Брошенное королевство

Глорм еще больше помрачнел, с неудовольствием думая о длинном языке достопочтенного родителя. У старика имелось множество достоинств, но были и недостатки.

— У меня есть право на мои личные дела, княжна.

— Ваше благородие, — беззаботно сказала она, снова пропуская вопрос мимо ушей, — ты ведь знаешь, что тут у всех из-за меня одни хлопоты. Я скучаю и порой бываю несносной… наверное. Военный поход — совсем другое дело. Если мне найдется чем заняться…

— Я не отправляюсь ни в какой военный поход. Это тебе мой отец наговорил всяких сказок, госпожа?

— Ведь ты едешь в Громбелард?

— Но не на войну, — солгал он.

— Ты сам говорил, что в горах никогда не бывало спокойно.

— Ясное дело. Однако если даже и доходило до сражений, то мне очень редко случалось в них участвовать, госпожа. Я разве не рассказывал?

— Но ты был там, ваше благородие, королем всех горных бродяг, ведь так вы себя называете?

Обычно малоразговорчивый Глорм оказался в этот вечер в весьма непростом положении. Уже вторая женщина подвергала его настойчивому допросу.

— И что с того, госпожа? — раздраженно спросил он. — Я был именно их королем, а не каким-то рубакой. Это только тут царит странный обычай, согласно которому властитель Агар сам командует эскадрой, а княжна — кораблем… Я больше намахался мечами на дартанских аренах, чем за всю свою жизнь в Тяжелых горах. В молодости мне пришлось мечом добиваться послушания, но потом уже редко приходилось за него браться. За меня сражались другие. И я не командовал лично всеми вооруженными отрядами. Ты позволишь мне наконец присесть в моей собственной комнате, ваше высочество?

— Да, позволяю, — ответила она, чересчур взволнованная, чтобы заметить неприкрытый сарказм в его просьбе; великан действительно не мог сесть без позволения титулованной особы, которая тем не менее была гостем в его личных покоях. — Но сейчас? Похоже, тебе снова придется мечом добиваться послушания?

— Возможно. — Глорм в очередной за этот день раз отстегнул меч и положил его на стол, потом сел и потер лицо руками. — Может быть, княжна, мне придется так поступить. Но, возможно, достаточно будет, если я сумею кое-кого образумить. Я не возьму с собой ходячий Гееркото, который одним взглядом сожжет моего собеседника, из прихоти или случайно.

Она закусила губу.

— Я буду слушаться тебя во всем, ваше благородие.

— Ясное дело, ваше высочество. Так что советую сразу — откажись от этого путешествия.

— Кроме глаза, чего мне не хватает? — с нарастающей злостью спросила она, разводя руки, словно желая показать себя во всей красе.

С точки зрения мужчины, у нее всего было с избытком. Но в Тяжелых горах это предвещало только лишние хлопоты. Впрочем, дело было отнюдь не в этом.

— Чего? Двух вещей: рассудка и совести. Причем рассудок, госпожа, должен быть здравым, а совесть — хоть какая-нибудь, пусть даже и больная.

Она не приложила ни малейших усилий к тому, чтобы понять смысл его слов; до нее начало лишь доходить, что она ничего не добьется.

— Я буду делать все, ваше благородие! Я буду…

Она могла на месте поклясться, что станет варить ему суп на привалах в горах и носить мешок с провизией — он бы не удивился.

— Ваше высочество, прекрати немедленно! — решительно сказал он, чувствуя все большее раздражение. — Я не Раладан, чтобы ты из меня веревки вила!

— Ваше благородие, ты не закроешь от меня Громбелард! Если я не поеду с тобой, то отправлюсь с твоим отцом! — гневно заявила она, отступая на два шага. — Этого ты мне не запретишь? Может, лучше все-таки возьмешь с собой?

Он тяжело встал и отошел от кресла.

— С меня хватит, госпожа, — сказал он, поворачиваясь к ней. — В самом деле хватит. Хочешь сопровождать моего отца? Пожалуйста. Со мной ты в любом случае не поедешь. И мало того — постарайся не попасться мне на глаза во время какой-нибудь, само собой случайной, встречи. Этот остров — сущая ярмарка, где каждый болтает, что ему в голову придет, — подытожил он. — Мне все это смертельно наскучило. Молчи, княжна, и слушай, что я тебе говорю. — Он сделал едва заметный жест рукой, которого, однако, хватило, чтобы она закрыла рот. — Я отправляюсь в Громбелард не затем, чтобы с воем бегать по горам во главе стаи разбойников. Я для этого слишком стар, а впрочем, я никогда не был настолько молод, чтобы командовать бандой каких-то чудаков. Здесь, на Агарах, ты можешь делать все, что твоей душе угодно. Но Громбелард — мой.

Она снова открыла рот, но он во второй раз жестом заставил ее молчать.

— Он мой. Знаешь, чего я там больше всего ищу? Покоя. Да, именно там, в настоящем логове разбойников, я намерен найти покой. Я не нашел его в Дартане, где девица вроде тебя вообразила себя королевой, не нашел и на Агарах, где княгиня — проститутка, князь — морской волк, а наследница трона — женщина-Рубин. Я бежал из Дартана и бегу с Агар. Из Громбеларда я уже не сбегу. Я закончил. Что не значит, будто теперь я намерен слушать тебя. Вот дверь, ваше высочество. Отправляющаяся в Громбелард воительница с легкостью простит мне подобную грубость.

Все то, что спало в этом человеке, вдруг пробудилось. К агарской княжне никто таким образом не обращался. Но громбелардский Басергор-Крагдоб — что означало Властелин Тяжелых гор — не был кем попало. Она не могла найти в себе силы на то, чтобы разгневаться, разозлиться; она чувствовала, что ее не унизили даже, а лишь призвали к порядку. Этот неспешно и спокойно говоривший человек имел право на такие слова, и было совершенно ясно, что немного на свете тех, кто мог бы игнорировать его приказ. Он обладал властной силой, которой она не подозревала в рыцаре-бродяге, пусть даже он и был сыном мудреца Шерни. Она знала его много месяцев, но не знала, кто он, полагая его лишь одним из предводителей разбойников, который сильнее остальных.

А он был королем одного из великих краев Шерера.

— Прошу прощения, ваше благородие, — тихо сказала она. — Да, это твое королевство, и там правят твои законы. А я… Действительно, я всего лишь чудачка.

Она вышла из комнаты, такая поникшая и угрюмая, что ему на мгновение стало ее жаль.

Рано утром его разбудил отец.

— Раладан вернулся. К набережной причалили только два корабля, но уже все Агары знают о небывалой победе. Похоже, они отправили на дно сильную дартанскую эскадру и захватили суда, которые она конвоировала. Добычу привели с собой.

Громбелардский воин потер глаза.

Лысый как колено однорукий старик чертами лица нисколько не походил на сына — но зато дал ему в наследство свой рост. Кровать, на которую он присел, казалось, трещала под тяжестью двух великанов. Таменат — ибо так звали почтенного гиганта — был когда-то математиком Шерни, ученым, пытавшимся описать феномен Полос с помощью чисел. Но он изменил законам силы, которую исследовал, и ему остались лишь добытые за всю жизнь знания. Он больше не был мудрецом-посланником, Полосы его отвергли.

Но взамен он вновь обрел сына, которого вынужден был бросить много лет назад именно из-за своих исследований Шерни.

— Если так пойдет и дальше, — добавил он, — континент будет вынужден объявить войну Агарам.

Глорм потянулся и пожал плечами.

— А как ты думаешь, отец, на что тут рассчитывают? Уже сейчас на всех южных морях безраздельно властвуют агарские пираты. Гарра принадлежит империи лишь на словах, она почти не может торговать с континентом. Трудно посылать целые флотилии для охраны купеческих караванов. Ведь, насколько я понял, сильной эскадры теперь уже слишком мало?

Таменат кивнул.

— Но я не об этом хотел поговорить, — помолчав, сказал он. — Раладан вернулся, и уже сегодня будет ясно, нужны ли ему в Ахелии все малые парусники.

— Разумеется, нет.

— Разумеется, не разумеется… Это Раладан командует флотом, и я не хотел просить корабль у Алиды. Друзьям, сын мой, следует оказывать уважение. — Старик, как и каждый отец, мог ни с того ни с сего разродиться какой-нибудь житейской мудростью. — А теперь я попрошу у Раладана корабль и поплыву прямо в Лонд.

— Значит, ты действительно собираешься туда прямо сейчас? И как тут не верить сплетням…

— Ты слышал какие-то сплетни?

— Я слышал бредни и несусветные планы.

Таменат улыбнулся.

— Лонд теперь — столица Громбеларда, и кто-то должен посмотреть, как там дела.

— Посмотрю, когда придет время. Тебе в самом деле нужно туда прямо сейчас? Может, через полгода или год? Не пытайся мне помогать. Мы об этом уже говорили.

— Я слишком стар, чтобы ждать полгода. Мне незачем тебе помогать, и у меня есть свои дела. Но, возможно, решая их, я много о чем узнаю. Ты действительно не хочешь, чтобы я поделился с тобой этими знаниями? Может, стоит договориться о встрече где-нибудь?

— Хорошо, об этом мы еще поговорим. Но обязательно ли именно теперь, отец? Все это может немного подождать, сейчас утро.

— Не знаю, удастся ли нам потом поговорить с глазу на глаз. Я беру с собой княжну.

— Что ты берешь?

— Княжну Риолату Ридарету. — Таменат знал, что означает зловещее имя, и мог произносить его безнаказанно.

— Погоди, погоди… Значит, она и к тебе с этим приходила?

— Да. Приходила.

— И ты берешь ее с собой? Отец, что ты съел вчера вечером? Или, вернее, чего и сколько выпил?

— Она мне будет нужна, — отрезал старик. — Впрочем, я присмотрел ее себе в качестве невестки, в связи с чем хотел бы познакомиться с ней получше.

Пятидесятилетний разбойник, все еще лежавший в постели, опираясь на локоть, окончательно уверился, что отец на старости лет выжил из ума. Вроде бы иногда так бывает. Или он действительно перебрал ужасного местного пива, что никому не могло сойти просто так.

— Ясное дело, — сказал он. — Отец, у них тут есть квашеная капуста, если выпить рассола, то недомогание отчасти пройдет.

— Не болтай глупости. Эта девушка влюблена в тебя по уши.

Глорм потерял остатки терпения.

— В какой тут стороне море? — спросил он с нескрываемой злостью, отбрасывая одеяло и садясь. — Ради всех Полос Шерни, с меня хватит, я немедленно бегу с этого острова, хотя бы и вплавь. Здесь плохой воздух, дурной воздух… Тут никогда не было нормально, а уж со вчерашнего дня… Что за банда сумасшедших! Я понятия не имею, что тут происходит!

— Следи за своим языком, мальчик.

— «Мальчику» без малого полсотни лет, о чем я хотел бы напомнить родителю. Не говоря уж о том, что хочешь мне всучить девочку в качестве жены…

— Это не имеет никакого отношения к делу.

— Ну да, конечно, совершенно никакого отношения. Допустим. Но эта девочка, во-первых, бессмертна, во-вторых, она предмет, а в-третьих, у нее не все в порядке с головой, так же как и у ее несостоявшегося свекра. Я боюсь ее, словно смерти под пытками. Вряд ли я смогу устоять в брачную ночь перед прелестями этой… этого существа, если только прежде не обосрусь со страху на пол в супружеской спальне, ибо это может меня несколько, скажем так, смутить…

— Порой ты бываешь весьма словоохотлив, сын мой. И у кого тут не в порядке с головой?

— Понятно у кого. У меня.

— Этой «девочке» тридцать с лишним лет, — сурово заявил Таменат. — Она выглядит на двадцать четыре, а ведет себя так, словно ей шестнадцать… Эта «девочка» почти не помнит, кем была когда-то, Рубин стер у нее большую часть воспоминаний, и Ридарета готова теперь слушать рассказы о своих собственных похождениях, словно занимательную историю о ком-то другом. Собственно, весь ее жизненный опыт относится ко времени, проведенному здесь, на Агарах, то есть всего к нескольким годам. Все, что было раньше, для нее словно сон, и практически не влияет на то, какая она сегодня. Это скорее некое странное явление, чем человек.

— О чем ты говоришь, отец, или вернее, зачем ты это говоришь? Я знаю княжну уже год, мне хорошо известно, кто она и какая она.

— Ну тогда не позволяй над собой насмехаться, когда я говорю, что дам тебе ее в жены, или насмехайся вместе со мной… У тебя есть немалый недостаток, а именно — все, что касается тебя лично, ты воспринимаешь со смертельной серьезностью. Завтра, а может быть, послезавтра меня уже здесь не будет, потому я и решил на прощание преподать тебе еще один урок. Подумай над ним. Много лет назад, когда в Громбеларде ты встречал то тут, то там однорукого старика, ты принимал его советы, хотя и не знал, чему ими обязан. Пока старик не пришел снова и не сказал то, что наконец мог сказать — что он твой отец. С тех пор ты вообще его не слушаешь, хотя он скорее умнее, чем глупее того незнакомца, которого ты встретил четверть века назад.

Глорм вздохнул. Алиде и Ридарете приходилось чуть ли не силой заставлять его говорить — но жили на свете и те, с которыми он был вполне словоохотлив, и старый отец принадлежал к их числу. Сейчас, однако… было раннее утро.

— Ладно, оставим это. Может, просто мне уже слишком поздно чему-то учиться, отец? Двадцатилетний парень жадно впитывал любые знания, но теперь… Дело не в том, кто ты, незнакомец или отец. Дело во мне. Мне уже не двадцать лет, как тогда. Я многое повидал, многое пережил и, похоже, слишком стар для учебы.

— И кому ты это говоришь? Мне сто четырнадцать лет, сын мой, а Шерер я наблюдаю уже почти лет триста. И все еще постоянно учусь.

— Ты был посланником. Шернь дала тебе больше, чем другим.

— Знаешь, что она мне дала? — Таменат нередко бывал грубоват, а порой попросту не лез за словом в карман. — То самое, что ты готов оставить на полу в своей супружеской спальне.

— Тебе сто четырнадцать лет. Мне кажется, что люди обычно живут где-то на полвека меньше. Неужели Шернь и в самом деле ничего тебе не дала?

Таменат явно его не услышал, беря пример с Ридареты.

— Княжну я забираю с собой, поскольку могу ее подчинить и даже использовать ее способности, — заявил он. — Может быть, мыслящий Рубин Дочери Молний и не нужен воину, но очень пригодится кому-то вроде меня. Ученому.

— Хорошо, пусть пригодится. Ученому.

— Что опять? Я что, не ученый? Для этого не нужно быть мудрецом Шерни.

— Ученый, ученый… Ты и правда со своей ученостью сумеешь в точности просчитать, когда ее высочество напьется и выскочит в окно, забеременеет от всего громбелардского флота или лично забьет до смерти нищенку, укравшую яблоко с прилавка? Порой мне кажется, отец, что из нас двоих как раз у меня больше здравого рассудка, хоть я, может быть, и не понимаю шуток. Разве не ты несколько лет назад пытался подкрепить свою старую жизнь силами рубина, такого же, как и тот, что сидит внутри Ридареты? О разумности данного поступка говорить не будем, но что из этого вышло?

— Неизвестно, — спокойно ответил Таменат. — Я все еще жив, и я не Гееркото. Но я не умер, а мое время давно уже пришло. Ибо оно действительно пришло, я, собственно, должен быть уже трупом. Собственно, я уже почти труп.

— Пусть будет так, достопочтенный труп. Как я понял, ты прекрасно себя чувствуешь в обществе сумасшедшей, которая на самом деле предмет, а еще в большей степени явление. Никогда не знаешь, чего от тебя ожидать. Иногда… иногда мне кажется, что это у меня есть сын. Но я не стану запрещать тебе путешествовать в обществе прекрасной Тюленихи Риди, только держи ее на коротком поводке и подальше от меня. Ладно, хоть не пытаешься меня сватать.

Старик усмехнулся себе под нос.

— Займись чем-нибудь посерьезнее, Шернь ведь, кажется, разваливается? — продолжал Глорм, старательно натягивая на себя одеяло и закрывая глаза. — Ну вот видишь, насколько это важно. У тебя свои собственные дела, и меня они не волнуют, даже более того, я хочу держаться от них подальше. Но поскольку и у меня есть свои планы, то… не сердись, отец… — он снова открыл глаза, — собственно, я вовсе не хочу встречаться с тобой в Громбеларде, даже если у тебя будут интересные известия из Лонда. Увидимся тогда, когда каждый из нас добьется своего.

— Согласен. Однако никто из нас не едет в Громбелард ради забавы. Что, если кому-то потребуется помощь другого? Ведь это может быть вопрос жизни и смерти. — В голосе старика прозвучали серьезные нотки. — Ты уверен в своих силах? Я уже нет… Если я накликаю беду на свою голову, к кому мне обращаться?

Оба помолчали.

— Ты прав, отец, только глупец полагает, что сам справится со всем миром. Каждому порой нужны друзья… Хорошо, я подумаю, где и каким образом мы можем передать весточку друг другу.

Старик похлопал сына по плечу, улыбнулся и вышел.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Верные друзья

1

Роскошный и вместе с тем странно выглядевший белый дартанский дом отчасти возвышался, отчасти простирался на холме между тремя небольшими рощами. Когда-то одноэтажный, он был перестроен — и изуродован — в соответствии с модой, навязанной знатными родами Роллайны, «золотой» столицы Дартана. Высокие дома-дворцы, возводившиеся там, где билось сердце королевства, свидетельствовали о положении их владельцев. Просторные и вместе с тем легкие резиденции, разбросанные по всему краю, упрямо пытались сделать похожими на тесные дома, которыми было забито пространство внутри городских стен столицы. И это вполне удалось, ибо дартанская архитектура с тех пор так и не смогла воскреснуть… Простоявший несколько сотен лет дом на холме был грустным свидетельством пагубного влияния моды на искусство.

Довольно ровная, хотя и не вымощенная дорога вела прямо к подножию холма, а затем плавной дугой пересекала склон. На значительном протяжении она была усыпана белым гравием, недоступным в этих местах. Хозяин дома, видимо, являлся человеком состоятельным, о чем свидетельствовала не только дорога. Дом выглядел ухоженным, а на обширном лугу неподалеку пасся небольшой табун.

Светило солнце, и одновременно шел мимолетный весенний дождь. Вопя что было силы, с пастбища бежала стайка детей разного возраста; подгоняемая самой старшей, лет десяти, девочкой малышня искала убежища от дождя на краю рощи. Какой-то большой плащ, растянутый на ветках и палках, послужил для постройки укрытия, но со своей задачей не справился… Кто-то из столпившихся под ним малышей случайно пнул палку, и «крыша» рухнула, погребая под собой снова начавшую вопить толпу ребятишек. Дождь, правда, прошел столь же быстро, как и начался, но взволнованные дети заметили это не сразу. Укрытие ставили заново. Девочка сурово делала выговор неуклюжему малышу, который слабо защищался, пока наконец, борясь с подступающими слезами, согнувшись под бременем совершенного преступления, не обиделся и не направился в глубь «дебрей». Однако через несколько десятков шагов он остановился, заорал во все горло и бегом кинулся назад. Шедшая следом за непослушным мальчишкой рассерженная девочка тоже остановилась и неуверенно прикусила губу — она увидела мужчину в странной зелено-коричневой одежде. Человек этот, похоже, направлялся в сторону пастбища; он наверняка спустился с холма и, решив, что обходить рощу не имеет смысла, двинулся напрямик. Наткнувшись на малыша, а потом на его немногим более старшую опекуншу, он слегка улыбнулся и успокаивающе поднял руку. С детьми он не очень умел разговаривать, но наблюдательности ему хватало.

— Приветствую, ваше юное благородие, — сказал он. — Я гость твоей матери, барышня. Она велела мне идти на пастбище, где я должен выбрать для себя лошадь… Я не заблудился?

«Ее юное благородие» была похожа на мать, как маленькая капля воды на большую. На некрасивом лице притягивали взгляд четко очерченный рот капризницы и очень к нему подходящие сросшиеся темные брови.