Неизвестный солдат

Это было мнение Хиетанена, но Лахтинен не согласился с ним и продолжал бубнить свое:

– А чего ей здесь делать? Насколько я знаю, она ни на кого не нападала. А вот фрицы здесь уже есть.

– Проездом в отпуск.

– Отпускники! – Интонация Лахтинена заключала в себе бесконечно много гневного презрения. Но из-за этого и поднялся шум.

– Отпускники не хуже тех, что на курорте в Ханко. Арендаторы. Или в Выборге. И нечего тут объяснять.

Безнадежное это было дело, и «поживем – увидим» Лахтинена потонуло в общем гвалте. Не то чтобы данный вопрос был для них жизненно важным, но, пожалуй, гвалт этот продолжался бы и дальше, если бы Хиетанен не рявкнул громовым голосом:

– Внимание!

В барак вошел капитан.

– Продолжайте, продолжайте! Так-так. Уже все собрались. – Капитан проворно передвигался по бараку, проверяя снаряжение солдат и продолжая одновременно говорить: – Разорванное обмундирование заменить на новое. Если у вас есть что-нибудь из штатского – в пакет его и сверху – домашний адрес. Унтер-офицер интендантской службы примет все и позаботится о дальнейшем. Все лишнее барахло, например ненужные блокноты для писем и тому подобное, – прочь. Знаете ли вы, ребята, что написано на поясном ремне у скаутов? Будь готов. Будь готов.

– Господин капитан! Ну как же так без блокнотов? Девчонки, они ведь не уступят, если соловьем не заливаться о любви.

Слова Рахикайнена вызвали сдержанный смешок: они обрели дополнительный вес оттого, что их осмелились сказать капитану. Каарна сухо улыбнулся уголками рта и проговорил:

– Нет, вы послушайте! Послушайте, что этот человек говорит. Не уступят! О-хо-хо… Девчонка уступит, если в мать пойдет, а уж если в отца, то и сама попросит. Покажите-ка… Сапоги поменять на новые. Они не выдержат переходов. Вот как. Вот в чем дело. Вот оно как, значит, о любви поболтать надо. Карандашом, значит, этот парень девчонкам головы кружит… Значит, говоришь, карандашом… Хиетанен, унтер-офицеры используют свое знакомство с оружейником и выбирают плохие ружья, чтобы не надо было их аккуратно чистить. Старые трюки. Но если такие ружья во взводе есть, их следует сейчас же сменить на новые. Ясно? Так-так. Карандашом, говоришь. Хм, хм… Тай-ра-ра… Тай-ра-ра, – он что-то замурлыкал себе под нос, однако острые глаза капитана все это время изучали снаряжение солдат. Напевание и разговор с самим собой обычно помогали капитану излить избыток энергии.

Командир первого отделения, младший сержант Лех- то вдруг спросил, даже не встав по стойке «смирно»:

– Господин капитан! Я вот не скаут и не знаю, к чему нам надо быть готовым. Ведь не к войне же?

Но капитан продолжал в своем обычном стиле:

– Не-ет. Не так это вдруг на войну идут. Война далеко. Аж на Балканах.

– Господин капитан! Она теперь ох как быстро шагает. Ведь война-то молниеносная.

Капитан посмотрел на Рахикайнена и засмеялся:

– Ну, что уж тогда. Придется воевать, только и всего.

– Повоюем, повоюем. И уж если начнем, далеко пойдем.

Солдат Сало, из Центральной Эстерботнии, пожелал, чтобы и его голос услышали:

– Вот так-то, так-то.

На лице капитана промелькнуло, однако, брезгливое выражение, видно, льстивое усердие Сало показалось ему противным, и он продолжал деловым тоном, обращаясь к Лехто:

– Кстати, похоже, что Лехто остался без кофе по случаю переезда.

– Мне это без разницы, – сухо ответил Лехто.

Дело заключалось в том, что Лехто получил от капитана ответственное поручение: помочь семье во время переезда в городе на другую квартиру, и, так как хозяйка в связи с переездом не могла предложить ему кофе, Лехто должен был получить его как-нибудь потом. Этот младший сержант родом из-под Тампере сделался любимцем капитана при весьма странных обстоятельствах, а именно благодаря опозданию из отпуска. Еще маленьким мальчиком Лехто остался без родителей и рос сам себе голова. В нем было что-то мрачное и злое, чего другие не могли объяснить, но что инстинктивно ощущали. Он казался старше своих ровесников. Неприветливый, жесткий нрав его никогда не обнаруживал ни малейшей слабинки, и если он попадал в излишне чувствительную компанию, это совершенно очевидно раздражало его. Отечество, вера, домашний очаг, славная финская армия И всякого рода «одухотворенность» вызывали у него мгновенное осуждение:

– Перестаньте молоть чепуху! Важно, кто за это платит!

На гражданке он был помощником шофера, вот все, что было о нем известно, и больше ничего нельзя было вытянуть из него о прошлой жизни. В походах или во время тяжелейшей муштровки он никогда не уставал. Только лицо его словно каменело от напряжения, и тонкогубый рот застывал в злой гримасе.

Из отпуска он опоздал на целую неделю и на вопрос капитана о причине ответил сухо и коротко: не хотелось!

– Не хотелось! – Каарна затрясся. – Вы знаете, что из этого следует?

– Я знаю дисциплинарный устав, господин капитан.

Каарна какое-то время смотрел в окно, потом постучал кулаком по столу и неожиданно проговорил совершенно спокойно:

– Если идти по этому пути, нужно выдержать его до конца. Человек может возвести свое желание в закон, но не должен им пользоваться. Кто становится вне стаи и ее законов, тот превращается в изгоя.

С минуту капитан помолчал, словно проверяя, насколько его слова подействовали на парня. Но глаза Лехто смотрели на него жестко и пристально, безо всякого выражения. Без малейшего замешательства, оглядки или намерения уступить.

– Если довести этот принцип до крайности, то ставкой в игре всегда окажется жизнь. Считаете ли вы себя способным поставить на нее, если дело дойдет до таких масштабов? На сей раз речь идет всего лишь о недельном аресте, а это ничто. Но если однажды перед вами встанет вопрос: или – или, ваша воля – против воли стаи, ставкой будет потеря той гарантии, которую дает стая; уверены ли вы, что сможете это выдержать?

Лехто не рассматривал этого вопроса в столь широких перспективах, а решил его применительно к вполне конкретным случаям и ответил:

– Если убьют без мучений, так и пусть себе.

– Коли так, то знайте, что из этого источника и рождаются все великие дела. Бесполезно, в сущности, растрачивать его по мелочам, на всякого рода выходки и непослушание. Твердость и упрямство, которые остаются бесплодной бунтарской позой, теряют свою ценность и становятся, по сути дела, смешными. У меня нет никакого права наказывать вас, только право силы. Поскольку вы ничего не просите, вы и не в долгу. Я не считаю вашу позицию менее правильной, чем мое собственное использование власти, но если вы будете растрачивать вашу стойкость на пустяки, я сочту это смехотворным. Цельтесь выше. Мир открыт каждому, он – поле битвы страстей, выигрывает самый сильный, но нужен еще и ум. Недостаточно просто удачно выпутываться в каждом отдельном случае. Нужен более широкий кругозор. Приобретайте его.

После короткого молчания капитан вернул себя к будням и проговорил:

– Вот так-то. Ступайте.

Наказания так и не последовало, вместо него Лехто заметил явные знаки доверия, одним из которых и была история с переездом. А однажды вечером капитан мимоходом, словно невзначай, проговорил:

– Учиться никогда не поздно. Лучше всегда знать больше. Начни-ка с истории.

Совет остался бесплодным. Лехто так и не взялся за книги, но зато стало известно, что сам капитан много читает.

Впрочем, Лехто выдержал испытание фавором; его отношение к капитану продолжало оставаться сурово деловым, однако службу он нес педантично и тщательно.

– Мне это без разницы. – Он проговорил это сухо, бросая вещмешок на постель, словно капитана здесь вовсе и не было. Тот ответил так же буднично сухо:

– Вот так-то. Об этом и речь. – Затем лицо его приняло официальное выражение, и он крикнул: – Ну-ка поживее! – и быстро вышел из барака.

III

Призыв был излишним: все уже уходили. Никто не знал куда, но и это поднимало настроение. К тому же переезд на машинах снимал тяжесть пешего перехода, всегда угнетавшего людей. Какое чудо может за этим последовать в финской армии? Переезд на машинах! Нет, к такому здесь уж вовсе не привыкли.

Тюфяки и одеяла были отнесены на склад, где воцарился невиданный доселе беспорядок. И это полностью выбило унтер-офицера интендантской службы из колеи. Младший сержант Мякиля не зря был родом из Лайхиа. Скупость была страстью Мякили, да в такой степени, что вполне можно было бы считать ее болезнью, если бы солдаты могли понять такие психологические тонкости. Снаряжение на складе было в порядке, пунктуальнейшим образом разложено по полкам. Там он хранил все самое лучшее, роте же выделял снаряжение рваное и что похуже. На складе Мякиля проводил все свое свободное время, снова и снова сверяя наличие с инвентарным списком. Между ним и ротой существовала постоянная вражда. Шумные требования солдат, приходящих сменить снаряжение, наталкивались на сдержанный, но от этого еще более упрямый отказ Мякили, который обычно шел на уступки только после распоряжений капитана. Самыми горькими мгновениями на протяжении всей его солдатской службы были те, когда ему приходилось молча, затаив дыхание, с пылающим лицом смотреть, как облеченные властью офицеры выискивают для себя самое лучшее снаряжение. Со склада после этого долгое время доносилось тихое ворчание, а солдат ожидал еще более суровый, чем обычно, прием.

В противоположность обычным унтер-офицерам интендантской службы он одевался в самые жалкие обноски, какие только можно было сыскать на складе. И эти словно снятые с огородного пугала тряпки Мякиля живо демонстрировал в качестве обоснования для своего отказа:

– Может, я тоже хотел бы разгуливать в господских шмотках. Но приходится надевать то, что остается, раз уж у меня все из рук тащат. Каждому хочется носить галифе и лакированные сапоги, но что же оденем тогда, когда действительно будет нужно?

На деле же ситуация, при которой Мякиля добровольно уступил бы что-нибудь из снаряжения, вряд ли вообще была возможна. Сын зажиточного крестьянина из Лайхиа, он часто получал из дому посылки, которые тайком съедал у себя на складе, чтобы не делиться с другими. Но однажды почта пришла так поздно, что Мякиля уже разделся, чтобы лечь спать. Посыльный принес пакет в унтер-офицерский барак, и Мякиля оказался в трудном положении. Одеться и унести посылку он постеснялся, хотя понимал, что доставка ее в барак повлечет за собой необходимость поделиться с остальными. Мякиля отклонил все требования, пробормотав что-то насчет грядущего утреннего дележа, и спрятал посылку в изголовье.

Ночью с его койки послышалось осторожное шуршание бумагой, и тотчас же в бараке вспыхнул свет и на все помещение загремел голос Хиетанена:

– Вставай, ребя!… Мякиля делит посылку!

Как оказалось, для верности в бараке было установлено дежурство, поскольку все подозревали, что именно ночью-то Мякиля и постарается как-нибудь выпутаться из создавшейся критической ситуации, и теперь добрых два десятка парней набросились на несчастного владельца посылки. Мякиля сидел на койке, моргая глазами и прижимая к боку прикрытую краем одеяла собственность. Насилия никто не применял, но все возможные моральные средства воздействия были пущены в ход. И напрасно, поскольку Мякиля убедительно объяснил:

– Да здесь одежда. Съестного ничего нет, только пара сухарей. Их не стоит делить. Я просил прислать белье, съестного ничего нет.

Он не расщедрился и на крошку сухаря и всю неделю словно не слышал насмешек и издевок в свой адрес.

С другой стороны, заслуги Мякили были общепризнанны. В пулеметной роте никогда не возникало весьма обычной для армии теплой нестроевой компании, в желудках которой исчезала бы значительная часть и без того небольших солдатских пайков, потому что Мякиля на службе был непоколебимо честен. Один из унтер-офицеров, сославшись на то, что живем, мол, в одном бараке, пытался выпросить у Мякили провианта со склада, однако ошибся в расчетах. Мякиля заморгал, глядя в потолок, на щеках у него вспыхнули пятна, а в горле что-то, как обычно, захрипело, после чего он так выразил свое негодование:

– Тебе следовало бы знать, что пайки раздают в столовой. Я получаю провиант из батальона согласно рапорту о наличном составе и раздаю его в столовой на вес. В армии лишняя еда может быть только у жуликов.

Неожиданная отправка была для Мякили серьезным испытанием. Ему было тяжело смотреть, как присланные в помощь солдаты небрежно вязали из тюфяков и одеял узлы, но он не мог оторваться от учета и вмешаться в это дело. Особенно больно задело его, когда в суматохе кто- то из солдат небрежно швырнул снаряжение на пол:

– Вот вещички Рахикайнена. Давай, что ли, расписку.

Мякиля покраснел. Закашлялся и покраснел. И уж что-нибудь да значило то, что этот человек, который никогда никого не ругал и в столовой тайком от других складывал руки под столом для молитвы, теперь проворчал:

– Черт побери, ну и чудеса же на свете! Швыряют снаряжение, словно собаки гадят. Никаких расписок, пока не сосчитаю.

Явился и тот солдат из третьего взвода, которому капитан приказал поменять сапоги. Получив вместо сапог отказ, он вынужден был обратиться за помощью к Хиетанену. Хиетанен уже сел играть в карты и, раздраженный тем, что его оторвали, закричал прямо от дверей:

– Сапоги Салонену, и немедленно! Это приказ капы.

– Некогда мне сапоги раздавать! А капа приказывает, словно он в Америке, где барахла больше, чем нужно. Стоит только к нему обратиться, как он приказывает выдать все, чего кто ни поклянчит.

Хиетанен разозлился:

– Э-э нет, черт побери! Никогда я не перестану удивляться, что это за человек, который сидит на всем этом хламе. Как, черт побери, можно так любить всякие обноски да тряпки? Если еще кто любит хорошеньких девчат, это я могу понять, но тряпки, черт возьми? Нет, я просто удивлен! До невозможности удивлен, как будто меня поленом по голове стукнули.

Но и терпению Мякили пришел конец. Он некоторое время заикался и наконец проговорил:

– Берите все! Уносите все, кто что хочет. Разоряйте все! Веди сюда весь взвод, и пусть наряжаются. Нет, правда, шпор, чтобы шикарно звенели, но что есть – все раздадим!

– А мне не нужно, чтобы звенели, но Салонену я сапоги возьму. Вот так. Клади старые на место, и пошли!

Поменяв сапоги, они ушли, но, обрадованный победой, тем, как все получилось, Хиетанен не удержался, чтобы не крикнуть от двери:

– Не теряй надежды! Уж тряпок-то и обносков на твой век хватит!

Мякиля переложил пару рукавиц на другое место, схватил узел с тюфяками, выпустил его снова из рук и произнес прерывающимся голосом:

– Берите кому что нужно. Теперь уж все равно. Звоните на батальонный склад, чтобы прислали галифе с лампасами! Пулеметная рота отправляется франтить по-господски. Вот только где взять лакированные сапоги?

Один из присутствовавших в этот момент на складе солдат принял щедрое предложение Мякили за чистую монету и тотчас выхватил из кипы новую гимнастерку, намереваясь поменять на нее старую. Мякиля минуту смотрел на него, стараясь найти самое жестокое, по его мнению, наказание, и наконец придумал. Срывающимся голосом он скомандовал:

– Ложись!

Мякиля не любил чувствовать себя начальником, он даже конфузился, если ему случалось хоть как-то командовать другими. Поэтому его поведение казалось сейчас настолько необычным, что солдат в изумлении повиновался. Но тотчас же вскочил и спрятался за спинами других, бормоча, чтобы сохранить достоинство:

– Ну, сатана, совсем рехнулся!

Но сдача снаряжения пошла после этого глаже. Мякиля почувствовал все же что-то вроде угрызений совести, и в поведении его стало чувствоваться некоторое смущение. Несколько раз он даже по собственной инициативе поменял снаряжение, увидев, что у солдата что-то вышло из строя. Ни слова не говоря, он протягивал новую вещь, тихонько покашливая, с красными пятнами на щеках.

Наконец все оставшееся снаряжение было увязано в узлы, а узлы свалены в телегу. С инвентарной книгой под мышкой Мякиля брел за возом к расположению батальона. Возчик, отъезжая, предложил Мякиле довезти до места, но в ответ получил отказ, содержащий намек, которого он, правда, так и не заметил:

– Хватит с лошади и того, что она тащит все снаряжение. Совсем не обязательно ей тащить еще мужика, как будто он пешком дойти не может.

Пробитая в песчаной почве гужевая колея была неровной, полна корней и выбоин, в одной из которых телега и застряла. Возчик, размахивая вожжами, понукал лошадь:

– Н-н-но… Сатана, н-н-но, давай.

Рука Мякили многозначительно поднялась, в горле захрипело, и возчик получил совет:

– Вожжи-то для того, чтобы лошадью править. Можно было бы легко яму объехать, если тихонько за веревку-то потянуть.

– У, дьявол!… Тут…

Лошадь выгнулась, уперлась в хомут, и колесо выскочило из ямы. Путь лежал через пустошь, поросшую по краю соснами, стволы которых пламенели в лучах заходящего солнца.

IV

В штабном бараке тоже готовились к объезду. В комнате капитана кровать была пуста, и клочья пожелтевших бумажных штор торчали из печи. Писарь и вестовой уже упаковали архив в деревянный ящик и набивали теперь собственные вещмешки. Ну и напихали же они в них барахла: эти-то господа знали, что мешки не будут оттягивать их плечи. Из вещмешка писаря торчали охотничьи сапоги и штатские бриджи. Писарь был в каком-то смысле удивительным существом, прямо-таки капризом природы. Крестьянский парень, но изнеженный, даже женообразный с сюсюкающей манерой говорить. Обладатель длинного костяного мундштука, он курил только «Норсстейт». Похуже не годились.

На огне из ненужных бумаг варили кофе. Возле окна стоял стол из неструганых досок, за которым сидел капитан, глядя в окно. Изящные и сильные пальцы его вертели карандаш, в углах рта блуждала тонкая улыбка, вызванная медленно приближающимся по тропинке фельдфебелем Корсумяки, старым пограничником, по возрасту переведенным из пограничной службы на должность ротного фельдфебеля. Полевая фуражка Корсумяки надвинута на глаза, так что верх вздымался куполом, словно выдавленный головой. На нем прямого покроя сермяжные брюки и «десантные ботинки» с высокими голенищами, из которых виднелись толстые, серые, с красным узором шерстяные носки. Фельдфебель шел медленно, осматриваясь вокруг. Увидев на земле палку, он нагнулся, поднял ее и понес, как и две поднятые ранее, прижав к груди.

Спустя некоторое время его спокойные шаги послышались в передней, и с этими тремя палками у груди он прошел к печке. Подкинув их в огонь, он недовольно проговорил:

– Разбросали поленья вдоль дороги. Странно получается. Тут все точно скверные ребятишки. Дома никто бы такого беспорядка не потерпел, а здесь как будто ни до чего дела нет.

Он поднял крышку кофейника, увидел, что кофе еще не готов, и сел за стол напротив капитана. Потом снял фуражку, пригладил рукой волосы, взглянул на телефон и спросил:

– Насчет автоколонны ничего не слышно?

Капитан очнулся от задумчивости и по своему обыкновению зачастил:

– Ничего. Совершенно ничего. Да они и сами не знают. Я уже говорил, что это просто безобразие. Хоть кто-нибудь должен же что-то знать. Удивительно, что каждый раз невозможно выяснить, прибудут ли грузовики. Говорят, наверху большие перемещения. Думаю, это означает, что прибудут новые части. Слух о мобилизации, кажется, подтверждается: формируются новые дивизии. В одной из них мы будем ядром, два других полка создают из резервистов… Вестовой! Кофейник…

Они помолчали, пока вестовой не выяснил, как обстоит дело с кофе, и не ушел в переднюю, где они с писарем паковали вещмешки. Фельдфебель проговорил чуть подавленно:

– Значит, война?

– Не могу сказать. Говорят, все дело в Германии. Теоретически это зависит от трех стран: Германии, России и от нас самих. Во-первых: допустим, Германия нападает на Россию, в чем я, кстати, ни секунды не сомневаюсь, и требует при этом, чтобы мы приняли участие в войне. Важность дороги на Мурманск говорит именно за это. Во-вторых, Россия может попытаться прояснить ситуацию, ударив по нам сразу или по крайней мере перенеся войну на нашу территорию. Она едва ли ожидает, что мы оставим ситуацию, как она есть. В-третьих, мы сами едва ли упустим такую возможность. Нам придется встать на ту или другую сторону, и едва ли приходится сомневаться в выборе.