Помоги проекту - поделись книгой:
«Никогда ни в чем этот человек не сделал погрешности, — говорил о нем Петр впоследствии. — Я поручил ему писать к иностранным дворам и к моим министрам, состоявшим при чужих дворах, отношения по-немецки, по-французски, по-латыни; он всегда подавал мне черновые отпуски по-русски, чтоб я мог видеть, хорошо ли понял он мои мысли». Был такой случай во время переговоров о Ништадтском мире: Петр вручил Остерману 100 тысяч червонцев на подкуп шведских дипломатов. Остерман употребил в дело и с пользою всего 10 тысяч, а 90 тысяч вернул в казну.
Граф Андрей Иванович Остерман.
Мог ли Петр, хорошо знавший иных казнокрадов, не обратить на это внимания? Петр пожаловал честному немцу титул барона, а по отставке Шафирова сделал его вице-канцлером. При Екатерине I Остерман не только сохранил эту должность, но был удостоен ордена Св. Андрея Первозванного и получил звание действительного тайного советника. При Петре II он становится, как говорилось выше, воспитателем молодого императора и его обергофмейстером при сохранении всех прежних должностей и членства в Верховном тайном совете. При всем при этом барон Андрей Иванович Остерман был одним из первых зачинателей того замечательного вольнодумства, которым прославился весь русский XVIII век.
После того как Меншиков внезапно попал в опалу (причины на самом деле накапливались давно) и был сослан сначала в одно из своих имений (Раненбург), а потом в далекий сибирский Березов, влияние людей типа Остермана усилилось.
Но не надолго. Император для коронации перебрался в Москву,
Вице-канцлер Петр Павлович Шафиров.
Повод же был характерным. Меншиков был вор масштабный, и все об этом знали. Погорел на мелочи. Летом 1729 года цех петербургских каменщиков поднес императору подарок в 10 тысяч червонцев. Юный царь тут же распорядился отправить их в подарок любимой сестрице Наталье. На беду, придворного в коридорах повстречал генералиссимус и поинтересовался, что тот несет. А узнав, тотчас отобрал, пробормотав при этом, что царь молод и счета деньгам еще не знает. На другой день император повстречал сестру и спросил, довольна ли она подарком. Увидев недоумение великой княжны, позвал царь придворного. «Меншиков отнял», — коротко объяснил тот. Позвали светлейшего. «Как вы смели, князь, не допустить моего придворного исполнить мое приказание?» — гневно спросил 13-летний император и топнул ногой. И Меншиков растерялся. Он, всесильный правитель России, не ожидал бунта от опекаемого им отрока. «О чем вы, государь, — забормотал он, — если вам так важны эти жалкие 10 тысяч, то я не только готов их вернуть, но сейчас же прикажу доставить из моей казны миллион». Этот эпизод был началом конца светлейшего князя.
А далее за дело умело взялись многочисленные враги Меншикова.
Не любил юный царь чухонской земли и лютерской веры. Москва же с ее золочеными маковками очаровала его. В древней столице он полностью попал под влияние князей Долгоруковых, которые искренне полагали, что России не нужны заморские новшества, не нужен флот, не нужен чуждый онемеченный Петербург. Это означало, что резко усилились позиции консервативной партии.
«Перенесение столицы обратно в Москву, — писал Н. И. Костомаров, — потянуло бы всю Русь к прежней недеятельности, к застою и к спячке, как уже того и опасались сторонники преобразования. Конечно, нельзя утверждать, что было бы так наверное, а не инак, потому что случаются нежданные события, изменяющие ход вещей. Таким случайным, нежданным событием и явилась на самом деле рановременная кончина Петра Второго, которую можно, по соображениям, считать величайшим счастием, посланным свыше для России: смерть юноши-государя все-таки была поводом к тому, что Россия снова была двинута по пути, проложенному Великим Петром, хотя с несравненно меньшею быстротою, энергией и ясностью взглядов и целей».
Петр II, последний прямой Романов, умер четырнадцати лет от роду. И, конечно же, в январе. Незадолго до этого умерла его любимая старшая сестрица Наталья. В ночь с 18 на 19 января 1730 года занемогший накануне царь закричал: «Запрягайте сани, хочу ехать к сестре!»
Наступило десятилетие курляндской герцогини Анны, дочери слабоумного царя Ивана V, старшего соправителя Петра I. Анна Ивановна, которую возвел на престол Верховный тайный совет, тоже не отличалась особыми умом и волей, и страной начал управлять ее фаворит, сорокалетний граф Эрнст Иоганн Бирон. За годы правления Бирона немецкое влияние в России резко усилилось. Однако же это не мешало стране, несмотря на дворцовые нелепости, осторожно, словно на ощупь, двигаться вперед.
Не сдал позиций и вице-канцлер Остерман. Он фактически руководил внешней политикой страны. Были и военные успехи.
В августе 1739 года по случаю победы над турками и татарами и взятия турецкой крепости Хотин молодой Ломоносов, в ту пору бывший студентом во Фрейберге[4], написал оду, где были такие слова:
Если и вправду был «свет щедрот», то на неизбежном фоне казнокрадства, бесконечных интриг, доносов, шпионажа. И закончилось все это по смерти Анны Ивановны дворцовым хаосом 1740 года. Императором был объявлен только что родившийся правнук Ивана V, сын принца Антона Ульриха Брауншвейгского, вошедший в историю под именем Ивана VI Антоновича.
Добродушный и верный монархической идее Ломоносов и здесь отличился одою. От имени веселящейся России он обращался к младенцу (коего именовал Иоанном Третьим, что на самом деле более верно, ибо царем впервые стал Иван Четвертый, первые же три Ивана царями не были, а были великими князьями):
Судьба не исполнила эту просьбу. Еще некоторое время за младенца правил Бирон, но вскоре, после дворцового переворота 9 ноября 1740 года, его сменила мать Ивана Антоновича, внучка Ивана V, 22-летняя принцесса мекленбургская Анна, дочь мекленбургской герцогини Екатерины Ивановны, вошедшая в русскую историю под именем Анны Леопольдовны.
Однако через год случился еще более радикальный переворот.
В ночь на 25 ноября 1741 года в казармы Преображенского полка явилась переодетая в мужской мундир молодая женщина (ей было 32 года). Восторженные гвардейцы узнали в ней дочь императора Петра Великого Елизавету. Они тут же подняли ее на руки и под шум, крики и бряцание оружия внесли во дворец. Со стороны немецкой партии, пытавшейся до этого управлять Россией, серьезного сопротивления оказано не было. Анну Леопольдовну и ее мужа принца Антона-Ульриха Брауншвейгского отправили в ссылку, сначала в замок Дюнамюнде в Курляндии, а потом в Холмогоры. Годовалого Ивана VI Антоновича заточили в тюрьму. (В 1764 году, уже при Екатерине II, он будет убит во время попытки поручика Мировича освободить его из Шлиссельбургской крепости.)
Андрей Иванович Остерман был предан суду, приговорен к смертной казни, которую заменили ссылкой в ранее освоенные Меншиковым сибирские края, а именно в тот же Березов.
Так начался двадцатилетний период правления императрицы Елизаветы Петровны. Ничуть не смущенный этими событиями Ломоносов продолжал свою торжественную одическую речь, но уже по новому поводу:
Глава III. «Под опасением перерезания горла все соблюдали строжайшее учтивство…»
Я читал в прекрасной книге, как бишь ее зовут… что один сын в Париже вызвал отца своего на дуэль…
А я, или я скот, чтоб не последовать тому, что хотя один раз случилося в Париже?
Надо сказать, единодушие гвардейцев объяснялось не только патриотическим порывом, не только восторженным отношением к «великой петровой дщери», но и теми немалыми средствами, кои вложил в переворот французский посланник маркиз де ла Шетарди. Впрочем, как рассказывает в своих записках Екатерина II, сумма, врученная маркизом одному из участников заговора, графу Лестоку, была потом маркизу возвращена. Тем не менее заемные деньги роль свою сыграли, и с приходом Елизаветы французская партия в России заметно потеснила партию немецкую (правда, не столь радикально, как того ожидали французы и их российские сторонники). И все же усиление французского влияния не могло не привести к целому потоку следствий
Императрица Елизавета Петровна.
Если при Петре главенствующими иностранными языками были голландский и немецкий, то теперь в придворных кругах зазвучала французская речь. Более того, в Петербурге сделались известными и даже модными имена Вольтера, Фенелона, Фонтенеля. Все французское стало волновать воображение россиян.
7 ноября 1741 года Елизавета Петровна объявила манифестом о назначении наследником российской короны своего тринадцатилетнего племянника, сына умершей старшей сестры Анны Петровны и герцога голштинского (гольштейн-готторпского) Карла Фридриха.
Звали племянника Карл Петер Ульрих. На следующий год он торжественно прибыл в Россию, где его стали величать Петром Федоровичем.
Великий князь Петр Федорович.
Неутомимый Ломоносов сочиняет новое произведение, называющееся:
Дивится ныне вся вселенна
Премудрым вышнего судьбам,
Что, от напастей злых спасенна,
Россия зрит конец бедам[5]
.
И что уже Елисавета
Златые в ону вводит лета,
Избавив от насильных рук[6].
Красуются Петровы стены,
Что к ним его приходит внук,
Прекрасной Анной днесь рожденный.
Через пару лет Елизавета подыскала племяннику невесту. Из крохотного немецкого княжества привезли 15-летнюю девочку — Софию-Августу-Фредерику Ангальт-Цербстскую. Смышленая немецкая принцесса смущена, испугана, однако она живо наблюдает людей и нравы огромной и таинственной северной страны.
Как впоследствии писала София-Августа-Фредерика (- уже под коротким и звонким именем Екатерины И), выбор на нее пал не сразу: «При русском дворе тогда были две партии: одна графа Бестужева, которая хотела женить Русскаго Великаго Князя на принцессе Саксонской, дочери Августа II Короля Польскаго, а именно на той, которая вышла замуж за курфюрста Баварскаго; другую партию называли французской и к ней принадлежали: обер-гофмаршал великаго князя Брюммер, граф Лесток, генерал Румянцев и еще некоторые, все друзья французского посланника, маркиза де-ла-Шетарди.
Этот последний предпочел бы ввести в Россию одну из дочерей Французского короля, но его друзья не смели рискнуть на выступление с такой идеей, к которой питали отвращение императрица и граф Бестужев[7], имевший тогда большое влияние на ея ум и отклонявший ее от этого.
Этот министр не был расположен к Франции, и они выбрали потому средний путь, который состоял в том, чтобы предложить меня императрице Елисавете; посланник Прусскаго короля, а следовательно и его государь были посвящены в эту тайну».
Два десятилетия Елизаветы не были потерянным временем. В Россию хлынули книги из Европы, в первую очередь из Франции.
Граф Петр Александрович Румянцев-Задунайский.
Этому граф Бестужев-Рюмин не мог препятствовать, да и не собирался. Потянулся ученый люд. В Москве был основан университет. Россия продолжала на севере теснить шведов, а на западе в союзе с австрийцами выиграла войну с Пруссией. И это обстоятельство отметил наш первый академик:
«Мирная и беззаботная, — писал про Елизавету Ключевский, — она была вынуждена воевать чуть не половину своего царствования, побеждала первого стратега того времени Фридриха Великого, брала Берлин, уложила пропасть солдат наполях Цорндорфа и Кунерсдорфа; но с правления царевны Софьи никогда на Руси не жилось так легко, и ни одно царствование до 1762 года не оставляло по себе такого приятного воспоминания. При двух больших коалиционных войнах, изнурявших Западную Европу, казалось, Елизавета со своей 300-тысячной армией могла стать вершительницей европейских судеб; карта Европы лежала перед ней в ее распоряжении, но она так редко на нее заглядывала, что до конца жизни была уверена в возможности проехать в Англию сухим путем, — она же основала первый настоящий университет в России — Московский. Ленивая и капризная, пугавшаяся всякой серьезной мысли, питавшая отвращение ко всякому деловому занятию, Елизавета не могла войти в сложные международные отношения тогдашней Европы…»
Когда русские полки вошли в Пруссию, комендантом Кенигсберга был назначен генерал Василий Суворов. От имени российской императрицы он передал знаменитому профессору философии г-ну Иммануилу Канту, автору космогонической гипотезы, приглашение приехать на работу в Россию.
Если бы Кант не был таким домоседом, история русской, да и европейской мысли могла бы пойти по-другому. Вслед за великим мыслителем, еще только приступавшим к своей критической философии, потянулись бы другие первоклассные умы, и классическая школа вполне могла сложиться бы в Петербурге и Москве. А поскольку по российской традиции всех приезжих ученых немцев переименовали бы в Иван Иванычей и Федор Петровичей, мы имели бы основания говорить о периоде классической русской философии XVIII — начала XIX века. Она, несомненно, определила бы иное, более сильное, движение социальной и экономической мысли, возможно, и здравую программу реформ. Воистину, история Восточной, а заодно и всей Европы могла пойти иным, более осмысленным путем. И уже потом кто-нибудь написал бы устало труд под таким приблизительно названием: «Александр Герцен и конец классической русской философии». Но Кант не поехал, а императрица не стала настаивать.
«Елизавета была умная и добрая, — продолжает Ключевский, — но беспорядочная и своенравная русская барыня XVIII века, которую по русскому обычаю многие бранили при жизни и тоже по русскому обычаю все оплакали по смерти.
Не оплакало ее только одно лицо, потому что было не русское и не умело плакать: это назначенный ею самой наследник престола — самое неприятное из всего неприятного, что оставила после себя императрица… По странной игре случая в лице этого принца совершилось загробное примирение двух величайших соперников начала XVIII века. Петр III был сыном дочери Петра I и внуком сестры Карла XII. Вследствие этого владельцу маленького герцогства Голштинского грозила серьезная опасность стать наследником двух крупных престолов, шведского и русского. Сначала его готовили к первому и заставляли учить лютеранский катехизис, шведский язык и латинскую грамматику. Но Елизавета, вступив на русский престол и желая обеспечить его за линией своего отца, командировала майора Корфа с поручением во что бы то ни стало взять ее племянника из Киля и доставить в Петербург. Здесь… Карла-Петера-Ульриха преобразовали в Петра Федоровича и заставили изучать русский язык и православный катехизис. Но природа не была к нему так благосклонна, как судьба: вероятный наследник двух чужих и больших престолов, он по своим способностям не годился и для своего собственного маленького трона».
От полного разгрома Фридриха II спасла смерть Елизаветы 25 декабря 1761 года. Вступивший на престол Петр III, почитавший прусского короля и его армию за образец, вскоре (24 апреля 1762 года) заключил с разгромленной и готовой капитулировать Пруссией «почетный» мир. При этом Петр)тказался не только от русских завоеваний, но даже и от того, что предлагал сам попавший в безысходную ситуацию Фридрих. Более того, новый российский монарх против всяких ожиданий повернул русские войска вместе со вчерашними врагами пруссаками против недавних союзников австрийцев. Эти деяния справедливо расценили как измену русским интересам.
Неожиданный союз с Фридрихом был не единственной, но одной из причин устранения Петра. Были и внутренние причины, свои у гвардии, свои у Екатерины. Мало сказать, что супруга императора не любила его и терпела притеснения. Она еще имела основания думать, что справится с управлением империей гораздо лучше взбалмошного и постоянно пьющего мужа. При дворе нашлись люди, которые поддержали в ней это направление мысли.
Дуэльная тема заставляет нас здесь припомнить одно любопытнейшее событие (ссору Екатерины со своим муженьком, тогда еще только наследником, в которой она в ответ на угрозу оружием сама готова была взяться за оружие). Дадим ей слово:
«… Его Им. Высочество однажды после обеда явился ко мне в комнату и стал говорить, что я начинаю быть невыносимо горда и что он сумеет меня образумить. Я спрашивала, в чем заключается моя гордость. Он отвечал, что я хожу через чур прямо. Я спрашивала, разве для того, чтобы быть ему угодною, следует ходить согнувши спину, как рабы Великаго Могола. Он разсердился и сказал, что он непременно меня образумит. Как же? спросила я. Тогда он прислонился спиною к стене, обнажил до половины шпагу и показал ее мне. Я спросила, что это значит; если он вздумал со мной драться, то мне тоже нужно иметь шпагу. Тут он вложил полуобнаженную шпагу в ножны и сказал, что я сделалась страшно зла».
Екатерина II в мундире Преображенского полка в 1762 г.
Нет нужды после этой сцены размышлять о том, как будет относиться к дуэлям со шпагой ли в руке, с пистолетом ли будущая российская императрица. Но эту свою симпатию она не выказывала. На виду дуэль осуждалась и грозно преследовалась. Но все больше на словах.
Очередной переворот случился в июне 1762 года и прошел быстро и успешно.
Некоторые подробности мы внаем из вполне откровенного письма Екатерины к графу Понятовскому: «… Петр III потерял ту малую долю рассудка, какую имел. Он во всем шел напролом; он хотел сломить гвардию… Он хотел переменить веру, жениться на Л. В. (Елисавете Воронцовой), а меня заключить в тюрьму… я стала прислушиваться к предложениям, которые мне делались со времени смерти императрицы. План состоял в том, чтобы схватить его в его комнате и заключить, как принцессу Анну и ее детей… Мы были уверены в [9] большого числа капитанов гвардейских полков. Узел секрета находился в руках троих братьев Орловых; Остен помнит, что видел старшаго (Григория Орлова. —
Умы гвардейцев были подготовлены, и под конец в тайну было посвящено от 30 до 40 офицеров и около 10 000 нижних чинов. Не нашлось ни одного предателя в течение трех недель…
Я была в Петергофе. Петр III жил и пил в Ораниенбауме. Условились, что в случае предательства не станут ждать его возвращения, но соберут гвардейцев и провозгласят меня [10]…»
Граф Григорий Орлов. 1779 г
Все так и вышло. Измайловцы, преображенцы, конно-гвардейцы, в числе которых был и молодой Гавриил Державин, восторженно приветствовали Екатерину и присягнули ей. Торжественно, в окружении радостной толпы Екатерина въехала в Петербург. К присяге беспрекословно рисоединились Сенат и Синод. Переворот был бескровным. Поначалу Петр оказался под арестом в Ропше, загородной мызе, подаренной ему Елизаветой, под охраной верных Екатерине гвардейцев.
«Так кончилась эта революция, — заметил Ключевский, — самая веселая и деликатная из всех нам известных, не стоившая ни одной капли крови, настоящая дамская революция. Но она стоила очень много вина: в день въезда Екатерины в столицу 30 июня войскам были открыты все питейные заведения; солдаты и солдатки в бешеном восторге тащили и сливали в ушаты, бочонки, во что ни попало, водку, пиво, мед, шампанское». А что же свергнутый император? «Случайный гость русского престола, он мелькнул падучей звездой на русском политическом небосклоне, оставив всех в недоумении, зачем он на нем появился».
Но вот спустя несколько дней, в начале июля, молодой граф Алексей Орлов пишет из Ропши «слезное» письмо новой повелительнице России: «Матушка милосердная Государыня! Как мне изъяснить, описать, что случилось: не поверишь верному своему рабу, но как перед Богом скажу истину. Матушка! Готов иттить на смерть; но сам не знаю, как эта беда случилась.
Погибли мы, когда ты не помилуешь. Матушка, нет его на свете. Но никто сего не думал, и как нам задумать поднять руки на Государя! Но, Государыня, свершилась беда, мы были пьяны и он тоже, он заспорил за столом с князь Федором; не успели мы разнять, а его уж и не стало, сами не помним, что делали; но все до единого виноваты, — достойны казни. Помилуй меня хоть для брата. Повинную тебе принес и разыскивать нечего. Прости или прикажи скорее окончить. Свет не мил: прогневали тебя и погубили души навек!»
Городу и миру объявили, что государь император Петр Ш впал в «прежестокую геморроидальную колику», отчего и помер. Поверил ли кто? Французский посланник Беранже, давно сменивший Шетарди, писал в Париж: «Что за зрелище для народа, когда он спокойно обдумает, с одной стороны, как внук Петра Великого был свергнут с престола и потом убит; с другой — как внук царя Ивана увязает в оковах, в то время как Имеется в виду несчастный узник Иван Антонович, которому в это время уже 22 года. принцесса Ангальтская завладевает их наследственной короной и цареубийством начинает свое собственное царствование!»
А что же Ломоносов? В этом вопросе великий ученый не сдает позиций. Совсем недавно он писал про Петра III Федоровича: «Петра Великого обратно Встречает Росская страна». Но нет уж «великого», на троне его женушка. Готова новая ода:
(И так далее на многие страницы.)
Если так думал (или, по крайней мере, так писал) наш национальный гений, то что думал народ? Вопрос риторический. Но немаловажный и в наши дни.
Как ни странно, в только что цитируемой оде Ломоносов, по всей видимости, ближе всего подошел к истине. Век Екатерины стал блестящим веком русской истории. И французский посланник зря тревожился. Российско-французские связи продолжали крепнуть.
К Елизавете не приехал Кант. Зато к Екатерине не замедлил прибыть, хоть и не навсегда, но все же с основательным визитом, исполненный энтузиазма Дени Дидро. Русская императрица вполне серьезно предлагала перенести в Россию работы по изданию «Энциклопедии». Еще один шанс для России, но работа по «Энциклопедии» была уже почти закончена. Императрица заочно подружилась с Вольтером, а после смерти фернейского затворника купила и распорядилась перевезти в Санкт-Петербург его огромную библиотеку. Что и было исполнено с высокой тщательностью. В Россию из Европы, особенно из Франции, стали приезжать, всерьез и надолго, ученые, архитекторы, художники, скульпторы. И даже авантюристы международного класса (включая графа Калиостро, который среди прочего прославился и скандальными дуэлями). Россия на глазах начала превращаться в часть Европы. Возник устойчивый интерес ко всему французскому.
В том числе, как бы заново, и к поединкам чести, во времена Елизаветы несколько подзабытым.
Поделиться книгой: