которые затуманивают основу, и потому она не всегда пригодна в качестве инструмента или объекта для исследования первичных мифов.
То же самое можно сказать и о скифо-сарматской мифологии, в которой основной миф просматривается крайне слабо, да и то в большей степени в мифе космогоническом. В иранской мифологии, которая реконструируется, в основном, по «Авесте», змееборчество имеет место. Но, видимо, некогда у предков иранцев были серьёзные столкновения с предками индийцев: другим способом объяснить их «перевёрнутое» восприятие мира нельзя. У иранцев Дэвы и Индра — это злобные и злокознённые демоны, а ахуры-асуры, которые олицетворяют у индийцев всё отрицательное, напротив, благие божества.
В греческой мифологии «громовержец» сливается с верховным богом, но лишь после того, как на Олимпе покончено со всеми дрязгами, а заодно и с богами старшего поколения, которые отходят на второй план. В греческой мифологии мы также сталкиваемся с необычайной разветвлённостью сюжетов и, как говорилось, с бесчисленными напластованиями и литературными обработками, вставками, переработками и пр. Кроме того, греческая мифология наводнена неисчислимым количеством богов, попавших в неё из мифологий соседствующих, а то и дальних народов. Сам регион располагал к этому — ведь в Средиземноморье стекались представители чуть ли не всех земных рас и этносов, неся свои предания и легенды в это благодатное место.
Народы Земли изображают обычно антропоморфных богов по своему подобию. По вазовой живописи мы знаем, что греки были черноволосы. Однако Зевс, Гера, Артемида, Аполлон, Афина, Деметра, Лето, Дионис, Эрос, Хариты, как, впрочем, и многие герои типа Одиссея, Ахилла, Язона, Пилада, Ореста, Мелеагра, Менелая, Радаманфа и др., златовласы и светлокудры.
Странности происходят и с основными богами Греции. Они почему-то живут в иных местах: Посейдон — в Самофракии, Зевс — в Иде. А Олимп находится и вовсе в Южной Македонии. Что же остаётся на долю самих греков? Для этого надо выяснить сначала, кто именно подразумевался под «греками», а точнее, кто ими был на самом деле. Тут, похоже, в нас, да и не только в нас, срабатывал и продолжает срабатывать тот же механизм, который заставлял византийцев называть северных «варваров» без разбору «скифами», а нам позволяет всех жителей США, например, называть американцами, хотя кого там только нет!
Но нам потихоньку пора перебираться к нашим предкам — славянам и их мифологии. И для этого надо чётко представлять их Вселенную, их мир.
Как мы видим, в жизни славян не последнее место занимали морально-нравственные представления. Во всяком случае, они их очень чётко и с большой основательностью вписали в космографическую картину. Совершенно особое отношение к понятиям правды и справедливости во многом определило ход развития славянской истории.
И ещё. Именно у славян с особой наглядностью прослеживаются дуалистические принципы и признаки. Дуализм — это характернейшая черта глубокой архаики. Из этого можно судить, что в славянской мифологии сохранена практически в первозданном виде сама архаика — представления 8–7-тысячелетней давности. Эти представления — становой хребет славянской мифологии. Они сохранены, но вокруг этого «хребта» наросла могучая плоть, ибо дуалистические представления доведены до высокого совершенства именно с духовной и нравственной точек зрения. И сочетание этих черт, глубочайшей архаики и духовного совершенства, не случайно. У нас будет возможность убедиться в этом.
Глава третья
В ПОИСКАХ «ЧУДОВИЩА»
Задрожали от его рёва стороны света,
небосвод, поднебесье, земля и горы.
Клянусь, ни львы, ни тифы, ни медведи
Столь не страшны! Никто б не изобрёл
Такую тварь, хотя б в горячке бредя!
В главе, рассказывающей о зарождении культа Купалы-Аполлона, мы в деталях рассмотрели механизм проникновения предков славян в Средиземноморье во II тысячелетии до Рождества Христова.
Мы прошли «дорогами богов» вслед за нашими далёкими родичами-переселенцами, заложившими в основание античной культуры один из краеугольных камней — культ божества, ставшего покровителем поэзии и искусств. И теперь, не повторяясь и не углубляясь в рассмотренный уже процесс миграции, мы вправе задаться вопросом: а могло ли такое непростое, растянутое во времени вторжение оставить всего один, пусть и необычайно глубокий, след? Могло ли воздействие «северных варваров», столетиями оседавших в средиземноморских краях, ограничиться привнесением одной лишь божественной троицы — Лато, Артемиды, Аполлона, или, как их называли на родине, Лады, Лели, Кополо? Ответ, вероятно, должен быть однозначным — нет, не могло! Пришельцы-праславяне, даже если бы они и задались такой целью, не смогли бы оставить часть своих кумиров на родине, а часть прихватить с собой: народные верования — это не саквояж туриста. И потому у нас есть все основания думать, что при глубинном проникновении в античную, да и в иные мифологии мы сможем выследить собратьев Кополо, как бы тщательно им ни удалось замаскироваться под «греков», «малоазийцев» или кумиров других народов.
Кого убил Беллерофонт?
…Беллерофонту убить заповедал Химеру
Лютую, коей порода была от богов,
не от смертных…
Существует мнение, что «Илиада» — это сплав множества вполне самостоятельных мифов и легенд, собранных вокруг одного сюжетного стержня и — более того — искусно подогнанных к нему. Сейчас уже мало кто верит, что всё в ней создано одним человеком, будь хоть трижды гением. Так или же иначе — не столь важно. Ведь в любом случае в основе самой поэмы и её песен лежат предания, сказания, существовавшие в Средиземноморье задолго до Гомера и его возможных соавторов.
Один из таких вставных мифов повествует о герое ахейцев, свершавшем свои подвиги в Ликии. Попал он туда по навету отвергнутой им совратительницы, царской жены. Последняя, извратив события, нажаловалась мужу, и «разгневался царь, таковое услыша, но убить не решился: в душе он сего ужасался; в Ликию выслал его и вручил злосоветные знаки, много на дщице складной начертав их, ему на погибель; дщицу же тестю велел показать, да от тестя погибнет». Знакомая история — слабовольный вождь-монарх посылает неугодного погибать подальше от своего королевства с соответствующей запиской. Примерно так же хотели расправиться спустя много веков с Гамлетом. Ту же схему мы найдём во множестве сказок самых разных народов.
Звали героя Беллерофонтом. Был он внуком знаменитого Сизифа — основателя Коринфа — и сыном Главка. Царский сын и, следовательно, сам по рождению царь — хотя бы в будущем. Рядом с ним ещё множество царей — на Пелопоннесе ли, в Малой ли Азии, в Эгеиде. Кругом одни цари! И до и после! И Одиссей хитроумный, и Менелай златовласый, и Агамемнон «пространно-властительный», и Ахиллес благородный…
Мы как-то привыкли к этому титулу «царь» для племенных вождей Средиземноморья — он встречается сплошь и рядом не только в детских переложениях мифов, но и во всех без исключения научных и научно-популярных изданиях. Мы употребляем его легко и бездумно, несмотря на то что «цари», зачастую, владели войском в пятнадцать — двадцать челядинов и клочком земли в две-три квадратные стадии.
Как читатель догадался, мы делаем небольшое отступление. Но оно необходимо, потому что мы обязаны научиться смотреть на вещи и события трезво. «Взгляд со стороны» и «любование отдалённым» вплоть до обожествления и уж, как минимум, до «оцарствления» всегда играют не на руку исследователю. И мы очень многое поймём, если задумаемся: почему безоговорочно признаются монархами и самодержцами племенные «царьки» в одних местах и почему ну никак не признают царями властителей других мест? О ком речь? О русских князьях, почти каждого из которых можно было бы сравнить по влиянию и могуществу с римским императором или византийским базилевсом, но которые не удостаивались даже звания царя. Лишь с Ивана Грозного якобы пошло «царство» на Руси. А до него?
Разумеется, мы сейчас говорим не о полноте власти и не о классических определениях, под которые, кстати, греческие «царьки» никак не подпадали. А о значимости и об оценке! Святослав! Владимир! Ярослав! И те, кто был до них, и те, кто пришёл на смену, ничуть не уступали европейским монархам, а по большей части и превосходили их по всем параметрам. Да что там названные! Практически любой из удельных князей периода раздробленности превосходил и по мощи, и по количеству земли, и по численности населения признанных «царей» и «королей», которые не всегда могли состязаться даже с боярами этого князя, и всё же: «князь»! Правда, на Руси существовали свои титулы, и их носители не считали себя обиженными, но опять-таки оценка в нашем восприятии: «царь Одиссей хитроумный» и какой-то там, скажем, князь тверской или рязанский. Первое звучит и порождает гордость. Второе — так себе, подумаешь — князёк. Хотя у этого «князька» в одной какой-нибудь деревеньке, о которой он и сам мог не подозревать, разместилось бы всё «царство Одиссея», «царство Агамемнона» да в придачу бы и парочка соседних.
К чему всё это говорится? А к тому, что за словами мы должны видеть их содержание. Видеть совершенно чётко! Ибо одно дело — читать мифы, предания как беллетристические произведения, восхищаясь, соболезнуя героям, сопереживая, превознося и т. д., и совсем иное — представлять этих героев реальными людьми, не впадая в поэтические восторги и понимая, кто перед тобой, что происходит, где происходит, как и на каком уровне. И ещё — необходимо научиться по мере сил и возможностей отделять чисто мифологические персонажи от персонажей вполне реальных, исторических, но вместе с тем видеть и часто встречающееся совмещение тех и других в каком-то герое или группе героев. Сложная задача. Но посильная.
Многое слилось в мифе о Беллерофонте — «воинственном» и «непорочном». Чего стоит хотя бы история о попытке совращения юного героя сластолюбивой женой повелителя ахеян Прета и о всех последующих испытаниях, выпавших на долю юноши, отвергнувшего любовь «Антии младой»! В ней явно проглядывают корни знакомого нам библейского сюжета об Иосифе Прекрасном и о жене начальника охраны фараона Потифара. Правда, в Египте существовала в своё время сходная сказка о двух братьях. Может, и она легла в основу средиземноморского предания, может, было наоборот. Достаточно точно известно лишь, что в Ветхий Завет сюжет попал либо из Египта, либо из Эгеиды через Малую Азию, во всяком случае со стороны, как и подавляющее большинство прочих сюжетов этого кладезя народной мудрости древнего мира. Нам и это не столь важно. Мы не будем распыляться, сосредоточим своё внимание на основном.
Ни в одном из достоверных источников мы не найдём подлинного имени нашего «воинственного» героя. Все поименованы: и Сизиф, и Прет, и Главк, и Антия, и трое сыновей Беллерофонта. Но лишь сам герой вечно скрывается под эпитетом, ибо «Беллерофонтос» — это скалькированное греками словообразование «Беллероубийца».
Заметим сразу же, что в более поздних вариациях греческие мифологи и сказители, по всей видимости, пытаясь обосновать прозвище, вводят в повествование некоего «коринфлянина», которого якобы герой убивает ещё до начала своих подвигов и приключений. Причём «коринфлянину» даётся явно искусственное имя — Гиппоной. Но мы не будем касаться поздних напластований, чтобы не вносить излишней неразберихи. Нам следует брать пример с кропотливой работы реставратора икон, который слой за слоем смывает наносное, ненужное, добираясь до первоосновы.
Итак, «убийца» известен. Ну а кто же был «убитый»? За что его убили? Где? Когда? При каких обстоятельствах? Зачем? Ни на один из этих вопросов сами греческие сказители ответа не дают ни словом, ни полусловом, ни намёком. Герой ведёт самый активный образ жизни: он воюет с племенем драчливых солимов и с воинственными амазонками, одолевает Химеру, совершает множество иных деяний. Но прозывают его при этом почему-то вовсе не Солимофонтом, и не Амазонкоборцем, и даже не Химеробойцем. Загадка?
Мы знаем, что за тысячелетия литературных обработок мифические образы зачастую претерпевали самые невероятные преобразования: хтонические, ирреальные существа, порождённые самой изощрённой фантазией и прежде всего страхом перед неведомым, превращались в безобидных леших, домовых, в гармонических антропоморфных героев или же вообще неизвестно во что. И тем не менее при желании почти всегда можно докопаться до корней.
Исследователи сходятся на том, что в предании о Беллерофонте явно просвечивает основной индоевропейский миф — сюжет о борьбе бога-громовника, грозового конного божества со змеем-чудищем, стремящимся поглотить дневной свет, солнце или совершить прочие пакости, о которых мы подробнее писали в главе «Вечный бой». Одним из первых разработал эту тему немецкий учёный Л. Мальтен, посвятивший Беллерофонту-громовержцу ещё в 1920-х годах свой в достаточной степени фундаментальный труд.
Интерес к Беллеру и его прообразу не снижался и не снижается: и в наши дни появляются интересные публикации. В частности, любознательного читателя можно отправить к статье В. Л. Цымбурского о Беллерофонте, опубликованной в сборнике «Античная балканистика», вышедшем в издательстве «Наука» в 1987 году. Мы же не будем приводить всех мнений, оспаривать их или соглашаться с ними. Для нас главное — это то, что учёный мир признаёт тождество «беллероубийцы» и бога-громовника, во всяком случае, на первоначальных стадиях развития сюжета.
Но тут мы вправе задаться вопросом: как же так, ведь у греков есть свой (или почти свой, то есть достаточно «усвоенный») бог-громовержец, законный и коронованный, — Зевс?! По логике мифа и народного сознания во втором громовержце нет ни малейшей нужды.
Всё так. Но мы уже постепенно, медленно, но всё с большими основаниями начинаем проникаться излагавшейся выше «кощунственной» мыслью: если мы замкнёмся на сугубо лишь греческом этносе и его, непосредственно его, верованиях, то упрёмся в такую глухую, замшелую и непреодолимую стену, что никогда ни на один из поставленных вопросов не ответим и будем до бесконечности пребывать в состоянии детей, которые с разинутым ртом слушают волшебные сказки.
Беллерофонт, поймав и оседлав крылатого коня Пегаса, как то и следует грозовому конному божеству, по всем правилам основного мифа совершает свой «подвиг громовержца» — в яростной и опасной схватке побивает стрелами чудовищную Химеру. Породили Химеру ужасный Тифон и жуткая исполинская Ехидна. Чудовище это также по всем правилам выползает именно из пещеры, дышит пламенем и дымом, в неистовстве бьётся о скалы и горы, сотрясая их. Так, может, оно и есть тот самый загадочный Беллер?
Всё вроде бы сходится. И предположение было бы вполне законным и основательным при одном условии: если бы герой получил своё прозвище после расправы над трёхглавым чудищем. Но зовут его Беллерофонтом с самого начала мифа-легенды. Так почему же так случилось, почему возникла такая путаница?
Всё становится на свои места, если мы примем в рассмотрение тот бесспорный факт, что дубль-громовержец приходит со стороны (неважно пока, откуда — с Севера или, как предполагает большинство исследователей, из Малой Азии). В олимпийскую иерархию он с ходу, разумеется, не вписывается и действует в сознании тогдашних греков и «греков» где-то на периферии обитаемого мира. Но при всём при том функций своих дубль-громовержец не утрачивает — он вовсю сражается с олицетворением подземного зла.
Греки, усваивая и перерабатывая привнесённый образ, непонятное для них прозвище калькируют и оставляют, как это и бывает в таких случаях, а убиенного и неведомого для них Беллера в сюжете мифа подменяют родной и знакомой Химерой, сочиняя ей тут же приличествующую случаю родословную.
Но оставим до поры до времени всех многоликих «беллероубийц». К ним мы вернёмся отдельно, чтобы рассмотреть со всей тщательностью и вниманием.
Нынешняя же наша цель — установить личность самого загадочного и неуловимого Беллера, скрывающегося под сонмом имён и прозвищ в легендах, мифах, сказаниях и поверьях различных народов.
«Чудовище»
Лев головою, задом дракон и коза серединой,
Страшно дыхала она пожирающим пламенем бурным.
Слово «беллерос» не переводится с древнегреческого языка. Оно, как считают лингвисты, более раннего происхождения. Но определить его основное значение исследователям всё же удалось. И значение это — чудовище.
Навряд ли даже самая непутёвая и злобная «коринфская» мать дала бы своему сыну подобное имя. Так же как и не назвала бы она его ни с того ни с сего и непонятным и неупотребляющимся именем-словом. Нет нужды вдаваться в подробности — сюжет с «коринфлянином» есть искусственная вставка, и ничто более.
В языках Средиземноморского региона, на Балканах, в Северном Причерноморье и в прочих местах расселения протославян мы можем найти сходные формы звучания в словах, обозначающих змей, драконов, чудищ, иногда даже рыб. Что первично, что вторично — сразу определить не удаётся, слишком уж многое перемешалось в этом этногенетическом и соответственно лингвистическом котле. Но связь между этими обозначениями и нашим ускользающим «беллером», разумеется, есть. И не только в словах, обозначениях, но и в понятиях. Недаром же и ликийская отвратительная Химера выползает из подземелья, будто какой-то змей, какой-то гад ползучий, шипя и извиваясь.
Нельзя не заметить явного сходства имени Беллера со многими словами живых балканских языков, такими как румынское «балаур» — дракон, албанское «буллар» — полоз, уж, сербскохорватское «блавор» — полоз, уж. Удалось установить, что древнейшим вариантом был северобалканский вариант слова, принадлежавший, по всей вероятности, праславянским племенам, заселявшим Балканы. Отсюда и сам прообраз Беллера, как и Беллерофонта, указывал на Балканы — родину мифа. Такое заключение вполне логично. Но лишь для определённой стадии, то есть тут можно говорить об очередной промежуточной прародине образа.
Вместе с тем прослеживается и второе значение слова. Оно заключено в корне «бел−, бол−» и в языках индоевропейской семьи тождественно понятиям «раздуваться, расти», а также «блестеть». Например, в русском языке мы встречаем и «блеск» и «бол-ьшой». Причём слова эти наши — прямая ветвь не только из праиндоевропейского языка, но и из предшествовавшего ему так называемого бореального праязыка. О прямых и самых непосредственных связях русского, славянских, праславянских и бореального языков, как, разумеется, и самого праиндоевропейского, мы ещё будем говорить. Сейчас же лишь заметим, что слова «бол-ьшой», так же как и несколько изменённое «вел-икий, вел-икан, вел-ичие», пришли к нам безо всяких кружений, прямым наследованием из бореального корневого сочетания согласных «Б−Л−», означавшего высоту, величину, крупность. Для сравнения скажем, что и в санскрит это сочетание попало, преобразовавшись со временем в «бал-а» с теми же значениями — крупность, массивность, мощь. Но помимо того бореальное сочетание согласных подразумевало «холм», большой «вал» или «насыпь земляную», то есть опять-таки что-то большое.
Как оказалось в дальнейшем, при рассмотрении разошедшихся слов с общей корневой схемой почти во всех случаях они несли вместе с новыми значениями и старые. Не зря же мы иногда сравниваем «большого» человека с горой, то есть «холмом».
Не вдаваясь в лингвистические премудрости, следует сказать, что учёные в результате попыток осмысления частично утраченного праиндоевропейского слова выявили, что за ним проглядывает нечто большое, блестящее (чешуёй, шерстью? от влажности, намоченности?), раздувающееся, поднимающееся в рост или даже подпрыгивающее, может, взлетающее, живущее под землёй или в холме и охраняющее подземные богатства. Если первые определения достаточно конкретны и жизненны, то последнее — по части охраны богатств — конечно же, субъективно, это уже чисто человеческое представление. Но в любом случае из описанного наша фантазия рисует нам образ некоего явно злого существа — этакого Змея Горыныча, проживающего в подземных или скальных пещерах и стерегущего там злато в сундуках, то есть вырисовывается образ того самого «змея», которого по всем понятиям и обязан настичь и убить «громовержец». Но есть одна маленькая загвоздка. Говоря о «беллере» и прослеживая его корни, мы упрёмся в одно несоответствие: из праиндоевропейского следует, причём вполне определённо, что змей, противник бога-громовника, обозначается как «*эгхи−» или «*агхи−» (абсолютно точное звучание, само собой, передать невозможно, но для представления о разнице звучаний имеющегося вполне достаточно). Как же так? Почему? Ну конечно, слово могло быть и заменено в процессе эволюции образа — такое происходит сплошь и рядом. Могли быть и иные причины. Могло быть и так, что произошло слияние разных образов, воплощающих абсолютное зло и вредоносность. Слияние образов — путаница их обозначений или же замена, подмена, совмещение. Тут надо разбираться конкретно. И мы со временем увидим, что как в одно очень краткое сочетание согласных могло вместиться несколько образов, так и в один образ могли слиться два или несколько сходных по «опасности» и «вреду» образов вполне конкретных носителей зла.
И эти носители зла не носились где-то в параллельных вселенных, создаваемых воображением, а жили бок о бок с самим человеком в той самой системе координат, о которой мы говорили — помните: «дом — лес, свой — чужой» и т. д.
Мы знаем, что чудовищ самого устрашающего вида можно встретить в сказках всех народов. А если говорить про Европу, так в ней для Змиев-Драконов никогда не существовало ни границ, ни паспортных режимов, ни языков, ни наречий — эти вездесущие мифологические твари бытовали и бытуют в легендах и сказках от Пиренейских гор до Уральского хребта, от разместившейся чуть ли не на макушке Земли Исландии до вулканического, загубившего не одну цивилизацию древности Санторина. И везде эти злобные твари кого-то умыкают самым непорядочным образом, что-то похищают, уворовывают, с тем чтобы потом стеречь бдительно и со всем тщанием. А кончается дело непременной битвой и поражением злого чудища, получающего по заслугам на радость как рассказчику-повествователю, так и слушателям, жаждущим торжества справедливости.
Нетрудно и запутаться в таком обилии драконов и змеев горынычей! И потому нам надо быть начеку, не поддаваться излишним вывертам фантазии. А иначе она нас заведёт в такие непроходимые и гиблые болота, что не только искомого не найдёшь, но и сам заплутаешь да погрязнешь в трясине.
Но вперёд — по следам Беллера!
Ближайшие соседи-беллероносцы на Балканах — румыны, албанцы. У первых существует поверье о слепой змее, которая раз в год превращается в злобного драконообразного Балаура. Этот Балаур набрасывается без разбора на всех, сея смерть и панику. Короче, образ соответствующий, не спутаешь. Но и не определишь из него ничего. Почему? Хотя бы потому, что он носит чисто сказочную окраску привнесённого, готового сюжета. У албанцев также сохранилась сказка о слепом Буларе, прозревающем с такой же периодичностью и готовом пожрать всех встречных-поперечных. Характерно. Но негусто! Правда, появляется мотив слепоты — вещь для нас немаловажная!
Сделав ещё несколько шагов на север, мы потеряем след — никаких беллеров и буларов! Чтобы обнаружить очередного змееподобного и лингвистически сходного родственника, нам придётся пересечь весь континент с юга на север — или обогнуть его морским путём — и добраться до Ирландии.
На древней земле, сохранившей отголоски кельтской цивилизации, мы встретим собрата «малоросского», гоголевского Вия, подслеповатого и так же убивающего взглядом. Зовут чудище Балором. И он является отпрыском богов, внуком божественного Нета. Балор возглавляет воинство демонов-фоморов. Предание-сага, называющаяся «Битва при Маг-Туиред», описывает бой между поморами и кельтскими божествами — племенами богини Дану. К тексту саги приложили не в одном поколении руку пересказчики и переписчики — так изукрашены и расцвечены события. И всё же сквозь пёстрые краски пробивается древний мотив всё того же мифа о борьбе бога-громовника со змием. Правда, надо сразу же сказать, что мотив очень изменённый — видно, сюжет попал к древним ирландцам не из первых рук. Но тем не менее у исследователей нет сомнений, что описанная битва Балора с Лугом, очень искажённым «громовержцем», — это отголосок всё того же основного мифа индоевропейцев.
Сага повествует: «Сошлись в битве Луг и Балор с Губительным Глазом. Дурной глаз был у Балора и открывался только на поле брани, когда четверо воинов поднимали его веко проходившей сквозь него гладкой палкой. Против горсти бойцов не устоять было многотысячной армии, глянувшей в этот глаз… Когда ж подняли веко Балора, метнул Луг камень из пращи и вышиб глаз через голову наружу, так, что воинство Балора узрело его. Пал этот глаз на поморов, и трижды девять из них полегли рядом…» Описание одноглазого Балора впечатляет.
Но Луг, доброе божество кельтов, побеждает чудище, которое, как ему и положено по основному мифу, крадёт коров и быков и проживает где-то далеко, в холмах. Свершается возмездие.
Может, Балор и есть тот, кого мы разыскиваем? На роль змея-умыкателя он годится по всем статьям. Но детали свидетельствуют, что сага крайне далека от архаики. Взять хотя бы орудие убийства — здесь таковым является праща. Но это позднее наслоение. Первичен в мифе сам камень, ибо первогерой-громовержец убивает врага именно метко брошенным камнем. Брошенным, а не выпущенным из пращи! Хотя, конечно, уже само наличие камня, попавшего Балору в глаз, говорит за себя. Вспомним, что в греческом варианте мифа герой побивает Химеру-Беллера стрелами, то есть и в нём прослеживается явная вторичность. Хотя, разумеется, «стрела» может быть, в свою очередь, образом, ибо стрелы стрелам рознь — «каменной стрелой Перуна» из лука не выстрелишь. Длинные стреловидные камни, и особенно найденные в тех местах, где когда-то ударяла молния, назывались у славян перунами, или перуновыми стрелами.
Слепота и убийственный взгляд наводят нас на мысль об упоминавшемся уже Вий. Был ли такой персонаж в славянской мифологии? Или это порождение фантазии Николая Васильевича Гоголя? Сам писатель неоднократно говорил, что ничего почти что не добавил — и само предание было народным, и образ чудовища Вия. Энциклопедия «Мифы народов мира» утверждает: «По русским и белорусским сказкам веки, ресницы или брови Вия поднимали вилами его помощники, отчего человек, не выдерживавший взгляда Вия, умирал». Там же делается вывод о древности образа и его «блуждании по миру». С последним нельзя не согласиться — мы видим разительное сходство с Вием хотя бы того же одноглазого коренастого уродца Балора. Но в том, что не Балор послужил прообразом Вия, сомнений нет.
Есть предположение, которое высказал В. Абаев, что образ Вия восходит к языческому богу славян Вею. А Вей, в свою очередь, родственен иранскому божеству, которое имеет две ипостаси: добрую и злую. Божество это носит сходное имя — Вайю. Оно не поддаётся обыденной упрощённой трактовке, ибо, с одной стороны, олицетворяет ветер и посредника между небом и землёй (что в общем-то не противоречит функциям именно ветра), помогает героям-богатырям, покровительствует воинам, а с другой — является злобным великаном, привратником в преисподней, злым духом и демоническим чудовищем. Непростое божество.
Этимология теонима понятна без перевода, о близких словах мы уже говорили — это именно Ветер, образованное от «веять, веет». А если вдуматься, то можно попять и двойственность: ветер ведь приносит добро и зло, он может пригнать тучи, орошающие поля, и может разогнать их, высушить всё или, скажем, разрушить, снести дома, если он ураганной силы. Эта двойственность реального явления и породила, видимо, двух сказочных существ: помощника и губителя.
В осетинском эпосе существуют злобные существа — вайюги. Они также одноглазы и зловредны по отношению к людям. И ничего удивительного в этом нет. Это не просто совпадения или промежуточные варианты. В индоевропейской мифологии вообще такие черты, как «слепота», «одноглазость», связаны именно с представителями загробного мира во всех их самых разнообразных ипостасях. Нам даже не надо искать примеров, на язык каждому так и просится вполне привычное и бытующее присловье «Эх, Лихо одноглазое!». А ведь лихо, как мифологическое существо, именно одноглазо. Так же одноглаз и леший в своём собственном облике, если он не прикидывается просто мужиком или ещё кем. Вся эта одноглазая, подслеповатая шатия-братия приносит людям беды. Или, как говорится, может «сглазить».
Но, как нам кажется, представлять Вея, Вайю или индийского Ваю чистыми богами смерти — а именно такую трактовку предлагают В. Абаев и некоторые другие исследователи — не совсем верно. Данная функция лишь одна из многих, закреплённых за богами-ветровиками и их ипостасями. И сами боги эти лишь одна из ипостасей другого божества-образа, также связанного со смертью. Удивляться здесь нечему. Мы договорились, что схематизм нам должен быть чужд. И мы видим на практике: ничто и нигде не укладывается строго в «периодические системы». Божества и герои — не химические элементы. Они переплетаются, сливаются, отпочковываются и снова проникают в прежние «тела» новыми ростками. Всё зыбко, расплывчато, всё дрожит и переливается в некоем таинственном, мерцающем и колышащемся мареве. Чёткость справочников мнима, как мнимы шарики-электроны, вращающиеся вокруг шарика-ядра, в модели атома.
Почти то же самое и с божествами в мифологиях. Среча, Несреча, Спех, Неспех, Удача, Неудача, Доля, Недоля и множество других полярных и промежуточных, антропоморфных и абстрактных божеств-демонов сливается в одно божество, носящее имя Суд. Но это последнее, в свою очередь, растворяется в каждом из перечисленных и неперечисленных, а также выходит далеко за их пределы и образует группы или подгруппы иного порядка. А перечисленные вбирают в себя множество иных понятий-богов и образов-богов, но тем не менее входят составными частями не в один лишь Суд и т. д., и так до не известного нам предела.
Но, разумеется, все наши рассуждения вовсе не отвергают необходимости иметь классификацию и упорядоченность. Мы считаем лишь, что упорядоченность в данном случае достаточно условна и она не должна превращаться в догму.
В древнеиндийской же мифологии бог Ваю, что означает «ветер, воздух», — доброе божество. Но тут другая крайность — он тысячеглаз. Пугаться такого «отличия» не следует. Видимо, нечто из местной почвы-мифологии, вливаясь в индоарийскую, принесённую мифологию, заставило полюбить такую вот многоглазость, многорукость и прочие многочленности и многогранности.
Напомним, что и Индра тысячеглаз, и Вритра и ещё уйма божеств и демонов наделены или подобными, или схожими свойствами.
Ваю помогает добрым людям, как Вайю — иранским воинам. Видно, так уж сложилось, что для древних переселенцев этот «ветер» приносил больше благ, чем разрушений и страданий. Тут не грех вспомнить и про несколько особенное положение Индии, и про её климат. Конечно, все эти природные условия не могли не отразиться в мифологии, не придать специфики божествам, первоначально имевшим несколько иной вид.
Но и у древних индийцев прослеживаются постоянные наложения и переходы с уровня на уровень. Так, одна из ипостасей Ваю — это бог ветра Вата, упоминающийся в «Ригведе» и других памятниках. Здесь нет необходимости в переводе, так как мы и сами видим: Вата — однокорневой теоним с Ветром. У Ваты в большей степени прослеживается наличие функций именно ветра как такового. Да и исходя из древности образа, мы можем судить, что Вата, по всей видимости, первичен. Он и «перворождённый», и «дитя вод и мира», и «дыхание богов». Он управляет колесницей, которая вечно носится между небом и землёй. Причём в его колеснице сидит верховное божество, а коней запрягает для колесницы сам Индра-герой.
И всё же где-то, на каком-то этапе наложились два не совсем сходных образа. И теперь их уже не разделишь, можно лишь искусственно расчленить, опускаясь к истокам. Но мы видим двойственность, нас уже не проведёшь: Вата — изначально в небе, с богами; Вая уже ниже, причём он, приближаясь к Вайю, вайюгам, Вею, Вию, прямиком спускается с небес в преисподнюю, становится слеп, зол, вредоносен. И стало быть, это уже не он, так же как и Вий не Вата.
Таким образом, получается, что мы забрались довольно-таки далеко, а к разгадке не приблизились. Остаётся вернуться к Балору и компании и попробовать прощупать иные пути.
Отсутствие чётких следов «беллеров» в Центральной Европе и лингвистические сходства в геонимах убеждают в том, что у кельтов или их соседей были довольно тесные связи как с античным миром, так и с праславянами ещё задолго до времени римско-галльских войн. Однако догадка эта не облегчает нашей задачи. Лишь в одном мы укрепляемся всё более — вначале был общий миф: борьба двух сверхъестественных, а может, и не таких уж сверхъестественных сил. Но потом, с веками и тысячелетиями, каждая из этих сил приобрела множественность, стала проявляться в самых разных и порою малосхожих ипостасях.
Где ещё мы можем встретить божества с корнем «бел, бол»? У индоевропейцев, на первый взгляд, таковых больше нет. Может быть, заглянуть южнее и восточнее — к семитам? Там на довольно-таки обширных пространствах царствует грозный бог бури, грома и молний Балу, он же Бел, он же Баал — в общесемитском значении «владыка, господин». Значение достаточно далёкое от «чудовища».
И было бы заманчиво предположить такой поворот истории, при котором две большие языковые семьи сталкиваются как соперники на определённом этапе в глубокой древности — и их верховные боги борются друг с другом, сходятся в решительной схватке. Причём вполне естественно, что «вражеский» бог проникает в мифологию индоевропейцев как олицетворение зла и соответственно уже одним этим обречён носить звание «чудовища» и «змея». Со временем этот «чужой бог-соперник» врастает в индоевропейские мифы и воспринимается хотя и противником покровителя-громовержца, но всё-таки своим божеством, которому тоже не мешает на всякий случай — а может, и в первую очередь — принести жертвы [8].
Лучше вспомним про племена богини Дану кельтских сказаний. Луг, победитель Балора, воевал на стороне этих племён. Но сам он, как признают кельты, — чужак, пришелец, новый бог. К тому же он по какому-то странному стечению обстоятельств — внук убиенного им Балора, которого родственником не признавал. Лугу долго приходилось притираться к племенам, доказывать свою лояльность, проходить разные испытания и показывать путём демонстрации различных полезных ремёсел свою необходимость, прежде чем его приняли за своего. Это всё интересно и наводит на размышления.
Но сейчас важнее для нас то, что в результате всех передряг племена Дану заняли подземный мир [9] и обосновались в нём. Странно? Нет. Ведь «дану» для индоевропейцев — это «вода, источник, поток», то есть влага, исходящая из подземного мира, из земли. Мы говорили уже о Днепре. Нет нужды останавливаться на значении названий Дон, Дунай, Днестр и других сходных — корень всё тот же.
И здесь нам придётся перенестись в Древнюю Индию, вспомнить о существовании там женского божества Дану, также связанного с подземным миром и подземными водами. Богиня эта имеет индоевропейское происхождение и попала в Индию вместе с переселенцами, за которыми последуем с некоторым опозданием и мы.
Дорогами переселенцев
Индейская глаголемая страна далече бо прилежит Егупта, велика бо сущи и многочеловечна…
Дану пришла в Индию задолго до начала формирования греческого этноса и даже протогреческого праэтноса. Поэтому мы не можем грешить на неё и её коллег по древнеиндийской и — шире — индоарийской мифологии, что они, дескать, или их атрибутика заимствованы из античного мира. Переселенцы-индоарии вышли в свой путь с прародины значительно раньше, чем таковой начал формироваться. Этим коротким вступлением мы хотим напомнить, что между протославянами и индоариями не было никаких прослоек — ни «греческих», ни «скифских», ни тем более «германских» или «романских».
Итак, переселенцы унесли с собою богиню Дану. Кто она? В этом образе мы сталкиваемся со множеством функциональных обязанностей. Но главная из них в том, что Дану — мать демонов. У кельтов Дану — прародительница богов. Теонимы обеих связаны с «водой», «потоком». Уже этого сопоставления достаточно, чтобы говорить о невозможности передачи славянам иранцами слова и понятия «дан-река», ибо тогда следует, по логике некоторых исследователей, распространить принцип «привнесения» от иранцев и на кельтов. А это маловероятно, особенно для Ирландии. Этот пример ложности некоторых заключений апологетов «академической» доктрины мы приводим по ходу дела.
Главное же для нас сейчас то, что Дану прежде всего является матерью демона Вритры [10], того самого противника бога-громовержца Индры, которого последний убил своей чудесной ваджрой — «палицей грома».
Палица Индры — и серебряная, и золотая, и алмазная в поздних обработках. А первоначально — каменная, а то и просто представляющая собой огромный камень-скалу. Незыблемость и глубина основного мифа, как единодушно убедились в том учёные всего мира, потрясающи!
Да и сам Вритра полностью отвечает всем нашим требованиям. Приглядитесь — чем не «беллерос-чудовище»? Он — «не-человек» и одновременно «не-бог», «растёт во тьме», «лежит в воде и сдерживает воды», он — лютый и хитрый зверь, олицетворение дикости, злобы и хаоса. И внешне он соответствует вполне облику чудовища — без ног, рук и предплечий, змееобразный, издаёт шипение, вредит всячески — короче, явный враг и разновидность того же дракона-горыныча. Очень важно, что Вритра является одним из немногих «перворождённых».
Героя, одолевшего Вритру, зовут Вритрахан — Вритроубийца. Знакомое словосочетание, не так ли? Правда, имена Беллер и Вритра лингвистически далеки друг от друга. Но не будем спешить с выводами, потому что родной брат и одновременно иная ипостась Вритры — демон Вала. Он также полностью вписывается в основной миф. Более того, это именно Вала прячет в подземной пещере украденных коров и быков. А Индра-герой с помощью божественной собаки — помните роль собак и волков-оборотней? — отыскивает пещеру, разрушает её при участии семи мудрейших сподвижников и побивает зловредного Валу без жалости и сомнений. Коровы освобождены, тьма тут же сменяется светом, над миром восходит богиня утренней зари Ушас. Вала перед смертью дико вопит и воет, оглашает окрестности рыком и рёвом, но ничто ему не помогает — он посрамлён и уничтожен. Кроме того, как и надо по основному мифу, он разрубается на мельчайшие части, точно так же поступают со всеми его коллегами и в других ответвлениях индоевропейской мифологии — и разбрасывается по белу свету. Все торжествуют.
Древность и даже архаичность демона Валы, который скорее всего и послужил прообразом более сложной фигуры брата-Вритры, не вызывает сомнений. В древнейших гимнах индоариев, «Ригведе», той самой, с которой они пришли из Европы, его имя упоминается 24 раза. Почему же этот любитель краденых коров отошёл на второй план, уступив место «запирателю вод» Вритре? Ответить на этот вопрос однозначно очень трудно. Можно лишь предположить, что первоначально образ был единым или двуединым. Затем в процессе кочевого переселения и перегона скота, а скот и являлся основным богатством индоариев — главным было сохранение своих стад. И вполне естественно, что по этой причине особо будоражил умы и сердца «злой демон», способствовавший угону или лично угонявший коров, быков. Затем, когда переселенцы осели и более или менее обустроились, поставили надёжные ограды и загоны, важнее стала проблема водопоя. Реки пересыхали, воды не хватало, и недовольство людей автоматически переключалось на демона Вритру, чьё имя обозначает «затор, преграда».
Индоарии пришли в Северо-Западную Индию во II тысячелетии до н. э. С большой долей уверенности мы можем сказать, что сам переход занял не один десяток лет. Есть основания считать переход столетиями, ибо, как мы уже отмечали и ещё раз напомним, движение кочевых пастухов-индоевропейцев было необычайно медленным и ничего общего не имело со стремительными переходами средневековых кочевников-тюрков.
Переселенцы, по-видимому, в течение всего II тысячелетия несли с собой свои предания, храня их и творчески обогащая. Но особый, грандиозный расцвет древнеиндийской мифологии начался уже после освоения пришельцами новой, экзотической, пышной и жаркой родины. Божества прародины были проще, менее поэтичны, не обладали тысячами глаз и рук. Но и они были далеко не просты.
Теоним Вала переводят буквально как «охватывающий, скрывающий». Само санскритское слово «вала» означает «пещера». Всё очень созвучно нашему герою-умыкателю. Но могло ведь быть и так, что имя Вала стало нарицательным и тем самым породило соответствующее слово и его значение — такое случается сплошь и рядом.
Что же делать — получается какой-то замкнутый круг? Попробуем ещё! Буква «в» переходит в букву «б» не только в непосредственно европейских языках, но и в санскрите. К тому же сами индоарии называли демона то Вала, то Бала. И тем самым этот вредоносный тип получал дополнительные свойства, так как слово «бала» означает «власть, сила, насилие». Сочетание, соответствующее образу, — и Вритра и Вала самые настоящие насильники, откровенно злоупотребляющие своей силой, и, кроме того, властители над прочими демонами, властелины потустороннего мира, влияние которого распространялось в соответствии с представлениями и на реальный мир.
Всё это, конечно, нам даёт полноту картины, но, увы, мало приближает к искомому.
Есть в древнеиндийской мифологии персонажи, чьи имена звучат сходно с именем Вала. Это — Валакхильи. Правда, в данном случае первое «а» более протяжно, но с учётом того, что «валакхилья» — слово составное и первая его часть почти полностью совпадает с именем нашего демона-умыкателя, мы рассмотрим и этот случай.
Кто они, эти Валакхильи? Колесницу солнечного бога Сурьи сопровождают карлики-мудрецы, напоминающие пчелиный рой. Только «пчёлы» эти довольно-таки крупные, размером с «большой палец руки» каждая, и по описаниям больше напоминают мохнатых шмелей. Вот их-то и зовут Валакхильями. Образ усиливается ещё и тем, что сам Сурья — покровитель медосборщиков и, выражаясь современным языком, главный специалист по медовой терапии, или медолечению.
Поделиться книгой: