Помоги проекту - поделись книгой:
Лихорадочное наваждение, которое охватило его там, в прошитой пулеметами степи, как-то разом отступило. Некогда ему тут разлеживаться. Его ждут сержант и Кармелюк. Как они там? Держатся? Ответом на немой вопрос Аникину был выстрел. Его звук долетел сюда с левой стороны. Оттуда, где на самом острие овражного клина располагалась «сорокапятка».
Боль в ноге все-таки давала о себе знать нешуточно. Припадая на ногу, Андрей потащил снаряды по дну оврага. Здесь все заросло лопухами и репейником. Идти мешал круто набиравший высоту подъем. Ноги запутывались в слежавшихся, непролазных клубах перекати-поля. Их тут было огромное количество. Наверное, надуло степными ветрами.
Нахватавшись репейных колючек, Андрей выбрался на склон. Хотя идти было и неудобно, но намного проще, чем по репейным джунглям. И левая не так сильно болела.
Вдруг Андрей услышал песню. Старшины и артиллериста еще не было видно. Но оттуда, из-за отвесного края оврага, все явственней раздавалось:
Ящик все сильнее тянул Аникина обратно, на дно оврага. Он вдруг почувствовал страшную усталость. Нога болела все сильнее. Силы уходили вместе с нарастанием этой боли. Шинель и винтовка вдруг обрели неимоверную тяжесть. Пот едко щипал глаза, градом катил со щек. Но у него не было ни сил, ни возможности обтереть лицо. Одна рука сжимала винтовку, другой он тащил тяжелющий ящик, пропахивая им, словно плугом, борозду на склоне.
В глазах уачало темнеть. Андрей явственно ощутил, что, если он скатится обратно вниз, сил дотащить боеприпасы у него не останется.
Там, впереди, пушечные выстрелы прекратились. Заработал ППШ старшины Кармелюка. Наверное, снаряды закончились. С новой силой, на два голоса, там, возле «сорокапятки», затянули второй куплет «Варяга».
Пели по-настоящему, по-мужски, басисто и протяжно, всю душу вкладывая. Это была любимая песня отца. Андреев отец пел ее так же, низким голосом, после бани сидя с матерью, с собравшимися в пятницу попариться свояками. Ящик тащил его туда, на дно оврага, а Андрей тащил его вперед, как будто по залитой кровью, охваченной огнем палубе.
И Аникин старался подняться на несколько шагов выше.
Он сам не заметил, как его голос вступил третьим в этот хор.
IX
— Гляди, сержант, Аникин снаряды прет. Ух, молодчина! А мы уж думали, тебя того, располосовали фрицы… — Голос старшины доносился откуда-то издалека. Так казалось Андрею. Он звучал гулко, будто раздавался в стреляной гильзе. И Кармелюк и артиллерист возникли возле него совершенно неожиданно. Артиллерист подхватил ящик и побежал к пушке.
— Подкалиберные!… — он радовался снарядам, как ребенок — новогоднему подарку.
— Эх, сейчас фрицам вжарим! — не унимался он, вскрывая и отдирая с помощью ножа крышку ящика. Освободившись от груза, тело Аникина на миг потеряло равновесие. Старшина железной хваткой ухватил и удержал его за руку выше локтя.
— Э, да ты, ранен, браток! — выговорил он. — Куда тебя? Иди ты… нога вся в кровище! И как ты дошкандыбанил с ящиком этим? Ну, идем, идем к пушке…
Теперь уже настала очередь старшины делать Андрею перевязку. Здесь опять, в качестве дезинфицирующего средства, пригодилась фляжка рядового Аникина. Рана оказалась терпимой. Пуля прошла навылет, задев икроножную мышцу. Кость, скорее всего, была цела. Перед перевязкой старшина аккуратно и экономно обработал спиртом рану с обеих сторон.
— На, сделай глоток, полегчает. А дальше, дай бог выбраться нам из этой перестрелки, Зинка тебя быстро починит.
Зина была батальонным санинструктором и предметом воздыханий личного состава всех трех стрелковых рот, включая прикомандированных саперов и артиллерийские расчеты. Как нередко водилось, санинструктор в плане «личного фронта» находился в исключительном подчинении командира батальона. Посему и воздыханиями в отношении милой и заботливой Зинаиды бойцам приходилось довольствоваться исключительно платоническими. Иных, кроме майора Михайлина, от природы дородные формы Зиночки (которые не смог одолеть даже скудный прифронтовой рацион) посещали только в коротких, но беспокойных снах. Теперь, после гибели комбата, для многих затеплилась надежда воспользоваться кратковременным вдовством командировой фронтовой жены.
— Гляди, Зюзин, Аникину ногу как продырявило! — что есть силы крикнул старшина. Зюзин обернулся и махнул им рукой. Он только что заслал снаряд в канал ствола.
— Ага!… — откликнулся он. — Щас, ребята, они у нас прикурят! На полную катушку!…
Водка действительно ободрила Андрея. И этот выстрел, приведший в движение всю «сорокапятку», вместе с лафетом и станиной.
— Ух, родимые!… — отпрянув от прицела, Зюзин повернулся к ним. Белые белки его сияли, как снег на солнце.
— Горит, горит, проклятый!…
— Ух ты… — Кармелюк приник к прорези в орудийном щите. — Жарится! Как сковородка в кромешном аду! Ты лежи, Андрей, лежи, силенок набирайся…
Он подбежал к ящику, который принес Андрей, и достал еще один снаряд.
— Давай, сержант, заряжай свою горлицу потуже. Щас мы фрица расколошматим… А он, вишь, Аникин, слышит, только чуть-чуть…
Старшина пояснял на ходу:
— Надо громче кричать. Тогда слышит. Кое-что… Но это ничего. Восстановится. Главное, слух есть. Плохо, когда полная тишь. Тогда, говорят, ничего уже не поможет. Прощай, как говорится, консерватория и филармония.
— Ага… — вновь наводил сержант Зюзин. — Щас ты у нас, гадина ползучая, за лейтенанта огребешь подкалиберного! Получай!…
X
Еще один точный выстрел продырявил машину с подбитой гусеницей. Попал сержант мастерски. Снаряд пришелся как раз между башней и корпусом. Стык насквозь прожег и, по всему, угодил в боеприпасы внутри машины. Пулемет умолк. Из откинувшегося люка потянул черный дымок. Потом вырвался язык пламени, еще один. По степи разнесся истошный вопль. Из люка выкарабкался черный человечек, объятый пламенем. Он замешкался в люке, еле-еле выполз и скатился по броне, как горящий мешок. Показался еще один, но так и застыл на башне, наполовину высунувшись горящим телом из отверстия люка. Первый еще несколько секунд ползал на четвереньках возле танка. Наверное, при взрыве их облило горючим. Или просто комбинезоны были пропитаны маслом. Теперь уже не разберешь, а только горел он, как свечечка. Но криков его уже не было слышно.
Андрей, забыв про свою ногу, подполз к краю оврага. В танке рвался боекомплект. Трясло его до основания. Другой танк, тот, что ближе всех подошел к «сорокапятке», горел метрах в ста от оврага. Да, нечего сказать — навели шороху его подкалиберные…
— Ну ты даешь, Зюзин… Уделал его… — не сдерживал восхищения старшина.
Две другие машины, занятые до того правым флангом, как по команде, стали разворачивать свои пушки в их сторону.
— Вишь, — присвистнул старшина. — Похоже, для нас готовят черноморскую гастроль. Видать, здорово мы фашиста разбередили. Ну, готовься, ребята. Щас будет фейерверк…
Одно за другим орудия немецких танков изрыгнули огневые плевки. Старшина с Аникиным только успели отползти за овражий бруствер. Один снаряд рванул недолетом, метрах в пяти перед «сорокапяткой», плеснув на щитовое прикрытие горсть звонких осколков. Второй перелетел далеко в осинник, как сказал бы сержант, «за шиворот».
А сержант даже не дрогнул от выстрелов. Он их просто не заметил. Вот что значит не слышать ни взрывов, ни стука осколков. Достаточно повернуться спиной к этой треклятой цепи атакующих танков, и ты — в полной тишине и покое.
Сержант сам устанавливал для себя минуты перемирия и затишья. Сейчас, облокотившись на лафет, он устроил себе такую минуту в самом эпицентре боя. Андрей ре удивился, если бы он снова затянул сейчас своего «Варяга». Но песню Зюзин берег для боя. Минутную передышку он посвятил памяти своего командира.
XI
— Так ему, гаду… — сплюнув, произнес сержант. Как будто слышал, что Кармелюк ему говорил про танк подбитый. Вот что значит вместе песню орать под обстрелом. С полуслова друг друга понимают.
— Этот гад по нам саданул, когда командира убило, — добавил он. — Снаряд тот в аккурат слева упал, хорошо еще мы с лейтенантом ящики у правой станины сложили. А то бы рвануло так, что… А лейтенанта убило… Ногу осколок оторвал, и в живот… Он еще минуты три доходил… Я пол-ящика успел выпустить… А меня отбросило сильно. Головой об станину ударился. Как очухался — к нему, а он все что-то шептал и рот разевал… Я думал, это у него от агонии. А он, видать, говорил мне что-то… А я не слышал ничего. Это, вишь, я оглох уже…
На миг сержант замолчал. Новые взрывы, один за другим, заставили Аникина и Кармелюка уткнуться в землю. Эти снаряды легли уже ближе, щедро обсыпав всех троих землей вперемешку с горьким дымом. А сержанту — хоть бы хны. Даже не шелохнулся. Только землю с рукавов стряхнул. Как от назойливой мухи отмахнулся.
— Тогда нашему расчету и наступили кранты… — говорил он. — Лейтенанта убило… Замойский исчез… Червенку еще до того пулеметы сняли. Я как очухался, а Замойского нету. Даже места мокрого. Испарился. Куда он, к черту, подевался? Все думаю: неужели его взрывом куда закинуло?
— Ага… Закинуло… — процедил, покачав головой старшина. — Так, значит, нашего бегуна Замойским кличут… Ну, я его умою, мать его… Это он, вишь, расчет свой бросил. Когда сержант в бессознанке лежал, а командир с оторванной ногой тут корчился… Понятно, какой взрывной волной его смыло…
— Товарищ старшина… — окликнул Андрей.
— Да, боец?… — ответил Кармелюк.
— Накроют нас сейчас фрицы… — заметил Аникин, пытаясь встать на ноги. С первой попытки не удалось.
— Как пить дать накроют… — с обреченным спокойствием рассудил старшина. — Да, вдвоем с сержантом мы ее не сдвинем…
— Почему вдвоем… — упрямо стиснув зубы, ответил Андрей. Преодолев стреляющую боль в ноге, держась за станину, Андрей встал на ноги. По выступившей испарине и напряженной судороге, исказившей его лицо, было видно, чего стоит ему не застонать в голос.
Старшина, приободрившись, вскочил и затормошил Зюзина.
— Давай, давай, сержант! — что есть силы кричал он в ухо артиллеристу. — Складывай станины! Перекатим пушку левее! А то нам здесь точно наступят кранты и «минута прощания»!
Тут еще чьи-то руки ухватились за лафет. И за станину. Еще и еще руки. Аникину показалось, что он начал бредить. Лица, в касках и без, склонились над «сорокапяткой» возле него.
— Слышь, Аникин, братишки, подмога пришла!… — радостно кричал старшина. — У-ух, молодца!… Тащи ее влево, давай вдоль канавы к тому бугорку. А ну, навали-ись!…
XII
К вечеру танковая атака была отбита. Потеряв чуть не весь свой танковый взвод, фашисты тут же бросили в бой еще одну порцию машин.
Оборону держали двумя «сорокапятками» и расположившимися в центре позиций, в овраге, двумя противотанковыми ружьями. Тут же, между орудийными флангами, разместилась вся третья рота, прибывшая на выручку старшине и Аникину. Артиллерийский беглец Замойский все-таки исполнил приказ старшины. Политрук, временно принявший командование батальоном, направил на подмогу артиллеристам всю третью роту.
Несмотря на прибывшее подкрепление, тем, кто отбивался у оврага, пришлось несладко. На этот раз своих танкистов фашисты снабдили пехотой и мотострелками. То, с каким упорством они лезли вперед, без лишних слов показывало: они готовы прорываться любой ценой. Особенно докучали немецкие МГ, установленные на мотоциклах. Пулеметчики постоянно перемещались, стараясь держаться под прикрытием танковой брони. Немцы неуклонно продавливали расстояние. Вот-вот они должны были выйти на рубеж оврага. Глубокое дно оврага должно было стать братской могилой для всей третьей роты.
Старшина хотел отправить Аникина к санинструктору Но Андрей наотрез отказался. Вместе со своей ротой, забыв про ногу, он выцеливал в степной стерне фигурки наступавших вслед за танками немцев. С выстрелом не торопился, экономно расходуя патроны. Вот замолчала «сорокапятка» сержанта Зюзина. Старшина, как заправский подающий, помогал сержанту убирать щитовое прикрытие пушки. Боеприпасы заканчивались у всех. Но немец подбирался все ближе. Солдаты, матерясь, расставались с каждым патроном. Каждый готовился к рукопашной, к своему последнему бою. Патроны вот-вот закончатся, и тогда они встретят врага с ножом, с лопаткой в руках. «Пощады никто не желает…»
XIII
Исход боя решила авиация. Пара Пе-2 возникла над степью неожиданно. Их прикрывало звено истребителей И-16. Один за другим пикирующие бомбардировщики стали утюжить немецкую линию атаки. Бомбы и пулеметные очереди сыпались на головы фрицев минуты три. Потом, один за другим, самолеты набрали высоту.
Андрей боялся одного: в квадрат бомбометания попадут позиции своих. Слишком близко друг к другу приблизились противоборствующие стороны. Но, видимо, координаты были переданы верно. К тому же с сопутствующими ориентирами. С воздуха наверняка хорошо просматривался овраг — линия обороны третьей роты. Авиаудар стал для немцев полной неожиданностью. Три машины чадили клубами черного дыма. Ветер разносил его едкую вонь вперемешку с запахом горелой брони на сотни метров вокруг.
От взрывов перекорежило и перевернуло несколько мотоциклов. Они торчали над степью, беспомощно выставив в небо свои погнутые колеса и коляски.
Сначала залегшие в овраге решили, что самолеты уходят. Но авиация свою работу здесь еще не закончила. Пока бомбардировщики по широкой дуге заходили к месту бомбежки, к земле спикировал один из истребителей.
Маленький, юркий И-16 принялся барражировать над полем. Его пулемет не умолкал, устроив настоящую охоту за мотопехотой. Бил он и по танкам. Вот очередь, словно пилорама, разрезала надвое мотоциклетную пару. Сидевшего за рулем и пулеметчика, что был в коляске, разнесло на крупные куски. Тут же мотоцикл вспыхнул и взорвался.
— Ничего себе, жарит «ястребок» из пулемета… — не удержавшись, выговорил вслух Аникин.
— На пулемет не похоже… — со знанием дела отозвался старшина. — Уж больно моща сильна. Из ШВАРКа вдарил… В ней калибру — миллиметров двадцать. Да еще если бронебойно-зажигательными. Хана велосипедистам немецким.
— Шварк? Уж больно смешно звучит… — переспросил Андрей.
— Пушку так кличут. На самолете установлена. Звучит, взаправду… Почти что шкварки, — старшина усмехнулся. Впервые за этот день. Да и все, окопавшиеся на краю оврага, заметно повеселели с появлением самолетов.
К ним обернулся залегший по левую руку, метрах в пяти, Заслонов, командир второго отделения — того самого, где состоял Аникин.
— Звучит потешно, а бьет сурьезно, — пробасил он, ударяя и растягивая на «о». При этом успел неунывающе подмигнуть: мол, «знай наших!».
Родом Заслонов был из Архангельской области, из поморян. Медлительный и основательный в разговоре, белобровый и белобрысый, он был очень шустрым и надежным в деле. Не раз, причем с неизменным успехом, ходил в разведку, добывая «языка» за линией фронта. Рассказы сослуживцев по отделению в сознании Андрея никак не вязались с приземистой, напоминавшей непривычную для передовой полноту, тяжеловесностью фигуры их командира — старшего сержанта Никодима Заслонова.
XIV
Немцы напрочь забыли про цель своего наступления. Они спешно пытались организовать противовоздушную оборону Сразу несколько мотопехотных расчетов, заглушив своих «стальных коней», палили снятыми с колясок пулеметами по истребителю. Тот, словно принимая правила им самим спровоцированной игры, на крутом вираже вновь заходил над полем, уже на заходе обрушивая на пулеметные расчеты врага всю мощь своей пушки.
— Эх, отчаянная голова. А вишь, и правда, жарит фашистов, точно шкварки… — не переставал приговаривать старшина.
— Сорви голова. Видно, что из молодых… На рожон лезет… — резонно заметил Заслонов.
— Уймись, Никодим, — тут же урезонил его Кармелюк. — Если б он на рожон не лез, щас бы фашист со своими пулеметами к нам в овраг лез бы… А он, вишь, грамотно действует. На вираже еще цели выбирает и издаля по ним бьет. Башковитый… — комментировал старшина.
Внешний вид этой небольшой, но бесстрашной машины, с непропорционально большим по отношению к хвосту носом, действительно напоминал Андрею какое-то добродушное, широколобое существо.
Полыхнул еще один танк. Тот, что успел ближе других, метров на тридцать, продвинуться к позициям роты. Рвануло сзади. Горящее топливо расплескалось по всей броне, залив башню.
— Гляди, как его, маслицем… Точно карася на сковородке… — ахнул старшина.
Сразу несколько очередей расчертили безоблачное октябрьское небо. Немцы били по истребителю с пяти точек. Сначала пулеметные пунктиры болтались в воздухе каждый сам по себе. Но постепенно они скрещивались, пытаясь поймать летающую машину с красными звездами на крыльях и фюзеляже. Тогда самолет взял еще ниже и понесся почти над самыми головами испуганных фрицев. Кучность их стрельбы разрушилась, но несколько очередей достигли цели.
Из оврага было отчетливо видно, как несколько пуль прошили поверхность коротеньких, но мощных крыльев, продырявили левый бок округлого фюзеляжа. Все замолчали. «Сейчас задымит…» — с отчаянием и досадой пронеслось в сознании Андрея.
Но широколобый оказался на редкость живучим. Словно насмехаясь над потугами врага, И-16 свечкой ушел ввысь и, описав захватывающую дух дугу, пристроился в хвост своему ведущему. Тот сопровождал возвращавшихся на второй заход бомбардировщиков.
— Ну, сейчас наши им устроят цыганочку с выходом, — затаив дыхание, почти шепотом проговорил Кармелюк.
Оба Пе-2 и сопровождавшие их истребители, наверное, решили за второй заход избавиться от всего боекомплекта. Как говорится, чтобы по третьему разу не возвращаться к недоработкам. Бомбардировщики шли по центру, рядом, на небольшом диагональном расстоянии друг от друга. Истребители—в охранительной позиции по флангам. Кто-то из пехотинцев, не выдержав психологического эффекта этой неумолимо приближающейся смерти, в панике бросился назад. Уцелевшие мотоциклисты в спешке разворачивали свои машины. Но было поздно. Четверка самолетов, выстроившись в боевом порядке, как на параде, охватывала коридором своего движения практически всю ширину немецкого наступления. Немцы почти не стреляли в воздух. Они пытались укрыться от летящей им на головы смерти, найти хоть какую-то спасительную ложбинку в этой ровной, как стол, степи.
Самолеты шли на бреющем полете, а позади, за ними, почти сплошной стеной вырастала и вспучивалась земля. Взрывы росли послушно и ровно, точно почву вспахивал огромный невидимый плуг, прикрепленный невидимым ярмом к четверке небесных железных коней.
Вспахав это ратное поле, самолеты, в том же строгом нерушимом порядке, ушли за спины обороняющихся. К своим, от линии фронта, за Дон…
А перед глазами удерживавшей оборону роты — остолбеневшей, умолкшей — осталась донская степь, превращенная в месиво из огня и воздуха, земли и железа. И плоти — разорванной на куски и кусочки, насмерть разъятой, уже умерщвленной, но еще живущей, доживающей свои кровавые, булькающие, пузырящиеся миги в агонии издыхания.
XV
Зиночка только что закончила перевязку сержанта Зюзина и принялась за ранение старшины. Долго ей пришлось повозиться с обгоревшей спиной артиллериста. Тот даже не морщился, когда она обрабатывала рану мазью. Терпел и все приговаривал: «А может быть, спиртиком? А, сестричка?» На позициях наступило затишье. Ошметки наступавших немцев отползли на исходные рубежи. Им понадобится немало времени, чтобы прийти в себя после сегодняшнего дня.
Батальон на полную катушку использовал передышку. Раненых готовили для отправки во второй эшелон. Ходячие, которым уже сделали перевязку, нетерпеливо бродили кругами, ожидая обоза. Те, кто не мог двигаться, отлеживались молча, приходя в себя после боя. Было несколько тяжелых. Среди них — и старший сержант Заслонов. Осколок попал ему в грудь. При каждом вздохе внутри его что-то клокотало и шипело. Он вытягивал голову и пытался что-то сказать, но всякий раз морщился от боли и откидывался назад так, что слышно было, как затылок стукается о землю. Зиночка, перевязав его, покачала головой. Потом старшине она шепотом сказала, что у Заслонова, скорее всего, пробито легкое и шансы выжить невелики.
Из уцелевших в бою большинство отсыпалось. Дрыхли вповалку, кого где застала накопившаяся от смертельного переутомления усталость. Те, к кому сон не шел, занимались всякими мирными мелочами. С санитарным обозом должны были подвезти солдатскую кухню. В ожидании ужина и заслуженных фронтовых ста грамм, сидя и лежа на холодной земле, бойцы травили негромкие разговоры. Касались они большей частью жратвы, всякой снеди и блюд из деревенской и прочей кухни, которые так вкусно и смачно готовили на гражданке солдатские жены. Лучшим рассказчиком по этой части был ефрейтор Пивденный. По всем повадкам чувствовался в этом низкорослом, зажимистом мужике зажиточный крепкий хозяин. Когда он начинал повествовать, «яки клёцки може зробить его жинка», сколько маслица треба добавить, «як треба коптить каплуна», чтобы мяско, пропахшее дымком, подернулось золотистой корочкой, все отделение умолкало, внимая ефрейтору й захлебываясь при этом собственной слюной. А ему того только и надо. Поболтать Пивденный любил, а еще больше любил при этом перебирать сокровища из своего вещмешка.
XVI
Вещмешок ефрейтора Пивденного был притчей во языцех, объектом насмешек всего второго отделения. Удивительным образом он вмещал неимоверное количество трофейных вещей. Портсигары, часы, зажигалки, перочинные ножи — этого добра ефрейтор насобирал неимоверное количество. Как говорил сам Николай Пивденный, «реквизированных у басурмана». С мешком тот не расставался ни на секунду, таская его под пулями и снарядами. Особенно его подначивал Кармелюк, по-землячески. Оба они были родом с Херсонщины. Как начнет старшина над ефрейтором подтрунивать, идет потеха для всей роты.
— Микола…
— Слухаю, товарищу старшина?…
— Ты як чахлик невмерущий, над добром своим чахнешь…
Дружный хохот десяток глоток оглашает степь. А Пивденный невозмутим:
Поделиться книгой: