Сайонара, Гангстеры

«Pisan Cantos» Эзры Паунд — единственное исключение. Нет, Пизанский цикл cantos, может быть, великолепен, но, на мой взгляд, в cantos, нет ничего, даже близкого к очарованию, так что я решил пойти на один из возникающих раз в два месяца блошиных рынков и тайком сбросить эти cantos поверх кучи прочих вещей.

8

— «Из простых сказаний и действий самые слабые — эпизодические. Эпизодическим сказанием я называю такое, в котором эпизоды следуют друг за другом без вероятия и без необходимости. Такие сказания складываются у дурных поэтов по собственной их вине, а у хороших — ради актеров: давая им случай к соревнованию и растягивая сказание сверх его возможностей, они часто бывают вынуждены искажать последовательность событий».

— М-я-я-о-о-о-у-у-у!

Книга Песен сидела в кресле-качалке в развевающемся белом платье из тонкой материи, а «Генрих IV» нежился у нее на коленях. Она читала ему из Аристотеля.

Голос у Книги Песен был необычным: он напоминал старинную монозапись, сделанную накануне эры стерео, — Пабло Касальс, играющий на виолончели.

— Дайте миру шанс! — сказал Пабло Касальс.

Затем он сыграл «Кол Нидреи» Бруха на еврейскую тему для виолончели с оркестром.

Весь зал Королевской оперы «Ковент-Гарден» обливался слезами. Дирижер из EMI, просмотревший запись выступления, плакал вместе со звукооператором, продюсером, постановщиком и координатором программы; Отто Клемперер, сидевший в ложе со своей супругой, был мокрым от слез, так же как и охрана и крышка унитаза.

Я никак не мог взять в толк, отчего все они плачут.

Почему чарующие звуки вызывают у людей такую грусть?

— «Так как поэт есть подражатель, подобно живописцу или иному делателю изображений, то он всегда неизбежно должен подражать одному из трех: или тому, как говорится и кажется; или тому, как должно быть». Мон шер, не мог бы ты подогреть «Генриху IV» молока?

— Ма-уи! — с готовностью откликнулся я.

— «Генрих IV» горячий поклонник Аристотеля. А еще он обожает Канта.

Когда же Книга Песен куда-нибудь отлучалась и кот оставался без чтеца, я читал ему Канта, те места, где немецкий философ сначала блестяще доказывает существование Бога, а затем столь же четко опровергает его. «Генрих IV» слушал, и уши его трепетали от восторга.

9

«Генрих IV» спит в своей корзинке, поставленной в углу спальни.

Когда мы встретились с Книгой Песен, корзинка с «Генрихом IV» была ее единственным имуществом.

— Знаешь, а ведь «Генрих IV» родился в этой корзине. Всего было шесть котят, но выжил один Генрих. И мать его тоже умерла, — рассказывала Книга Песен. — Поэтому «Генрих IV» считает, что это он виноват в их смерти.

В тот самый раз, когда Книга Песен впервые поцеловала меня, «Генрих IV» выглядывал из своей корзинки, испуганно моргая.

«Генрих IV» — громадный черный котище — пьет коктейль «милк энд водка» и засыпает у наших ног.

III

«Целуй меня»

1

Книга Песен снимает с себя все, прежде чем лечь в постель.

Мы, должно быть, спали в этой кровати раз сто, не меньше, но всякий раз я стесняюсь ее наготы.

Всякий раз, как она стягивает с себя платье, трусики и чулки, я чувствую такой стыд, такое ужасное смятение, что могу только спрятаться в кресле и молиться.

Кажется, это унижение никогда не кончится, когда готовая-как-она-должна-быть-готовой Книга Песен начинает меня журить из постели, точно нетерпеливое всемогущее божество:

— Мон шер, — говорит она, — ну что ты там застрял?

Наконец я тоже раздеваюсь.

В это время Книга Песен не сводит с меня влюбленного вожделеющего взора.

— Так люблю смотреть на твое тело, — говорит она.

Не переставая сгорать от стыда, от нестерпимого, как зуд в паху, смущения, от невероятного позора, который вводит меня в состояние полнейшего ступора, я спрашивал у Книги Песен, что, если я приду к ней в постель хотя бы в нижнем белье — изменит ли это что-нибудь?

— Наверное, никакой разницы, но ты ведь все равно раздеваешься, не так ли?

Разоблачаясь, я всякий раз чувствовал себя таким нестерпимо голым, что не находил себе места.

Когда же обнажалась Книга Песен, на ней, казалось, все еще оставалась нижняя юбка.

— Это просто смешно! — восклицала Книга Песен.

— Когда я раздеваюсь, то действительно чувствую самую настоящую наготу, а когда раздеваешься ты, то вовсе не производишь впечатления раздетого, — парировала она в своей аристотелевской манере.

Думать о теле тяжко.

Это тяжело, потому что даже Аристотель обертывался полотенцем. То есть ходил задрапированным.

Груди Книги Песен были точно по размеру моих ладоней, словно идеально подобранные перчатки. И сколько бы раз я ни «примерял» их, сохраняли свою идеальную форму.

— Никаких загадок, пока мы в постели, ладно? — шептала Книга Песен, тянулась ко мне и обвивала своими руками.

Я не мог больше идти у нее на поводу.

В моем понимании постель была местом любовных утех и сна во взаимных объятиях; в перевернутом же состоянии могла служить баррикадой, и больше ничем.

2

Книга Песен была необыкновенно нежна, занимаясь любовью.

Так печально ощущать, занимаясь любовью, что ваши тела служат просто механизмами для удовлетворения похоти.

Я чувствовал всю полноту ощущений в постели с Книгой Песен.

Наши ласки были диалогом, и тела откликались на каждый призыв партнера.

Иногда, занимаясь сексом, чувствуешь себя так, будто занимаешься мастурбацией. Унизительное и крайне изматывающее ощущение.

Вот Книга Песен что-то сказала мне на ухо.

Вот она обвила мою шею и потянула к себе.

Ложбинка на ее шее прямо перед моими глазами.

Я чувствовал себя точно пятидесятисемилетняя девственница из Индии после длительной голодовки.

Тело Книги Песен медленно изогнулось, как лук, без всяких усилий вздымая мою плоть.

— Войди в меня, — позвала Книга Песен.

3

Я спал и видел странный сон.

Сто тысяч зрителей встали на трибунах стадиона, взявшись за плечи и качаясь, точно распевали хором «Мой старый дом в Кентукки». Я скакал четырнадцатым, последним участником гонки.

Разгоняясь пулей на дистанции.

Впереди шел Кентуккийский Херес, которого Алиса Ричардс послала на дорожку с напутствием: «Если сдохнешь — сдохни лидером!» Третьим номером мчался мой соперник номер один, Форвард.

Это происходило 4 мая 1968 года, на Черчилл-Даунс в Луисвилле, и я был Образом Танцора, начавшим девятым и теперь проносившимся последний отрезок дистанции. Мое время — 24.14, а до финиша оставалась четверть мили.

Я не отрывал глаз от Форварда.

Смело могу утверждать, что собирался победить в этой гонке.

Когда мы зашли на дальний поворот и ускорились на последнем отрезке к финишу, копыта лошадей, прежде чем мы начали сбиваться с ритма, словно стали вязнуть в воздухе, когда я рванул вперед с внезапным импульсом энергии.

Сверкающий Меч, Адмиральский Катер, Дон Б. (видимо, в честь Доналда Бартелми), Время Джиги, Телереклама… я обходил скакунов одного за другим.

Кентуккийский Херес остался позади, и я нагонял лидера — Форварда.

Я конь в Кентуккийском дерби!

Восьмая часть мили до финишной черты!

Невероятное видение встало перед моими глазами.

Вдруг, совершенно внезапно, Несомневающийся, Ласточка и Парень-Янки шли бок о бок, ноздря в ноздрю, собравшись впереди препятствием, неодолимым барьером на пути.

Это было 18 мая на гоночном треке в Пимлико, и я прямиком следовал в поставленный ими капкан.

Я видел Форварда, галопирующего впереди, по другую сторону воздвигнутого барьера идущих ноздря в ноздрю трех лошадей, хотя, конечно, мне уже приходилось обходить его прежде.

— Прочь с дороги! — заржал я.

Три чистокровных скакуна вертелись, крутились, скакали, ржали и путались под ногами, делая все возможное и невозможное, чтобы помешать мне прорваться к финишу.

— Я вас на части порву, уроды! — вопил мой гангстер-жокей.

— О нет, я не смо… — Голос у меня перехватило.

— Р-рр-разорву!

У меня за спиной загрохотал гангстерский автомат.

Перескочив продырявленные крупы трех породистых скакунов, я вихрем рванул вперед, нагоняя Форварда, смятенно взвившегося на дыбы.

Я выжимал все силы, устремившись к финишу: гнал и гнал по долгой, растянувшейся беговой дорожке.

Но, даже изо всех сил устремляясь вперед, я по-прежнему не видел финишной черты.

4

Это было продолжение затянувшегося сна.

Там, во сне, я чувствовал охватившее меня замешательство, поскольку не мог взять в толк, что это за сон во сне, навеянный сном.

Во сне, и это уже всерьез, я просто продолжал упрямо надеяться, что я проснусь, восстану из этого упрямого тупого бреда.

Но теперь, когда сон простер ко мне свои руки, когда потянулся ко мне, когда овладел мной, он просто отказывался оставить меня в покое, преследовал меня, словно рой назойливых репортеров — единственного выжившего после авиакатастрофы.

— Прочь свои грабли! — возопил я.

И еще позволил сну продлиться десяток секунд. После чего, поскольку стало ясно, что так просто от него не отделаться, я от души врезал сну прямо по жизненно важным органам.

— Уххх, — крякнуло сновидение. — Ну ты даешь!

5

— Что это было, Книга Песен? Ты что-то сказала?

Прижавшись к моей груди, опутав меня своими волосами, Книга Песен бормотала во сне.

— ГАНГСТЕРЫ… ГАНГСТЕРЫ… — со стоном повторяла она.

После чего наступил краткий перерыв.

Затем причитания возобновились.

— ГАНГСТЕРЫ… ГАНГСТЕРЫ… ГАНГСТЕРЫ…

Книга Песен приходила в дикое состояние, когда у нее случались ночные кошмары.

— Все в порядке, ГАНГСТЕРЫ не приходили, — заверил я ее.

Я прошептал ей это на ушко самым нежным голосом, деликатно проникая в ее сон.