Картонные звезды

Теперь давайте с вами прикинем чисто арифметически, сколько же полку требуется бойцов наивысшей квалификации, чтобы за заморским супостатом смотреть в оба глаза, вернее, слушать его в оба уха. Так, для обеспечения каждой смены только в нашей роте требуется шесть человек непосредственно на постах и еще один начальник из того же контингента. Итого семь бойцов. Чтобы при этом спать по восемь часов, иметь возможность привести себя в порядок, заниматься спортом, производить хозяйственные работы, писать домой треугольные письма и вообще, что называется, служить, необходимо, чтобы один штатный солдат в течение суток появлялся на «КП» только на время одной смены, то есть на шесть часов, И, следовательно, в роте нашей должно быть не менее двадцати восьми солдат основного, то есть боевого, состава.

Но не будем забывать о том, что Советская армия — это армия особого типа. Пять человек в ней приравнены к бульдозеру, а десять — уже к экскаватору. Ломи братва!!! Наряд на кухню — пожалуйста. 9 человек, становись в рядочек! Наряд в караул — будьте любезны. Построиться 15 человек перед казармой. Дорожки чистить, траву косить, забор в подшефном детском садике ладить — нет проблем, и снова нет конца и края солдатским заботам и начальственным забавам. Педантичные немцы говорят: «Война войной, а обед по расписанию». У нас, правда, эта фраза звучит немного по-иному: «Еда едой, а война по расписанию». Поэтому самое обычное дело для нас — это ходить на смены через шесть по шесть (часов, разумеется). Неудивительно, что в результате такой потогонной системы, люди вообще перестают соображать не только насчет того, какой сегодня день, но даже и какой там на дворе идет месяц.

* * *

— Смена, равняйсь! — громко звучит командный голос в распределительном коридоре Командного Пункта. — Смирно! Приказываю: заступить смене на боевое дежурство!

Сержант роняет руку от своей выгоревшей старой шапки, и строй наш мгновенно рассыпается. Все, формальности закончены, и мы направляемся к своим постам. Мой сменяемый — Вовка Ворохов нетерпеливо манит меня к себе пальцем. Я не обижаюсь. Он за свою жизнь уже дважды тонул, и голос его сорван до тонкого, едва ли не поросячьего визга. Поэтому он старается как можно меньше разговаривать и как можно больше пользоваться жестами.

— Саня, — пронзительно верещит он мне в самое ухо, стараясь перекричать грохот очнувшегося от оцепенения ближайшего телетайпа, — GWA сдохла совсем, с четырех часов поймать не могу. Манила с перебоями идет и туда и обратно. Зато Токио сегодня просто порадовало, полчаса назад принял убытие двух «Фантомов», C-130 ушел в Банкок, да и оттуда же прибытие заправщика десять минут назад было передано. Позывной у него — «Янки-95». Проследи за ним. Куда он там дальше двинет…

— Вторая смена, — слышится от двери, — на выход! Становись!

Старший сержант из «стариков», по прозвищу «Дышло», отдав команду, с отвращением на лице рывком вытаскивает свой противогаз из небольшой кучки «средств защиты органов дыхания» и навешивает его на плечо. Мне «Дышло», как человек, совершенно не нравится, поскольку нагл и спесив, но и мне понятна его ненависть к совершенно бесполезному предмету солдатского туалета.

— Ладно, — хлопает меня Ворохов по плечу, — пока. Будь!

Дробный стук каблуков, прощальный хлопок двери тамбура, все — сменное время пошло. Вначале мне необходимо попытаться найти проклятое, неведомо куда запропастившееся направление GWA (Гуам—Уэйк). Направление не особо важное, но все же оно находится на главном транзитном пути из Америки в Азию и наблюдать за ним просто необходимо. Кидаюсь к четвертому приемнику. Известные основные частоты, на которых работает эта радиостанция, записаны на справочной картонке, но я их и так знаю наизусть.

8322 кгц. Глаза и руки все делают одновременно. Левая рука с лязгом крутит ручку диапазонного барабана, правая проворачивает ручку точной настройки. Несколько секунд и я на нужной частоте. Чуть прибавляю громкость, чуть шире ставлю полосу кварцевого фильтра. Чуть вправо, чуть влево — ничего похожего! Проклятье!

12393 кгц. Стремительно щелкает барабан, молнией несутся перед глазами цифры шкалы точной настройки. Должна же она где-нибудь быть! Не может не быть ее! Нет, глухо. Шипение, посторонняя морзянка — одна туфта. Дальше, скорее!

22119 кгц. Чуть вправо, чуть влево. Где-то на самом пределе слышимости, словно из-под толстого матраца прорывается характерный звук многоканальной передачи. Одна рука заученным движением перебрасывает сигнал на стойку многоканального приема, другая сдвигает черный лопух наушника с виска на ухо. На слух характер передачи похож, но слух мне помощник пока ненадежный. Почему? А вы-то сами знаете, как звучит в наушниках многоканальная передача из затерянного в океане крошечного островка Гуам? Нет, скорее всего, вы даже не подозревали до этой минуты, что такой вид радиопередачи вообще существует. Ну что же, ничего страшного.

Позволю себе, между делом, коротенький экскурс в историю радиотехники. Практически все радио и телепередачи, с которыми обычный человек сталкивается на протяжении всей жизни, являются одноканальными. Как это определить? Да проще простого. Одна несущая частота (или волна, как говорится в простонародье) соответствует одному каналу передачи. Очень просто и понятно. Одна частота — «Маяк». Одна частота — Радио «Свобода». Одна частота — радист полярник отстукивает сводку погоды на Большую землю. Но многоканальная передача — это несколько иной способ передачи информации. Представьте себе, излучается одна частота, словно ствол дерева, а на нем гнездится много других каналов-ответвлений, по которым одновременно и независимо может передаваться самая разнообразная информация. Видите, как удобно? Платишь только за одну частоту, и ею совершенно независимо могут пользоваться сразу несколько пользователей. Как много? По-разному. Бывает, и два канала задействуют, бывает и четыре, а бывает и восемь. В зависимости от потребностей. Как же отличить эту передачу от всех остальных? Нетрудно. Вы даже сами можете проделать опыт по поиску многоканальной передачи, если у вас имеется любой радиоприемник с коротковолновым диапазоном. В тот момент, когда вы крутите ручку настройки своего приемника, то неожиданно услышите странный гудящий звук, напоминающий сильные помехи. Обычно он не привлекает вашего внимания даже на секунду. Но если бы на минуту, всего лишь на одну минуту вы оказались на моем месте, то отнеслись бы к этому досадному шуму куда как более внимательно, я бы даже сказал, благоговейно.

Я закрываю на несколько секунд глаза и плотно прижимаю наушники к голове, стараясь полностью отключиться от окружающего меня гомона. Где-то там, за тысячи километров от меня, вражеский оператор пододвигает свой стул к полированному столу и кладет пальцы на клавиатуру своего телетайпа. Щелчок тумблера, дробный стук пальцев по клавиатуре и через несколько секунд в эфир уйдет очередная, может быть, крайне важная для нас передача… А я тут вожусь, как мокрая курица! И без того еле прорывающаяся сквозь помехи частота умирает прямо на глазах, если так можно выразиться в данном случае. Выдергиваю вилку наушников из розетки и бегом несусь в «красный угол». «Красным» это место в нашем зале названо потому, что там стоит особая коммутационная стойка, к которой подведены все восемь больших ромбовидных антенн, имеющихся на вооружении нашего полка. Украшена она ярко-красными панелями (отсюда и название) и сорока восьмью латунными «коннекторами». К ним-то и подключены все без исключения радиоприемники нашего КП, как первой роты, так соответственно и второй. По идее, для каждого рабочего приемника уже давно найдена наиболее подходящая антенна. Но стабильная коммутация, то есть испытанная схема подключения, работает, к сожалению, только при стабильных метеоусловиях.

А такое состояние атмосферы в нашем регионе бывает не часто; особенно в межсезонье. Вот и сейчас, у меня назревает провальная ситуация. Мой приемник имеет номер 21, и штекер с таким номером я по очереди засовываю во все восемь свободных ячеек на пространной коммутационной панели. Разумеется, не вслепую сую, слушаю, что при этом получается. Мои наушники заранее подключены к пятиметровому удлинителю, и я контролирую результат поисков прямо с выхода звукового канала приемника. На шестой антенне полудохлая многоканалка слегка оживает, и я мигом возвращаюсь на временно покинутый пост. Руки заранее развожу в стороны, как при игре в баскетбол. Левая кисть охватывает вариатор разделителя каналов, правая ложится на тумблер включения печати. Призывно грохочет телетайп из Манилы, кто-то срочно убывает из. Бангкока, а на четвертом телетайпе заканчивается бумажный рулон. Потом, потом, все потом, не до вас. Довожу мизинцем ручку точной настройки, а указательным пальцем одновременно делаю три четверти оборота на верньере делителя каналов. То есть протягиваю первые 400 герц полосы расширения. Неудача, первый канал, прямой как стрела, мертвый. Еще 400 герц, второй канал. Тоже прямой. Еще один прямой. Еще. Вот пятый! Капли пота ручьем бегут по переносице, но смахивать их некогда, время давит! Шестой показывает обратную полярность. Ура, это точно GWA! Мой указательный палец пулей сбивает тумблер переключения полярности, и в ту же секунду краем глаза замечаю, что на контрольном экране резво побежали зигзагообразные «червячки». По одному из каналов пошла информация! Быстрее, рядовой Косарев, шустрее шевели лапами! Еще щелчок выключателем на панели разводки, самый последний и радионаправление восстановлено.

Ловлю одобрительный взгляд Дениса Мартыненко. Сегодня он наш начальник смены. Хоть Денис и призван вместе с нами, но он нам не одногодок. Имел отсрочку на два года и успел за это время не только жениться, но и завести ребенка. Образцовый отец семейства. Ротный его любит. Да и чего его не любить? Парень спокойный, положительный, полковую школу окончил почти на отлично. Досрочно присвоено звание сержанта. А теперь вот доверили руководить и сменой. И он старается, по мере сил, конечно. Ведь за потерю направления спросят прежде всего с него, а не с меня, как оператора. Дениска, конечно, тоже может на меня наехать.

Впаять за халатность пару нарядов на каторжные работы. Но толку-то что от этого? У меня и так этих нарядов штук двадцать накопилось. Однако даже один-то из них некогда отработать, не то что все двадцать. Безголовые «сапоги» (пишу с маленькой буквы, до большой они еще не доросли) лучше бы помогли скостить эти дурацкие наряды, чем стоять над душой и грозить очередными карами. Или они думают, что от этого мы будем лучше работать? Думать — это наша работа, мы для этого здесь и поставлены. А их работа состоит в том, чтобы нами командовать. Впрочем, я, кажется, опять отвлекся от основной темы. Виноват, исправлюсь.

Кажется, лишь на секунду уехали в сторону мои мысли, а на посту уже воцарился полный раздрай. В четвертом телетайпе кончилась-таки бумага. Затухла далекая и загадочная уже одним своим названием Манила. Настроенный на нее телетайп безжизненно задергался, спорадически выплевывая хаотический набор букв и цифр. Вскидываю к глазам часы. Швейцарские, между прочим, «Омега», а не хухры-мухры. Хоть и старенькие, послевоенные, а время держат классно. Ага, к одиннадцати уже. Значит, близится ночь и основные радиостанции тихоокеанского региона начинают переход на ночные частоты. Глаз да глаз нужен во время этого неуловимого перехода. В смысле ухо да ухо. Штекер от оставшегося без телетайпа канала втыкаю на резервный пятый аппарат, который всегда должен быть заправлен и готов к работе. Теперь надо действовать быстро, как карточному шулеру. Бумажную трубку из ящика хвать, щечки бумагодержателя требуется пальцами другой руки развести, заклейку ногтем содрать, рулон вставить на место, каретку печатающую приподнять, хвост бумажный под нее протянуть, каретку толкнуть назад и штекер обратно переставить. Тра-та-та, пошла бумажная руда. У-фф, уф, уф. Осматриваю поле битвы. Пора собирать урожай. Вон и Денис поднялся со своего места, одергивает гимнастерку, прихорашивается, к оперативному сейчас пойдет. Поспешно рву с телетайпов заполненные «портянки», складываю их торопливо в аккуратные кучки на свободном конце стола. Заранее, еще в казарме отточенный карандаш, который парился у меня все это время за правым ухом, немедленно бросается в бой. Так сказать завершающий штрих. Сверху каждой бумажной «портянки» в левом углу четко и крупно пишу интервал, в течение которого на том или ином направлении не было слышимости. Взглянет оперативный офицер на эту мою приписку и тут же увидит, что почти на полтора часа напрочь выскочила информация на одном из основных подотчетных направлений. Нахмурится он, красным карандашом чиркнет в своем боевом журнале, стукнет им досадливо и на начальника нашего взглянет недобро. Полтора часа оно вроде как и не много, но не здесь, не в разведке. Это когда в кинотеатре сидишь, то время сходное по продолжительности со стандартным советским фильмом пролетает просто незаметно. А на поднадзорной территории за полтора-то часа ох как много чего случиться может. Обычное звено штурмовиков, взлетев с какого-нибудь заштатного аэродромчика вблизи Лусона, может быть, уже в данную минуту вовсю бомбит промышленный район Ханоя, а мы даже и не знаем о том, что они взлетели! Раз не знаем, что взлетели, то и не смотрим, куда летят. Раз не смотрим, куда летят, то и никогда не узнаем заранее, когда и где ударят. И это значит, что не успеют укрыться в бомбоубежищах люди, не успеют зарядить пушки зенитчики, не смогут рассосредоточиться по тропическим зарослям боевые части на марше. Просто мороз по коже продирает, как представишь себе весь этот ужас. Горы трупов, море крови! Вот что такое полтора часа плохой слышимости! В обиходе между собой мы такое атмосферное явление называем «непроходом». Звучит несколько неблагозвучно, но зато точно выражает самую суть.

Некоторое время назад одному очень умному парню из первой роты пришла в голову интересная идея.

— Не связаны ли длительные периоды столь досадного явления с возникновением или продвижением тропических циклонов? — подумал он. — Вероятно, громадная масса наэлектризованных водяных паров, проносясь вблизи передающих радиостанций, каким-то образом нарушает условия распространения радиоволн?

Но как проверить столь революционную идею? Мы, при всей своей оснащенности, никоим образом не могли в тот момент узнать состояние погоды в Индокитае или вблизи Гонолулу. Во-первых, нам категорически запрещалось слушать гражданское радио. Любое гражданское радио нельзя прослушивать свыше тридцати секунд. Ни советское радио, ни американское, ни чье-либо иное. Во-вторых, полк ОСНАЗ не входит в перечень тех военных объектов, которым Госкомгидромет обязан поставлять предварительные прогнозы погоды по всему миру. Да и было бы очень подозрительно, если бы какие-то занюханные камчатские связисты регулярно получали сводки, положенные лишь летчикам перед вылетом или, например, морякам в походе. И, в-третьих, к нашему стыду, в полку не было ни одного фототелеграфа, который запросто мог бы принимать метеокарты, которые в изобилии распространялись в то время едва ли не десятком гражданских радиостанций. Парень тот светлоголовый недавно ушел в запас, но о догадке его интересной я помню и при случае постараюсь дать ей ход.

Время незаметно приблизилось к часу ночи. В зале ощутимо спадает напряжение непрерывной гонки за чужими секретами. Постепенно затихают телетайпы, и в зале становится несколько тише. Слышимость в это время на всех направлениях просто идеальная, да вот только не передает никто ничего. На холостом ходу гудят разогревшиеся за день электромоторы, свистят встроенные в стойки вентиляторы, душно. Вытираю со лба пот и иду к бачку с водой. В этом вопросе на КП все сделано как положено, все строго по Уставу. Вода кипяченая, кружка железная, цепь ее держит стальная, несокрушимая. Делаю первый глоток: фу, гадость застойная!

Возвращаюсь обратно и тяжело плюхаюсь на табуретку. Устал как собака. Ноги после очередного сумасшедшего дня уже не держат, да и спать очень уж хочется. Прикорнуть бы хоть на полчасика, да, как на грех, пост мой как раз напротив ясных очей нашего сменного начальника. Он хоть парень и свойский, но сами понимаете, дружба дружбой, а служба службой. Слегка отворачиваюсь в сторону и вроде бы как в задумчивости подпираю голову рукой. На несколько минут можно смежить свинцовые от усталости веки. Голова моя непроизвольно свешивается на грудь и тишина-а-а-а-а словно пушистое домашнее одеяло укутывает мою голову. Кажется, она будет длиться вечно. Блаженная, расслабляющая теплота медленно поднимается от запревших в сапогах ног и неспешно движется к давным-давно опустевшему животу.

Ах, черт, зачем я вспомнил про живот! Как некстати-то. Ведь в нагрудном кармане у меня лежит бережно завернутый в осьмушку газеты пряник. Я мгновенно просыпаюсь и непроизвольно сглатываю голодную слюну. Пряник жалко тратить просто так. Гораздо выгоднее съесть его с чаем, в столовой, но где она, эта столовая, где он тот чай? Рука сама тянется в нагрудный карман, и вот уже мои пальцы нащупывают вожделенный глазурованный кругляш. Теперь моя главная задача состоит в том, чтобы вытащить и сожрать его как можно незаметнее, поскольку кроме меня в зале еще несколько голодных ртов. Делая вид, что просматриваю припрятанную статейку, я ловко перекидываю пряник в левую руку и, прикрывая его от посторонних взглядов куском газеты, впиваюсь в него зубами. Поскольку кусок газеты оказывается перед моими глазами, я, естественно, прочитываю первую же попавшуюся на глаза строчку: «Рабочие завода «Уралмаш» на митинге, посвященном солидарности с вьетнамским народом… Председатель профкома предложил однодневный заработок… янки гоу хом… одобряем политику партии… не допустим…»

Меня словно толкнуло в спину. Янки!!! Черт побери, совсем забыл про такой позывной! Что там мне Ворохов пищал по Yankee?

Позабыв про недоеденный пряник, со всех ног бросаюсь в центральный зал за консультацией к оперативному дежурному. Хоть так и не полагается поступать в обычное время, но на КП в крайних случаях оператор с любого поста может обращаться к старшему офицеру напрямую. Крайний у меня случай или нет, решать некогда, и я смело врываюсь на центральный пост. Мне везет, сегодня у нас за главного дежурит капитан Воронин. Он тоже вымотан, как никак 16 часов торчит на посту и ни о чем другом, кроме как о чашке крепкого чая с лимоном, наверняка не думает. Но сантименты мне разводить некогда. Обогнув неудобно рассевшегося прямо на дороге планшетиста, подхожу к громадному столу и, чтобы привлечь к себе внимание, громко щелкаю каблуками. Михаил Андреевич медленно разлепляет смеженные веки и несколько мгновений молча смотрит на меня.

— Чего тебе… Александр? — наконец вспоминает он мое имя.

— Можно мне утренние радиограммы просмотреть? — указываю я глазами на сложенные слева от него толстые пачки телеграмм, — по делу нужно.

— Валяй, — милостиво кивает он, — ройся.

Благодарно кивнув, бросаюсь на подшитые кипы макулатуры, словно голодный коршун. Спасибо нашему дежурному капитану, благо он мне симпатизирует. Еще когда я впервые появился на КП, именно он дал мне несколько дельных советов, которые, впрочем, могут быть интересны только фанатам радиодела. А именно таким я в то время и являлся.

Впервые я познакомился со спортивным радиолюбительством в кружке, который работал, как мне помнится, в старинном здании. Теперь его занимает «Уголок Дурова». Кружок был небольшой, но преподавал в нем истинный знаток своего дела, сумевший очень быстро привить и нам любовь к делу, которому отдал всю жизнь. Бывало, он говорил нам, как бы между делом: «Когда я собирал свой первый… телевизор…» Это необычайно поднимало его престиж в наших глазах. Вы только представьте себе, шел 1965-й год и не во всякой советской семье был даже приличный радиоприемник, не то что телевизор. Лично у меня был небольшой, всего двухламповый радиоприемник «Москвич», через который я и получал скудную информацию из другого, забугорного мира. Именно этот инструктор научил нас не только собирать и обслуживать простейшие радиоприемники, но и вывел в большой эфир, дав первичные понятия о том, как отыскать в бесплотной сущности радиоэфира родственные души.

В те, не столь уж далекие времена это было неким прообразом современного Интернета. Там тоже каждый имел свой пароль — позывной. И каждый мог найти собеседника по интересам, в строжайших рамках радиообмена, разумеется. Но, тем не менее, это был маленький росточек личной свободы, который, протягиваясь из страны в страну, запросто помогал встретиться, пусть и заочно, с точно таким же любителем радио из Германии или, например, Бразилии. И я запомнил с тех пор на всю жизнь это радостное чувство свободного полета с континента на континент. Потому-то, оказавшись волею случая в полку ОСНАЗ, я почувствовал себя словно рыба в воде, причем знакомой чуть ли не с детства. Все что меня здесь окружало и составляло суть основной работы было мне в какой-то мере не только знакомо, но и любимо. И те офицеры, которые служили здесь не по приказу, а по любви, чувствовали, наверное, во мне родственную душу и относились к моей скромной персоне соответственно.

И вот я уже торопливо перебираю плотные стопки бумаги. Ага, вот и вожделенная Юго-Восточная Азия. Что там говорил Ворохов? Кажется, про Токио или про Бангкок? Память отшибло напрочь. Придется просмотреть все за весь день. Время вновь начинает поджимать, как-никак конец смены на носу, и этот факт заставляет действовать максимально быстро. Выношу нужные пачки к свету и, разложив их прямо на полу, принимаюсь за поиски.

TWA 14:56. dep. Roodi-39. Не то. 15:06. TWF dep. Piton-66. Не то! TWA 15:28. dep. Fariey-71. Не то!!! Боинг 323. Не это! DC-10. Опять не то! Ну, где же вы, проклятые Янки?! Пальцы мои лихорадочно перебирают очередную плотно сшитую книжицу. Вот оно! Ура! Попался! 231. TWA 15:28. dep. Yankee-95. KC-135. 0054C.

— Нашел? — подозрительно вопрошает несколько очнувшийся от сонного оцепенения Михаил Андреевич.

— Угу, — киваю я, — нашел.

— И что там? — не отстает он.

— Заправщик, — неопределенно отвечаю я, еще даже не зная, зачем этот Янки мне, собственно, понадобился.

Возвращаюсь на пост в полном недоумении. Что я ищу? Почему прицепился именно к этому самолету? Денис, завидев меня, демонстративно стучит пальцем по своим наручным часам, давая понять, что наша смена уже на исходе. Киваю в ответ, в свою очередь, давая понять, что все прекрасно помню. Торопливо заполняю журнал дежурства. (Интересно бы узнать, куда их девают по заполнению?) Механически срываю накопившиеся на телетайпах телеграммы и складываю их в тощие стопки. Скудновато, но ведь на дворе глубокая ночь. На тысячи километров и морских миль кругом все летчики, все операторы всех аэродромов и авиабаз либо спят, либо дремлют и только очень неотложные дела заставляют людей бодрствовать.

Та-тра-та — тра-та, — оживает совсем уж было уснувший 3-й телетайп. Вытягиваю руку и, не глядя, отрываю свежачок.

— Мама миа! — непроизвольно восклицаю я, пробежав глазами текст. — Легок на помине!

Телеграмма от свежести аж дымится. Еще раз жадно пробегаю по ней глазами.

385

TWA to GUB. 00:46.

n/r R 56336 KC-135 Yankee-96 arr. 09:08 GMT 0105C

ARR — это от английского слова «arrival», что переводится как прибытие, приход. Так это что же получается? Не успел Токио несколько часов назад отправить Yankee-95, как уже рапортует о прибытии Yankee-96! Странно все это. Что там у них за траффик такой? Что за удивительная ночная спешка?

Отупевшая от ночного бдения голова с трудом способна воспринять и переварить лежащую на поверхности информацию, но я все же вновь отмечаю про себя недопустимый разрыв между фактическим прибытием самолета и докладом об этом. «Тридцать восемь минут задержки? — недоумеваю я. — И это ночью-то, когда самолеты прилетают в час по чайной ложке». За дверью явственно слышен грохот сапог подходящей смены. «А из Токио-то он, когда улетел, — озаряет меня вдруг, — с какой задержкой в сообщении? С такой же разницей в докладе, или меньшей?»

Времени у меня не больше пяти минут, и я, торопливо сунув поднявшемуся со своего места Денису телеграммы, со всех ног несусь на центральный пост. Завидев меня, капитан только машет рукой, давая понять, что согласен со всеми моими поисками заранее. Слава Богу, пачки с последнего моего посещения не перекладывали, и телеграмму об убытии подозрительного заправщика я нахожу в мгновение ока. Номер, дата, борт, вот оно! Вычитаю одни цифры из других, перепроверяюсь, и пачка с шелестом вываливается из моих непроизвольно разжавшихся пальцев.

— Восемь минут, — шепчу я, боком ретируясь на свое место, — всего восемь минут и доклад был отправлен.

— Косарев! — слышу я недовольный до официальности голос Дениса, — ты, куда опять пропал?

— Тут я, туточки, — бормочу я, выныривая из-за его плеча, — к оперативному на минутку бегал.

— Смену сдавай, — отмахивается он от моих проблем, — минуту тебе на все про все.

Меняет меня на этот раз Леха-лунатик, которому долго рассказывать про положение дел не надо. Его вечно прищуренные «монгольские» глаза уже торопливо перебегают с телетайпа на телетайп, вполне адекватно оценивая состояние переменчивого эфира.

— Уэйк, у меня На шестой антенне, вместо седьмой, — торопливо сливаю я ему последние «постовые» новости. — Красящая лента на «Маниле» почти протерлась, скажи утром Вовке, не забудь. Да, и посмотри, пожалуйста, за появлением заправщиков с позывным «Янки». Ладно? Ну, бывай.

Жму Алексею руку и бегом бросаюсь на выход.

Леха, он все же странная личность. Кажется, самый простой парень из неведомого мне городка Тутаев, но кроме лунатических «закидонов» обладает и весьма полезным для армии умением — играет на трубе. Соответственно и привилегии имеет исключительные. На всех полковых разводах он не марширует, как все мы, а играет в маленьком (трехчеловечном) оркестре. Кроме того, командование частенько сдает его в «аренду», когда в недалеком поселке случается свадьба или похороны. По таким дням и мы получаем ощутимую пользу от его таланта. Как правило, на этих мероприятиях он голодным не остается, и мы делим его обеденную пайку на оставшихся. Конечно, прибавка получается крохотная, но наши вечно голодные желудки любому куску рады.

Кстати, пока наша смена добирается по неожиданно раскисшей дороге к казарме, расскажу вам о том, как нас кормят. Должен сразу признать, что этому вопросу в нашем полку уделяется исключительное внимание. Начать с того, что официально выделенное Министерством обороны продуктовое довольствие мы получаем гораздо лучшее, нежели обычные военнослужащие. Лучше не только по количеству, но и по качеству, о чем нам не забывают регулярно напоминать наши командиры. Но это еще не все. В порядке взаимопомощи мы осуществляем шефство над близлежащим колхозом. Или вы думаете, раз дело происходит на Камчатке, то, значит, там ничего не растет? А вот и ничего подобного. Такой картошки, капусты и свеклы я не видел нигде, даже на юге. Все дело, видимо, в том, что все окрестности завалены вулканическим пеплом, являющимся великолепным естественным удобрением. Разумеется, что все доходы от такой сельскохозяйственной деятельности оседают в нашем пространном овощехранилище. Но и это еще не все. Над нами, в свою очередь, шефствует рыболовецкий колхоз, который раз в неделю присылает от щедрот пару-тройку бочек соленой горбуши. Я так пропитался специфическим запахом этой рыбы, что двадцать лет после окончания службы не мог заставить себя взять в рот даже крохотный кусочек этой рыбы. Да что там, не я один был укормлен этим соленым ужасом до полного и пожизненного насыщения. Однажды даже случился обеденный бунт, во время которого весь полк в полном составе отказался есть рыбный суп. Только после столь единодушного проявления недовольства это блюдо стали готовить гораздо реже.

Все-таки столь согласованные действия военных, даже по такому пустяковому поводу, крепко напрягали партийные власти и заставляли реагировать незамедлительно. К тому же, кроме всего прочего, в нашей части есть и своя собственная немаленькая свиноферма. Отходы с пищеблока позволяют нам совершенно спокойно содержать и откармливать в год до тридцати-сорока голов этих быстрорастущих и калорийных животных. И некоторые экземпляры вырастают до совершенно чудовищных размеров. Но даже и такой добавки нам не хватает. Оставшуюся часть мы добываем сами. Летом это получается несколько проще, достаточно выбраться в ближайший лесочек или на речку, там отовариваешься на славу. Самую большую прибавку к летнему солдатскому рациону дают удивительно крупные белые грибы, лесные ягоды повсеместно растущей дикой жимолости и маленькие, но удивительно вкусные рыбешки, которых удается выловить плетеной кошелкой в ближайшем ручье. Но самое радостное для солдатского желудка происходит тогда, когда удается попасть в состав команды, направленной на заготовку речного гравия. Его мы собираем на берегах реки Авачи, и, пока трое солдат орудуют ломами и лопатами, четвертый занимается рыбной ловлей.

Снасть для этого мы используем самую простую: тридцатиметровая, весьма толстая леска с привязанной к ней двухкилограммовой гирей составляет ее основу. К леске крепятся несколько выкованных из. обычных гвоздей крючков, и, собственно говоря, все готово. Основная задача при таком способе ловли в том, чтобы хорошо раскрутить гирю на леске и забросить ее как можно дальше вверх по течению. После этого остается только тащить быстрее леску на себя, в надежде зацепить одним из крючков рыбину покрупнее. Статистика удачных бросков не слишком большая, на два десятка попыток попадается едва ли одна рыбка, но зато какая! Килограмма на три, а то и четыре. Розовая, нежнейшая на вкус и приятнейшая на вид… у-мм, сплошной восторг.

Впрочем, пора заканчивать с воспоминаниями о далеком лете, поскольку мы уже вошли в мертво спящую казарму. Сейчас скорее бы скинуть раскисшие от пота сапоги и упасть под одеяло. Мозги мои отключаются прежде, чем голова успевает коснуться подушки. Но тело в течение нескольких секунд еще сопротивляется безудержному напору обморочного сна, пытаясь натянуть на себя моими же верхними конечностями тощее армейское одеяло.

* * *

Очередной день марта (какой точно, не знаю). Вечерняя смена. Половина первого (следующего утра, разумеется). На посту моем все нормально, и загадка каравана заправщиков вновь начинает будоражить мою временно оставшуюся без работы голову.

«Если они кого-то вели за собой, — размышляю я, рассеянно глядя на экран многоканальной стойки, — то куда делись доставленные ими в Токийский воздушный узел самолеты?» Теоретически тут имелись три возможности дальнейшего использования доставленных в Японию машин. Если это были транспортные самолеты с военным грузом, то они обычно незамедлительно разгружаются и отправляются восвояси. Но ведь заправщики ушли, не задерживаясь в пунктах прибытия, и, стало быть, это вряд ли были транспортные самолеты. Вспомним о том, что отлет их обратно был, мягко сказать, спешным и (что очень показательно) отчет об отлете давался практически мгновенно. Поэтому отставим эту гипотезу как маловероятную. Если же перегонялись боевые самолеты, то они обычно через день или два начинают разлетаться с центрального аэродрома по авиабазам первой линии и авианосцам. Здесь ситуация была не столь ясна, поскольку полной картины авиаперелетов я перед собой, естественно, не имел. Но вполне возможно, что это были срочно доставленные на театр военных действий аэромобильные госпитали. Они-то вполне могут оставаться в районе Токио, поскольку тяжелораненых и больных американцы свозят именно туда, для последующего лечения и эвакуации.

Токио. (ТАСС) Госпитали переполнены

Армейские госпитали вооруженных сил США в Японии переполнены ранеными, ежедневно прибывающими из Южного Вьетнама. Особенно усилился поток раненых в последние дни.

Но как же мне проверить две последние догадки? Как? Представим себя на месте американского командования. Есть ли такая уж срочная необходимость переброски авиационных подкреплений? Неизвестно. Может быть, и есть. Надо будет проверить сводки по сбитым самолетам. «И, кроме того, — с явным запозданием соображаю я, — интересно бы посмотреть, сколько всего заправщиков с позывным «Yankee» прибыло в интересующий нас район?» Поднимаю голову и внимательно осматриваю притихший зал. Почти все мои сотоварищи попрятались по углам и, сидя у приемников, пытаются удержать в неподвижном равновесии хрупкую грань между сном и бодрствованием. И только один Васька Тошин уныло топчется у антенного распределителя, пытаясь нащупать исчезнувшую из эфира станцию. Самое время активно действовать, и я бочком выскальзываю из своего рабочего отсека. Воспользовавшись тем, что оперативный дежурный (вопреки всем правилам и инструкциям) ушел вздремнуть, проникаю на центральный пост. Я точно знаю, что в центральном зале никого из офицеров нет, поскольку по неписаным правилам жизни и деятельности КП наступило законное время дежурного офицера слегка перевести дух. Основной поток оперативных сообщений иссяк, словно лесной ручей в засуху. Смены давно приняли дежурство, и никаких чрезвычайных происшествий до пяти утра, кажется, не предвидится. И маленький уютный закуток с лежанкой, устроенный между трансформаторной и котельной, принимает очередного офицера в свои теплые и расслабляющие объятия.

Разумеется, все оперативные документы при оставлении рабочего места положено обязательно убирать в сейф, но… Но этому обязательному правилу удивительным образом препятствуют особенности местности, в которой расположен наш командный пункт. Дело в том, что он стоит в небольшой впадине и как бы отрезан невысоким холмом от прочих полковых построек. Таким образом, из окна нашего невысокого строения виден только покрытый серым снегом пологий склон с протоптанной по нему дорогой. Вот отсюда-то и следует, что все секретные бумаги дежурному офицеру приходится оставлять на столе без присмотра. Не видите связи? А ведь она очевидна. Оперативный дежурный, так же как и мы, тоже опасается внезапной проверки. И, к его сожалению, извилистая тропинка, идущая из расположения полка к командному пункту, на большем своем протяжении прикрыта холмом. Таким образом, времени на то, чтобы среагировать на внезапное появление проверяющего, у оперативного дежурного остается катастрофически мало. Конечно, во время отдыха начальника за единственной проходимой дорогой непрерывно наблюдает один из находящихся на смене планшетистов. Но все равно, за те тридцать две секунды, которые требуются, чтобы выйти из-за поворота дорожки и войти в парадную дверь КП, можно успеть совсем не многое. Естественно, что впередсмотрящий планшетист, при внеплановом появлении человека в фуражке, бросается будить уснувшего офицера в заветный закуток у кочегарки. Но чтобы до него добраться, ему надо преодолеть целых три двери. Даже бегом, это занимает минимум двенадцать секунд. Далее надо растолкать спящего офицера, причем деликатно, а не абы как. На это кладем еще пять секунд. После пробуждения, наш оперативный может добраться на свое место за рабочим столом тоже никак не быстрее, чем за те же 12 секунд. И получается, что на все про все у него уйдет никак не менее 29-ти секунд. Казалось бы, все в порядке, в запасе у него остается еще целых три секунды!

Но, но и но! Но мешают проклятые документы! Если убрать их (как и положено) в стоящий в углу центрального поста сейф, то получается полная ерунда. Пока оперативный отыщет в карманах ключ, пока трижды провернет его в замочной скважине, пока распахнет дверцу сейфа, пока достанет нужные кипы бумаг, пока донесет все это хозяйство до стола и раскроет рабочий журнал на нужной странице… о-го-го! Ясное дело, успеть осуществить все эти телодвижения за три секунды совершенно невозможно. К чему я все это рассказываю? Да только к тому, чтобы показать вам, что получить доступ к секретным документам Главного Разведуправления не всегда безмерно трудно. Иногда секреты лежат на самом видном месте, достаточно только выбрать подходящее время, чтобы с ними спокойно ознакомиться.

Итак, я в центральном зале. Второй планшетист безвольно сидит на полу, раскинув ноги и прижавшись спиной к прозрачному пластику. Его давно не стриженная голова устало свесилась набок, а из руки на пол выпал зеленый мелок. Спит, собака! Помех, таким образом, никаких. И хотя цели у меня самые благие, но осторожность, вернее сказать предусмотрительная осмотрительность, никогда не помешает. Свет в зале с двадцати четырех приглушен, и только за столом дежурного ослепительно ярко горит настольная лампа. Змеей проскальзываю к раскрытому журналу и спешно перелистываю его изрядно затертые офицерскими рукавами страницы. На поиски много времени не уходит, и через несколько минут картина происходящего начинает вырисовываться более отчетливо. Вскоре выясняется, что первый Yankee, под номером 90, был засечен второго марта. Я обратил внимание на то, что никаких особых отметок около этого позывного сделано не было. Стало быть, никаких особых вопросов он к себе не вызвал. Второй заправщик той же серии, под индексом 91, появился третьего числа. Его прибытие было дружно перехвачено и первой и второй ротами. 92-й, воспользовавшись хорошей слышимостью, вели от Гонолулу. 93-й так и не был засечен. 96-й поймал я сам. Ага, а вот и обратный поток. Yankee-92 доложил о прибытии на Уэйк. И почти тут же взлет, но какой! Срочный, спешный, авральный. Наверное, аэродромной команде едва хватило времени на то, чтобы вкачать в его баки подвезенное к самой взлетно-посадочной полосе топливо. И, что удивительно, с разрывами во времени между взлетом и докладом везде наблюдается одна и та же картина. Когда заправщики из серии «Yankee» шли с американского материка, временная разница в отправке подтверждающей телеграммы колебалось от 35 до 47 минут. Когда же они возвращались обратно в США, то этот разрыв резко сокращался до семи — двенадцати минут.

«Но, действительно, если каждый из них тащил с материка еще по два, а то и четыре самолета, — принялся подсчитывать я в уме, — то выходит, что оператор на аэродромной вышке сообщал об убытии основного ведущего только тогда, когда взлетал последний самолет из их группы. Значит, — подвожу я итог своим размышлениям, — вначале взлетал сам заправщик, а уже за ним, как бы следом, и сопровождаемые им самолеты. А поскольку они движутся своеобразной неразрывной группой, то нет нужды присваивать каждому из самолетов свой собственный позывной. Все вроде получается логично и понятно. Как это понятно? — тут же одернул я сам себя. А почему же в таком случае не давалось обязательное для ИКАО[7] уточнение количества самолетов, летящих в группе?» Сколько раз бывало так, что передаются сведения об убытии какого-либо позывного, допустим Jerri-62 с обязательной приписочкой — «Fore F-104 DJ».

Получи я такую телеграмму, то все стало бы предельно ясно и понятно. Со всей возможной в авиации определенностью текст такой телеграммы гласит: «С острова Хонсю на Окинаву вылетели четыре учебно-тренировочных самолета фирмы Локхид модель F-104, построенных специально для японских сил самообороны (DJ)». А кто же летит в данном случае? Глухой молчок. А раз молчок, то дело здесь явно нечисто, дело пахнет тайной операцией. А где тайны, там должны быть и мы — непобедимые бойцы ОСНАЗа.

Медленно возвращаюсь на рабочее место. Усталым взором обвожу ряд нудно жужжащих телетайпов. Натягиваю на виски сырые от непрерывной носки наушники и по очереди проверяю слышимость на всех подотчетных направлениях. Все вроде бы в порядке. Присаживаюсь на тяжеленную, отполированную тысячами задниц, армейскую табуретку и прислоняюсь спиной к теплой стойке.

«Американцы организовали воздушный мост и потихонечку перебрасывают в Токийский военный округ какие-то необычные самолеты, — медленно ворочаются в моей голове тяжелые мысли. — Это кажется довольно ясным. Но в связи с этим фактом возникают совсем иные вопросики. Первый вопрос, и он же самый главный, — какие именно самолеты перегоняют американцы? И вопрос второй, который органически из первого вытекает, — для каких дел эти самолеты предназначены. Если, допустим, перегоняются истребители или штурмовики, то это вполне понятно и объяснимо. Вьетнамская война день ото дня все веселее разгорается и для более надежного прикрытия не слишком надежных южновьетнамских войск требуется все больше и больше самолетов тактической авиации. Но стандартный заправщик способен в несколько приемов перетащить через океан не больше четырех самолетов. Но четыре борта взлетают и выстраиваются несколько дольше, так что скорее всего их было всего два… Ага. Значит, получается по два тяжелых самолета на заправщик… Может быть, американское командование военные транспорты перегоняет, с подкреплениями? Дубина, — тут же выругал я сам себя, — надо было просмотреть, кто прибывал в Лос-Анджелес и Сан-Франциско в конце февраля и начале марта. Там-то, на своей территории, они не стесняются регистрировать перелеты всех типов самолетов». Но я еще колеблюсь.

В принципе, отслеживанием перелетов на внутриамериканских линиях мы не занимаемся. Иногда во время поиска и идентификации новых радиостанций нам случается перехватить несколько радиограмм с западного побережья Америки, но так бывает достаточно редко — расстояния слишком велики. Да и операторам, стоящим на заданных командованием направлениях, заниматься поиском совсем не с руки. В основном, так сказать по-настоящему, развернутыми поисками в эфире новых станций и редко используемых частот занимаются только в ТРГ — технической разведгруппе. Как же должны быть счастливы те, кто туда попал! Заниматься поисками это уже одно удовольствие, а с теми техническими возможностями, которые есть у них, это удовольствие вдвойне. Вы только представьте себе: у группы имеется отдельная большая комната, четыре свободных от рутинной работы радиоприемника, из которых один самого последнего поколения, поскольку собран исключительно на транзисторах. Две стойки многоканального приема, анализатор радиочастотного спектра, стойка для приема многократных передач и еще много другого, сладостно манящего меня оборудования. Ясно, что душа моя стремится попасть туда, в эту заветную комнату, чтобы всецело отдаться любимой страсти — слушать эфир. Но туда берут далеко не каждого желающего. Во-первых, необходимо быть истинным знатоком эфира и электронной материальной части, находящейся на вооружении ТРГ. Во-вторых, всем кандидатам желательно обладать определенными способностями по адекватному анализу складывающейся в воздухе обстановки. К тому же необходимо иметь недюжинную усидчивость и талант даже в самых неблагоприятных атмосферных условиях выловить скрывающуюся за помехами радиостанцию и непременно обеспечить получение нужной информации. Эх, мечты, мечты.

Поднимаю голову и с тоской смотрю в единственное окошко на противоположной стене. До рассвета еще часа полтора, и все мое разморенное жарой, словно бы набитое ватой тело жаждет только одного — спасительного сна! Но как раз спать здесь и нельзя! Как минимум три наряда можно схлопотать за сон на посту, да и издевательскую статейку тут же напишут в Боевом листке. Листки те с удовольствием строгает мой сосед по второму ярусу коек — Семен Ерастов (давно подбивающий клинья иод нашего замполита). И ради того, чтобы накропать очередной сатирический материалец, он не пожалеет и родного отца, не то что нас грешных. У него тоже есть мечта, которую он, собственно, особо и не скрывает — мечтает устроиться писарем при так называемой Ленинской комнате. Планов у него на этот счет просто громадье, и ими-то он и обхаживает капитана Крамаренко. Впрочем, некогда об этом думать, работать надо.

* * *

— Рота, подъем! Тревога!

От выдавленной в подушке ямки моя голова самостоятельно никак не отрывается, и я, зажмурив глаза от режущего электрического света, помогаю ей обеими руками. Разлепляю веки, верчу шеей. Прямо у дверей рядом с дежурным по роте вижу две офицерские фуражки и постепенно соображаю, что заваруха, затеянная нашими славными «сапогами», совсем и не шуточная. Со всех сторон несутся погоняющие крики взводных, грохот солдатских пяток по дощатому полу, звон запоров в оружейной комнате. Охваченный общим порывом, я тоже кувыркаюсь вниз, стараясь не попасть на чью-нибудь голову. Бриджи, портянки, сапоги, все остальное с собой подмышку. Оттираю плечом более щуплого собрата и скорее вперед, в бушующую толчею у оружейки.

Не могу со времен службы без горькой усмешки смотреть наши незамысловатые фильмы про армейскую службу. Там почему-то часто любят показывать тот момент, когда из оружейной пирамиды бравые, тщательно одетые в отутюженные гимнастерки солдаты строго по порядку достают из пирамиды боевое оружие. Наверное, режиссеры хотят подчеркнуть этим особую слаженность и продуманность всех поступков советского солдата. Вот только кинооператоры почему-то никогда не показывают того, что происходит после того, как солдаты достали свое оружие. Чтоб вы знали на будущее, там происходит вот что. Как известно, военное руководство Красной Армии испытывало постоянную озабоченность по поводу того, как бы в основной своей массе не желающие служить солдаты не получили слишком легкий доступ к оружию. Поэтому наши командиры придумали массу преград для этого. Самая замечательная их находка заключалась на тот момент в следующем. Вход в оружейную комнату во всех армейских подразделениях делался всего один, и пройти в нее можно было только тогда, когда старшина роты откроет своим ключом обитую железом узкую дверцу. Мало того, сами ружейные пирамиды закрывались здоровенными амбарными засовами и навесными замками, снять которые быстро тоже невозможно. Но и это еще не все. Стальной, сейфоподобный ящик с патронами так же запирается на два замка, висячий и внутренний, и для пущей верности наглухо привинчивался к полу. У-фф, все, министр обороны СССР мог спать спокойно. В случае внезапного нападения на армейскую казарму его приказами было 100-процентно гарантированно, что никто из военнослужащих ни за что не успеет вооружиться и дать отпор нападающим. Даже сейчас, во время явно учебной тревоги, все эти несуразности зримо вылезают наружу. Но «сапоги» их в упор не замечают, поскольку их учили делать не как лучше и быстрее, а как положено. Вот и сейчас, я скромно топчусь в проходе и с тоской смотрю на схватку в дверном проеме оружейной комнаты. Картина разворачивается воистину безрадостная. Те, кто успел заскочить в оружейную комнату раньше, не могут из нее выйти, поскольку снаружи в ту же дверь ломятся припозднившиеся. На данный момент припозднившихся примерно вдвое больше, и они своими телами бодро вдавливают рвущихся наружу шустриков обратно. Однако, просочившись внутрь и похватав свои карабины, противогазы и защитные комплекты от химической напасти, вторая волна тоже не может выйти, поскольку на них снаружи яростно давят самые припозднившиеся и торопящиеся наверстать упущенное время. Конечно, рано или поздно эта безумная пихаловка рассасывается, но времени на нее уходит просто море. Но мало взять оружие и противогазы, требуется надеть после этой схватки и шинели, поскольку на улице все еще стоит зима. С ними тоже полная морока. Дело в том, что в обычной нашей жизни шинелями мы практически не пользуемся. Да и зачем? Утром подъем и бегом по кругу как лошади на ипподроме. Когда бежишь, шинель не нужна даже зимой. Далее по распорядку завтрак. Но поскольку столовая рядом, то тратить время на одевание смысла нет никакого. Потом рысью несемся на КП. Пятьсот метров для молодых парней, разумеется, не расстояние, и шинели на такой дистанции только мешают. Наши бедные шинели пылились на крюках месяцами, и естественно, все мы напрочь позабывали, где чья весит. И теперь среди ночи, в шуме, гаме и бестолковой толчее, нам еще приходилось разбираться и с этим. Наконец, все утрясается, и весь наличный состав нашей роты выстраивается перед казармой. Примерно пять утра. Мороз опять под пятнадцать и легкая снежная пороша. Появляется капитан Рачиков, поднимается на крыльцо, подходит к двери, поближе к лампочке. Торжественно вынимает из-за пазухи бумажку и, подняв ее повыше, зачитывает приказ:

— «Противник, силами до батальона, высадился в районе семнадцатого километра, — негромко вещает он самым благостным голосом. — Имеет целью выйти к городскому аэродрому и блокировать прибытие подкреплении по воздуху. Задачей нашего полка является… — Он глухо прокашливается и продолжает: — Прикрыть поселок Елизово с его западной стороны на участке от шоссе, отметка 21-й километр, до сопки Песчаная, ориентир — ее вершина. На правом фланге соседом мы будем иметь отдельный мотострелковый батальон, слева от нас будет 7-я рота морской пехоты.

Капитан сует уже ненужную бумажку за отворот наутюженной шинели и, грозно вскинув свой мягкий округлый подбородок, пытается рассмотреть наши утопающие в тени лица. Но, кроме скрипа из-под нетерпеливо переминающихся ног, ничего более не доносится с засыпанного свежим снежком плаца. Уяснив, что мы свою задачу поняли, он умиротворенно вздыхает и машет кому-то перчаткой.

— Напра-а-во, — внезапно доносится с правого фланга, и мы заученно выполняем команду. — Шагом марш!

Справа от нас из мутного предутреннего мрака, грохоча сапогами, уже показалась головная колонна первой роты, возглавляемая печально известным майором Григоряном. Почему он так несчастливо известен, я расскажу вам как-нибудь потом, поскольку сейчас мое внимание привлек уныло бредущий в третьей шеренге Лева Базиков, потомственный одесский еврей. Он делает большие успехи в службе, поскольку отличается не только удивительным, уникально чувствительным слухом, но и феноменальной памятью на всяческие, иной раз совершенно незначительные подробности. Он-то мне сейчас и нужен. Воспользовавшись тем, что наши две колонны какое-то время двигались параллельно, я пригнулся и одним большим прыжком преодолел разделяющее нас расстояние.

— Левчик, не грусти, — по-дружески толкаю я его локтем в бок, — улыбнись!

— Да кому нужны эти дурацкие маневры, — уныло отзывается он. — Я таки третьи сутки на ногах! Глаз сомкнуть не можу! Мабуть, пора бы и честь знать, — в раздраженном состоянии Лева иной раз теряет контроль над речью и щедро приправляет ее украинизмами.

— Да ладно тебе дуться, — презрительно машу я рукой, — как-нибудь выдержим.

— Спасибочки вам на добреньком слове, — благодарно кивает он и мимолетным движением рукава смахивает с носа повисшую на нем большую мутную каплю.

— Хочешь, я тебе баранку дам? — с готовностью лезу я в бездонный нагрудный карман гимнастерки, понимая, что без положительного настроя он вряд ли будет мне хорошим помощником.

— Подтянись! — слышится энергичный голос нашего ротного замполита, капитана Крамаренко. Что вы там плететесь, как пленные мадьяры?! Учтите, завтрак будет только на Песчаной!

— Ой, ой, ой, — непроизвольно вздыхаю я, — да здесь целое сражение затевается!

— Окружные маневры накатили, — горестно шмыгает носом Лева, энергично расправляясь с окаменевшей баранкой. — Мы слышали о том, что они готовятся, вот только точной даты не знали.

Словно в подтверждении его слов со стороны поселка Елизово доносится мощный грохот авиационного двигателя и с небольшой возвышенности, на которой мы сейчас находимся, видно, как по взлетной полосе начинает разбегаться истребитель.

— Кстати, Левчик, — плавно приступаю я к интересующей меня теме, — ты, случаем, не помнишь марку самолета с позывным Yankee? Сутки или двое назад он возле Токио болтался? С американского материка летел, — уточняю я.

— Yankee? — задумчиво охватывает подбородок Лев.

Это его характерный жест, и когда его рука непроизвольно потянулась к подбородку, я сразу внутренне успокоился. Если пресловутый заправщик как-то привлек внимание операторов первой роты, то сейчас я про него услышу все.

— Был такой, — наконец выдает Лева, — и даже, помнится, не один. Был Yankee-90. Был и Yankee-92, и другие тоже… А что такое?

— Было ли в их поведении что-нибудь особенное?

Лева хитро скашивает на меня глаза:

— Да на шо они табе задалися, янки те? Хай себе летают.

— Это же были обычные заправщики, — включается в разговор ефрейтор Балицкий, идущий рядом со Львом и поэтому слышащий весь наш разговор, но шли они почему-то в полном радиомолчании. Попались на сущей ерунде, со время утреннего прочесывания. Видимо, болтанка во время дозаправки сопровождаемого самолета была несколько выше допустимого предела, и человек, ответственный за точность стыковки, никак не мог попасть раструбом шланга в топливоприемную трубу. И тогда пилот заправщика, видимо, в сердцах рявкнул на них: «Левый, прибавь, мать твою, скорость, нас сбивает…» Связь тут же отключилась, но дело было сделано и мы принялись держать их частоту постоянно. Шли два самолета, это точно. Позывной имели — Янки.

— Так я не понял, — решил уточнить я. — Два самолета, это два KC-135? Или каждый из них за собой тащил еще кого-то?

Трудно быть таким бестолковым, — не преминул съязвить несколько взбодрившийся после моей баранки Лева. — Тебе же Владислав только что жутко доходчиво объяснил. Было два заправщика, два!