Грек переводчик

А. Конан-Дойль

Английская литература нового столетия представляет из себя странную картину. Это литература двух разных полюсов. С одной стороны-поэты высокого стиля, философы, тонкие стилисты, с другой — литература для улицы, так называемая "желтая пресса". Середины, литературы для всех — нет. Есть сонеты для избранных и Пинкертон — для улицы.

В чем успех пинкертоновщины, деликатно именуемой англичанами "detective stories"? В том, что она действует на низменные чувства, на те остатки зверя, которые еще остались в человеке.

Откуда зародилась она?

Англия — классическая страна преступлении, поэтому "detective stories" в первоначальном смысле — осколки жизни.

Что они дают? Безусловный вред. Они анти-литературны и развращают психологию масс.

Но есть особая категория их — это рассказы Конан-Дойля.

Артур Конан-Дойль — доктор по образованию, наблюдатель — по призванию и всемирно известный, как литератор, положил начало "detective stories", но в благородном смысле слова. Созданный им Холмс, это не герой бульварной сенсации, это глубокий психолог, наблюдатель, блестящий знаток криминологии, он решает задачи без сакраментального револьвера, он человек науки, редкий аналитик, изобретатель дедуктивного метода.

Известность Конан-Дойля зиждается на Холмсе и исторических романах; и нужно сознаться, что Холмс стоит много выше и "Бригадира Жерара" и "Мика Кларка".

Своими "Приключениями Холмса" Конан-Дойль создал целую эпоху в литературе и если постепенное искажение мелкими писателями образа его героя и привело к улице, то в этом не виноват автор.

Общество оценило его. Доктор А. Конан-Дойль в прошлом году получил звание члена академии и его называют кандидатом на премию Нобеля в 1922 году.

Е. Т.

А. Конан-Дойль

Грек переводчик

("Strand" 1900 г.)

Несмотря на продолжительное и самое близкое знакомство со мной, Шерлок Холмс никогда не говорил мне ни о родных своих, ни о своем детстве. Я начинал уже приходить к тому заключению, что он — круглый сирота и не имеет никого родных, как вдруг в один прекрасный день он, к великому удивлению моему, заговорил о своем брате.

Это было летом после вечернего чая; разговор наш велся как— то несвязно, перебегая скачками с одного предмета на другой, останавливаясь то на клубах, то на причинах, вследствие которых эклиптика изменила свое направление, пока не остановился, наконец, на вопросе об атавизме и наследственных наклонностях.

— На основании чего считаете вы дарования свои наследственными? — спросил я.

— На основании того, что дарования эти развиты и у брата моего Майкрофта, даже в большей еще степени, нежели у меня.

Это было новостью для меня. Неужели в Англии существовал еще один человек с такими поразительными способностями, о котором ни общество, ни полиция ничего не слышали? Я предложил ему этот вопрос и выразил свое мнение, что только излишняя скромность заставляет его признать превосходство своего брата. Холмс засмеялся в ответ на мои слова.

— Дорогой мой Ватсон, — сказал он, я не могу согласиться с теми, которые ставят скромность в число добродетелей. Человек, умеющий рассуждать логично, видит все вещи такими, какие они есть на самом деле, а потому, умаляя свои достоинства, вы в той же степени отступаете от истины, как и преувеличивая их. Слова мои, что Майкрофт одарен еще большею силою наблюдательности, нежели я, вы должны принимать за точную и неоспоримую истину.

— Он моложе вас?

— На семь лет старше.

— Почему же он не известен?

— О, он очень известен в своем собственном кругу.

— Где это?

— В клубе Диогенов, например. Я никогда не слышал об этом учреждении. Взглянув на выражение моего лица, Шерлок Холмс вынул часы.

— Клуб Диогенов, самый странный клуб в Лондоне, а Майкрофт один из самых странных, причудливых его посетителей. Клуб открывается без четверти пять и закрывается без двадцати восемь. Теперь шесть часов, и если вы желаете воспользоваться таким прекрасным вечером, то я с удовольствием воспользуюсь этим случаем и познакомлю вас с любопытными субъектами. Пять минут спустя мы шли по улице, направляясь к Реджент-Циркусу.

Майкрофт Холмс был выше ростом и здоровее, нежели Шерлок; его можно было назвать даже тучным, но лицо его, несмотря на крупные черты, отличалось той же резкостью выражения, какая характеризовала его брата. Светло-серые глаза его отличались тем же смотрящим вдаль, в самую глубь человеческой души взглядом, который я так часто подмечал у Шерлока, когда он пускал в ход всю силу своих дарований.

— Очень рад познакомиться с вами, сэр, — сказал он, протягивая мне широкую, плоскую руку, похожую на тюленьи ласты. — Я только и слышу, что о Шерлоке, с тех пор, как вы сделались его историком. Кстати, Шерлок, я всю прошлую неделю ждал тебя, думая, что ты придешь посоветоваться со мной относительно дела о Манор-Хоузе. Мне показалось, что ты до некоторой степени терял почву под ногами.

— Нет, я решил его, — отвечал мой друг, улыбаясь.

— Адамс, конечно?

— Да, Адамс.

— Я сразу догадался об этом.

Братья сидели рядом на подоконнике.

— Вот где настоящее место для желающих изучить человечество, — сказал Майкрофт. — Что за великолепные типы! Взгляни, например, на тех двух людей, которые направляются в нашу сторону!

— Игрок на биллиарде и его товарищ?

— Именно, за кого принимаешь ты этого товарища?

Те, о ком они говорили, стояли прямо против окна. Пятна мела, оставшиеся у одного из них на кармане жилета, были единственными заметными для меня признаками игры на биллиарде. Товарищ игрока был худой, смуглый человек; шляпа его была сдвинута на затылок, и в руках он держал несколько пакетов.

— Отставной солдат, вероятно, — сказал Шерлок.

— Недавно освобожденный от службы, — заметил его брат.

— Служил в Индии.

— Сверхштатный офицер.

— Служил в королевской артиллерии, — сказал Шерлок.

— Вдовец.

— Имеет ребенка.

— Детей, мой милый, детей.

— Полноте, — сказал я, смеясь, — это уж слишком.

Да право же, это вовсе не так трудно, — отвечал Холмс — По его посадке, по властному выражению лица и смуглому цвету его сразу видно, что это военный, притом не рядовой, и недавно приехал из Индии. — По "амуниционным сапогам" как их называют, видно, что он недавно оставил службу, — заметил Майкрофт.

— Походка у него не кавалерийская, а между тем по более светлой коже с левой стороны лба видно, что он носил шапку набекрень. Все это говорит против сапера, он, следовательно, артиллерист.

— Убитый, грустный вид его показывает, что он потерял кого-то очень ему дорогого. Тот факт, что он сам ходит по лавкам, показывает, что он лишился жены. Он покупал детские игрушки, как вы видите. Погремушка указывает на то, что один ребенок совсем еще мал, надо полагать, что жена умерла после родов. Под рукой у него книжка с картинками, другой ребенок, следовательно, старше.

Я начинал понимать слова моего друга, говорившего мне, что брат его обладает еще большей проницательностью, нежели он сам. Он взглянул на меня и улыбнулся. Майкрофт вынул черепаховую табакерку и понюхал табаку, затем красным шелковым носовым платком стряхнул попавшие на сюртук крупинки.

— Кстати, Шерлок, — сказал он, — у меня есть кое-что весьма приятное для твоего сердца… преудивительная проблема… меня просили разрешить ее, но у меня, право, не хватает энергии на это, разве только поверхностно, хотя я положил уже основу для дальнейшего хода следствия. Если ты желаешь выслушать факты…

— Я в восторге, голубчик Майкрофт! Последний вырвал листок из своей записной книжки, написал на нем несколько слов и, позвонив, передал записку вошедшему.

— Я просил мистера Меласа прийти сюда, — сказал он. — Его квартира находится над моей, я немного знаком с ним, и он обратился ко мне за разъяснением своего недоумения. Мелас — грек по происхождению и замечательный лингвист. Чтобы заработать средства к существованию, он служит переводчиком при судебной палате и проводником в отеле Нортумберланд— Авеню, который посещается богатыми людьми, приезжающими с востока. Пусть он сам, по-своему, расскажет вам о своем замечательном приключении.

Спустя несколько минут к нам присоединился плотный человек небольшого роста, темный цвет лица которого и черные, как уголь, волосы указывали на южное происхождение, хотя по разговору его можно было принять за образованного англичанина. Он с жаром пожал руку Шерлока Холмса, и черные глаза его сверкнули от удовольствия, когда он узнал, что специалист желает выслушать его историю.

— Я не думаю, чтобы полиция поверила мне, честное слово, не думаю, — сказал он плачевным голосом. — Я уверен, что там ничего подобного не слышали и припишут все это моей фантазии. Но я до тех пор не успокоюсь, пока не узнаю, куда девался мой бедняга с липким пластырем на лице.

— Я весь — внимание — сказал Шерлок Холмс.

— Это было в среду вечером, — сказал Мелас, — нет, в ночь с понедельника на вторник… только два дня тому назад, понимаете… случилось это. Я — переводчик, мой сосед, верно, говорил вам об этом. Я перевожу со всех языков… или почти со всех… я грек по происхождению и ношу греческую фамилию, а потому преимущественно занимаюсь греческим языком. Много лет состою я главным греческим переводчиком в Лондоне и мое имя очень хорошо известно в отелях.

За мною часто присылают иностранцы, которые затрудняя— ются относительно языка, а также запоздавшие путешественники, которые нуждаются в моих услугах. Я не был удивлен поэтому, когда в понедельник ночью ко мне явился в комнату мистер Латимер, молодой человек, одетый по последней моде, и просил меня ехать с ним в кэбе, ждавшим у подъезда. Он сказал мне, что к нему пришел по делу грек, который не говорит ни на одном языке, кроме своего собственного, а потому ему необходимы услуги переводчика. Он сказал мне, что дом его недалеко отсюда, в Кесингтоне; он, по-видимому, страшно торопился, и когда мы вышли на улицу, поспешно втолкнул меня в кэб.

Он начал с того, что вынул из кармана свинцовую дубинку, раскачивая ее несколько времени взад и вперед, как бы пробуя вес ее и крепость. Молча положил он ее подле себя, а затем поднял окна каретки, покрытые, к удивлению моему, бумагой, так что я ничего не мог видеть, что делается кругом.

"Жаль очень, что приходится преградить доступ вашему зрению, мистер Мелас, — сказал он. — Дело в том, что я не имею ни малейшего желания дать вам возможность видеть то место, куда мы едем. Мне весьма неудобно, чтобы вы могли найти туда дорогу."

Можете судить, как я был смущен таким заявлением. Спутник мой был сильный, широкоплечий малый, с которым мне было бы трудно бороться даже и в том случае, если бы у него не было дубинки.

"Ваше поведение чрезвычайно странно, мистер Латимер, — пробормотал я. — Вы должны понимать, что поступаете противно закону".

"До известной степени это, конечно, самоуправство, — сказал он, — но мы вознаградим вас за это. Я должен, во всяком случае, предупредить вас, мистер Мелас, чтобы вы не делали никаких попыток поднять тревогу или сделать что-нибудь такое, что противоречило бы моим интересам, не то вас ждут серьезные последствия. Запомните хорошенько, что никому неизвестно, куда мы едем, и что вы находитесь в полной моей власти, как у меня в доме, так и здесь в экипаже".

Два почти часа ехали мы, не останавливаясь, и за все это время мне не удалось видеть, где мы находились. Мы выехали из Пель-Меля в четверть восьмого, а когда остановились, то часы мои показывали без десяти девять. Мой спутник опустил окно и я увидел низкую арку, вверху которой горела лампа.

Войдя, я увидел цветную газовую лампу, которая так слабо горела, что я с трудом мог различить большую комнату, увешенную картинами. Несмотря, однако, на сумеречный свет лампы, я все-таки мог видеть, что дверь открыл какой-то маленький сутуловатый человек средних лет. Когда он повернулся к нам, я увидел, что у него надеты очки.

"Это мистер Мелас, Гарольд?" — сказал он.

" Да".

"Хорошо. Прекрасно! По доброй воле, мистер Мелас, надеюсь, нам никак не обойтись без вас. Вы не пожалеете, если честно будете вести себя с нами. Но боже спаси вас, если вы только вздумаете обмануть нас!"

Он говорил отрывисто, нервно, как-то странно хихикая среди разговора и возбуждая во мне большее чувство страха, нежели мой спутник.

"Что вам угодно от меня?" — спросил я.

"Предложить несколько вопросов греческому джентльмэну, посетившему нас, и перевести нам его ответы. Но не спрашивать более того, сколько вам сказано, или… — он опять нервно захихикал, — лучше бы вам не родиться на свет".

И, говоря таким образом, он отворил дверь и провел меня в комнату, богато, по-видимому, меблированную и освещенную одной только лампой. Это была довольно большая комната, покрытая богатым, мягким ковром, в котором нога моя так и тонула; кругом стояли бархатные стулья, высокий камин был мраморный, и мне показалось, что с одной стороны его находится целый комплект японского вооружения. У стола с лампой стоял стул, и пожилой человек знаком указал мне, чтобы я садился на него. Младший оставил нас одних, но вскоре показался из другой двери в сопровождении джентльмэна, одетого в костюм, напоминающий халат. Когда, медленно подвигаясь вперед, он вступил в круг, освещенный светом лампы, и я мог рассмотреть черты его лица, то пришел в неописанный ужас. Незнакомец был бледен, как смерть, и страшно изнурен, зато громадные глаза его горели внутренним огнем, показывая, что человек этот обладает сильной нравственной мощью, несмотря на отсутствие физической силы. Но еще более, чем болезненный вид, поразило меня лицо, по всем направлениям которого налеплен был липкий пластырь, а одна широкая полоса его закрывала весь рот.

"Есть у тебя грифельная доска, Гарольд? — спросил пожилой человек, когда пришедший скорее упал, нежели сел в кресло. — Развязаны у него руки? Дай ему карандаш! Предлагайте ему вопросы, мистер Мелас, а он будет писать ответы. Спросите его, прежде всего, согласен ли он подписать бумаги.

Глаза грека сверкнули огнем.

"Никогда, — написал он на аспидной доске. — Ни под каким условием? — спросил я по настоянию нашего тирана.

"Только в том случае, если знакомый мне греческий священник повенчает ее в моем присутствии".

Пожилой человек злобно захихикал.

"Знаете ли, что вас ждет в таком случае?"

"Я не забочусь о себе".

Вот вам образчики вопросов и ответов нашего странного разговора, который велся то на словах, то на письме. Несколько раз спрашивал я его, согласится ли он подписать какие-то документы. Несколько раз получал я от него все один и тот же негодующий ответ. Но тут мне пришла счастливая мысль. К каждому из подсказанных мне вопросов я прибавлял свои собственные… сперва невинные с целью испробовать, понимает ли кто из свидетелей наших что-либо по-гречески, а затем, видя, что они не подают ни малейшего признака понимания, я принялся за более опасную игру. Наш разговор велся приблизительно таким образом.

"Вы ничего хорошего не достигнете вашим упрямством. Кто вы?"

"Мне все равно. Меня никто не знает в Лондоне".

"Вы сами будете виновны в судьбе вашей. Давно ли вы здесь?"

"Пусть я буду виновен. Три недели".

"Вы никогда не получите своего имущества. Чем вы больны?"

"Я не отдам его негодяям. Они морят меня голодом".

"Вас освободят, когда вы подпишитесь. Что это за дом?"

"Я никогда не подпишу. Я не знаю".

"Вы не делаете ей никакой услуги. Как вас зовут?"

"Пусть она сама скажет мне это. Кретидис".

"Вы увидите ее, когда подпишите. Откуда вы?"

"Из этого следует, что я никогда не увижу ее. Из Афин".

Еще через пять минут, мистер Холмс, и я под самым их носом добился бы всей истины, следующий вопрос мой должен был разъяснить мне все дело, но в эту минуту открылась дверь, и в комнату вошла женщина, я лишь настолько мог рассмотреть ее, чтобы видеть, что она высокого роста, сложена грациозно, с черными волосами и одета в белое платье.

"Гарольд! — сказала она ломаным языком. — Я не могла больше оставаться там, так уединенно, так страшно… О, бог мой, это Павел!"

Последние слова она произнесла по-гречески, и в ту же минуту незнакомый грек с судорожным усилием сорвал пластырь с губ и, громко вскрикнув: "Софья! Софья!", бросился в объятия женщины. Объятия их продолжились всего только одну минуту, так как молодой человек схватил женщину и вытолкал ее из комнаты, а пожилой, уцепившись в это время за свою изнуренную жертву, потащил ее через другую дверь. Оставшись один в комнате, я вскочил со стула, у меня мелькнула смутная мысль, нельзя ли каким-нибудь образом узнать, что это за дом, в котором я находился. На мое счастье, однако, я не сделал ни шага вперед; оглянувшись, я увидел в дверях пожилого человека, который в упор смотрел на меня.

"Вы свободны, мистер Мелас, — сказал он. — Вы понимаете, конечно, что мы доверили вам нашу серьезную семейную тайну. Мы не беспокоили бы Вас, если бы только наш друг, который говорит по-гречески, не вынужден был возвратиться на Восток, куда его призвали разные коммерческие дела. Нам необходимо было найти кого-нибудь, кто мог бы заменить его, и нам удалось, по счастью, слышать о ваших талантах.

Я поклонился.

"Вот вам пять соверенов, — сказал он, подходя ко мне, — надеюсь, что плата эта достаточно вознаградит вас. Но помните, — прибавил он, слегка хватая меня за грудь и хихикая, — если вы скажете об этом единой душе… одной только единой душе… да помилует тогда Господь душу вашу. Мы во всяком случае узнаем, если вы вздумаете рассказывать о том, что видели, — сказал он. — У нас есть собственные средства для наведения справок. Экипаж готов, и мой товарищ проводит вас".

Я прошел переднюю и сел в экипаж, успев снова заметить деревья и сад. Мистер Латимер следовал за мной по пятам и, ни слова не говоря, сел напротив меня. Молча ехали мы нескончаемое пространство; окна оставались все время поднятыми и было уже далеко за полночь, когда экипаж наш остановился.