Милый, не спеши!

— Так вот, гражданин, ваши семейные проблемы решайте без участия милиции. Если через полчаса ваше объяснение не будет на моем столе, пеняйте на себя! Андж, включи мигалку и газуй!

Андж, однако, спешить не стал. Он терпеливо выждал возможность спокойно выехать на улицу, потом постоял перед красным светофором. Он вообще славился тем, что соблюдал все правила движения, в том числе и те, нарушение которых едва ли не обязательно для всякой милицейской машины. «Тише едешь, дальше будешь», — возражал он на все упреки, а особо торопливых работников своей медлительностью доводил чуть ли не до бешенства.

То была очень хитрая политика. Андж мог бы посоперничать с любым гонщиком, однако зная, сколь высоко ценит быструю езду начальство, он опасался, как бы его не забрали в министерство, определив в шоферы к одному из заместителей министра. Тогда пришлось бы распрощаться с выходными, а заодно и с автошколой, в которой Андж неплохо прирабатывал, где его обожали курсантки и где регулярно бывали вечеринки, на которых обмывались водительские права. На вечеринках во время «дамских» танцев Анджа так и осаждали поклонницы. Его небывалая популярность основывалась на многих причинах. Прежде всего он был холост, во-вторых, в отличие от прочих инструкторов, никогда не прибегал к грубости — даже когда мотор по вине курсантки глох посреди трамвайных рельсов. Он и тогда не произносил ничего обидного, ограничиваясь словами: «Спокойно, девушка, спокойно». В-третьих, никогда не брал взяток, разве что сувениры на память после успешной сдачи экзаменов. А экзамены с первого раза сдавали даже самые нервные дамочки — потому что (в-четвертых) автоинспекция также относилась с уважением к его незапятнанной репутации и не придиралась к таким мелочам, как не выключенный вовремя указатель поворота или слишком резкое торможение. Я в свое время тоже учился у Анджа и едва не подставил под удар его доброе имя, когда во время экзамена бросил руль и стал колотить по спине сидевшего рядом инструктора, который непрерывно кашлял, чтобы тем отвлечь мое внимание от обстановки на проезжей части.

В оперативном помещении былая сонливость сменилась приятным моему журналистскому сердцу оживлением. Не желая подслушивать частные разговоры начальника уголовного розыска, сюда перебрался и ответственный дежурный по городу. Сейчас он пояснял Байбе Ратынь:

— Вот только освободится место начальника отделения, я сразу вернусь на настоящую работу, где у каждого дела есть начало и конец и где видишь результаты своих трудов. Полковник Дрейманис не возражает.

Я подумал, что наконец познакомлюсь с начальником уголовного розыска города, о котором мне доводилось слышать очень много противоречивого. Например, что он заносчив и заботится только о своем самочувствии. Что он глубоко переживает чужие беды и на этой почве нажил себе инфаркт. Что после возвращения на работу стал еще упрямей прежнего и без конца повторяет одни и те же байки о своих успехах в молодости. Что он способен вновь и вновь анализировать обстоятельства дела, ища аналогии в прошлом, лишь бы докопаться до истины. Что он так подолгу засиживается на работе только потому, что дома уже надоел всем своими бесконечными жалобами на подорванное здоровье, здесь же подчиненные встречают его нытье весьма сочувственно. И что он никогда не жалеет себя и для общего блага готов позабыть о своих хворобах. Что о больном сердце он вспоминает, лишь когда это ему выгодно, и глотает таблетки, чтобы вызвать смущение у собеседников. И что он сознает свою ответственность, знает меру своим силам и прежде времени весел не бросит. Одним словом, он, как все талантливые люди, был сложной и многогранной личностью.

— Вот и я так же думаю! — тем временем откликнулась на слова Козлова Байба Ратынь. — Помнишь, в свое время и я хотела сменить работу, только, как говорится, в диаметрально противоположном направлении. С утра до вечера возись с одними подонками, а тут еще ваши грубые шуточки, вечные кровавые рассказы, жаргон, который и отталкивает и в то же время прилипает. Никогда не забуду выражение лица моего мужа, когда впервые крепко выругалась дома — не со злости, а просто так. Ну, так, как вы это делаете — чтобы выразиться посочнее, с перчиком. Он тогда уже сидел над кандидатской диссертацией и вращался в утонченном обществе саласпилсских физиков.

Она тихо засмеялась, но в смехе не ощущалось веселья. От возбуждения щеки ее раскраснелись, карие глаза за толстыми очками блестели, обрамлявшие лицо пряди темных, без блеска, волос придавали лицу выражение лукавства, и тем не менее назвать эту тридцатилетнюю женщину привлекательной было трудно. В ней чувствовалось что-то, граничащее с фанатичностью, какая-то односторонность, и ни в словах, ни в движениях ее не было той непринужденной легкости, какую мы так ценим в женщинах и на работе, и дома.

— Ладно, в то время это было бы не бог весть как разумно: мы фактически жили на мою зарплату. Но теперь муж зарабатывает прилично, девочкам нужна мать, а не вечно занятая тетя, которая поминутно вслушивается, не звонит ли телефон. Муж мог устроить меня юрисконсультом, потом мне предлагали перейти в отдел виз, там тоже нужны люди с юридическим образованием. Хорошо обставленный кабинет, свежие цветы в вазе, проспекты с цветными фотографиями, солидные, вежливые иностранцы, никаких сверхурочных — можешь и отвести дочек в садик, и забрать вовремя домой, чего же еще? Но стоило мне представить эту скукотищу — даже мурашки забегали. Нет, это не по мне…

— Знаешь, что я тебе скажу? — откликнулся на ее исповедь Силинь. — Будь я твоим мужем…

Ему не удалось закончить. Резко зазвонил телефон, соединявший городскую дежурную часть с автоинспекцией.

— Докладывает капитан Яузе. Пятьдесят третья машина только что засекла разыскиваемые «жигули» номер 35–40 ЛТУ и следует за ней по пятам. Ждет распоряжений.

Я при всем желании не смог бы изобразить, как майор Козлов в мгновение ока возник у телефона. Наверное, сработала накопленная за время продолжительного отдыха стартовая скорость.

— Кто за рулем?

— В угнанной машине — двое мужчин, в нашей — сержант Аспа Вайвар. Одна, потому что Буркова со вчерашнего дня в декрете.

— Обойдемся без интимных деталей, — недовольно поморщился Козлов и, прикрыв микрофон ладонью, неожиданно резко бросил Байбе Ратынь: — Вот видишь! А если бы обе они, как и полагается женщинам, занимались бумажками, то в машине сейчас сидели бы два мужика, и воры были бы, считай, у нас в руках. — Он взял телефон со стола и, таща за собой длинный шнур, подошел к плану города. — Продолжаем прерванный разговор. Где находится наш бдительный сержант, в каком направлении движется?

Ощутив в вопросе оттенок пренебрежения, капитан сухо ответил:

— В районе Пурвциемса. По третьему каналу можете связаться непосредственно.

Катя уже переговаривалась по радиотелефону:

— Пятьдесят третья! Вызываю пятьдесят третью!

— Пятьдесят третья слушает! — донесся сквозь треск помех взволнованный, прерывистый женский голос.

— Докладывайте! — приказал майор.

— Переехали через Деглавский виадук. Скорость — около шестидесяти. Они пока не заметили, что их преследуют, на моей машине нет отличительных знаков.

— Очень хорошо. Постарайтесь не вспугнуть. Следуйте за ними на достаточном расстоянии, связывайтесь с центром через каждые пять минут. Постараюсь прислать подкрепление. Все.

Он положил трубку, нагнулся к другому микрофону, но передумал и кивком подозвал Оскара.

— Будем считать, что тебя сегодня нам сам бог послал. Давай, покажи, чему ты научился на новом месте. Куда обычно загоняют краденые машины, где их раздевают?

— Сейчас поглядим. — Силинь всмотрелся в план. — Пока еще у них много возможностей. Смотри сам. — Его палец скользил по лабиринту улиц. — Московское шоссе, Лубанское направление, Видземские леса, не говоря уже о кольцевой дороге. Но их ограничивает бензин: они же не знают, что лампочка только что зажглась. Значит, будут ехать напрямик.

— Куда? — нетерпеливо повторил майор.

— Туда, куда договорились и где компаньон поджидает их с машиной, чтобы увезти добычу. Дай сообразить. — Он растопырил пальцы правой руки и стал водить ими по рижской окраине. — Похоже, что ближе всего — Улброкские заросли. Но порой у них такая логика, что не рассчитаешь.

Майор не стал спорить. Трудно было сказать, согласился ли он с выводом Силиня или скорее принял его в качестве рабочего варианта, чтобы не гадать на кофейной гуще.

— Внимание! Вызываю все патрульные машины, находящиеся на северо-востоке города, в треугольнике Пурвциемс — Межциемс — Кенгарагс! — От сонливости майора не осталось и следа, сейчас Козлов походил на полководца, отдающего войскам приказания перед битвой. — Следует перекрыть путь автомашине «жигули-супер-люкс» чернильной окраски. Номер машины 35–40 ЛТУ, она пытается вырваться из города. В машине двое мужчин, не исключено, что они вооружены. Чтобы избежать аварии, по возможности воздержитесь от преследования. Немедленно свяжитесь с…

Словно только и дожидаясь этих слов, сержант Вайвар прервала инструктаж майора. На этот раз в ее голосе слышался неподдельный азарт:

— Говорит пятьдесят третья. Объект внезапно резко увеличил скорость. Чтобы не отстать, приходится держать около ста. Движемся по улице Дзелзавас.

— Спросите, а с чего это они так заторопились? — проговорил кто-то у меня за спиной.

Я оглянулся. В открытых дверях стоял тучный седой полковник. Никем не замеченный, он, видимо, вошел уже достаточно давно, но только сейчас счел нужным вмешаться. Говорил он негромко, но с такой дикцией, которая позволяла словам преодолеть расстояние от стены до микрофона, а оттуда — до одинокой девушки-сержанта в машине автоинспекции.

— Дважды оглядывались, потом сделали левый поворот под красный свет. Я не отставала от них, и это, видимо, их напугало. Разрешите обогнать и преградить дорогу.

— Категорически запрещаю! — даже не посмотрев на полковника, отрубил ответственный дежурный. — Включите дальний свет, может быть, опознаете кого-нибудь из них.

Некоторое время стояла тишина. Но когда уже казалось, что сержант Вайвар отключилась, ее голос зазвучал снова. На этот раз в нем слышалась безнадежность.

— Мне за ними не угнаться. Они жмут, как сумасшедшие, крутят по новым кварталам, ныряют в проходные дворы… — дальнейшие слова растворились в чем-то, напоминающем всхлипывания.

— Странно, — разочарованно сказал Силинь. — А я-то собрался пригласить Аспу в нашу команду по ралли.

— Чего вы хотите от женщины, — поджал губы Козлов. Но тут же вспомнил, что микрофон не выключен, и строго приказал:

— Внимание! Остается в силе распоряжение заблокировать выезды из Риги. Экипажам ближайших патрульных машин немедленно направиться к сержанту Вайвар!

Я ощутил неудовлетворенность. Мысленно я уже сочинил нечто вроде радиорепортажа о гонке между стражами закона и его нарушителями, победить в которой должен был, разумеется, закон. А такой вот ничейный счет вряд ли удовлетворил бы читателей.

— Птички были почти что в клетке, надо же — такая незадача, — сокрушенно вздохнул Силинь. — Был бы за рулем я — эти субчики узнали бы, что такое настоящий кросс… Ну ничего, главное — удалось напасть на след.

Удивленный неожиданной вспышкой оптимизма, я повернул голову и увидел Эгила Попика. Его тащила за руку энергичная пожилая дама, длинное нарядное платье и оголенные плечи которой, уместные на премьере, здесь выглядели несколько странно. За другую руку потерпевшего пытался удержать молоденький милиционер, усилия которого, однако, оказались тщетными.

— У моей супруги — важные сведения, которые могут помочь розыску! — прохрипел Попик.

Странно, но выглядел он сейчас бодрее прежнего, словно бы все невзгоды, связанные с угоном машины, его уже миновали. Сутулая спина, казалось, распрямилась, он стал даже выше ростом и мог теперь поглядывать на жену сверху вниз. Оказалось, что и у него был свой козырь, и это сразу уравняло отношения супругов.

— Говори, Инара, — потребовал он. — Расскажи, что же ты столь легкомысленно засунула в «бардачок»?

Супруга сделала кислую гримасу.

— В отделении для перчаток лежали квитанции химчистки. Кто же мог подумать, что мой муж позволит украсть нашу машину? Все мое белье… — Она говорила все более возбужденно. — А кто уговаривал меня не стирать самой, поберечь руки? Он! И теперь на моих льняных простынях будут валяться грязные воры! Даже если я получу их обратно, никогда больше не смогу спать на них спокойно, будет мерещиться всякая нечисть…

— Выйдите в коридор и напишите заявление с указанием химчистки, — сказал полковник Дрейманис. — Этим вы нам очень поможете, спасибо!

Как ни странно, она тотчас же подчинилась.

— Вы устроите там засаду? — с надеждой спросил Попик.

— Таких дураков среди современных воров не осталось, — махнул рукой Силинь. — Они не меньше вашего читают детективы, смотрят фильмы… Мы на всякий случай предупредим химчистку — хотя грабителям сейчас их собственная безопасность куда дороже, чем самые белые простыни. Скажите, сколько у вас на самом деле оставалось бензина?

— Когда выезжали, лампочка мигала, — прикинул Попик. — Километров на тридцать-сорок, не больше, и то если ехать экономно.

— Об этом сейчас говорить не приходится: они жмут на всю катушку. Оставьте ваш телефон и отведите жену домой. Очень возможно, ночью я позвоню.

— Товарищи начальники! Мы ведь потерпевшие, так сказать, жертвы вашей недостаточной бдительности, — угодливой улыбкой Попик попытался смягчить остроту упрека. — Не отвезете ли вы нас домой?

— Это значило бы оторвать машину от общего розыска. Вы этого хотите? — Усмешка Силиня тоже не соответствовала его словам. — К тому же ночные прогулки, если не ошибаюсь, способствуют хорошему самочувствию вашей супруги.

Ну ладно; а что же я до сих пор собрал? Материал для небольшой зарисовки о заурядной милицейской ночи, какой можно будет опубликовать под успевшей уже надоесть рубрикой «Наблюдения и раздумья». Несколько шпилек в адрес мещанства, несколько выводов на уровне «В-их-ра-боте-мелочей-нет». Блестка-другая юмора, одна-две щекочущих нервы детали, какие, надо надеяться, удастся почерпнуть из повествования сержанта Вайвар. Одним словом, типичная статейка для воскресного номера. Ничего не поделаешь, придется, не поддаваясь усталости, проторчать здесь до утра. Интересно: Козлов уже весь кофе выдул?

— Добрый вечер, — откликнулась тем временем Катя на приветствие какого-то нового невидимого собеседника и тут же сморщилась, словно от глотка переслащенного чая. — Вы нас не беспокоите, гражданин, это наша служба… Жена пропала? Минутку, сейчас запишу. Фамилия, имя, отчество, когда видели ее в последний раз? Ах вот как, сегодня не возвратилась с работы. А когда она, по-вашему, должна была прийти? Полчаса назад? Ну, знаете ли, гражданин, вы действительно беспокоите. — Она хотела уже положить трубку, но заметила предупреждающий жест полковника и уже другим тоном закончила: — С вами будет говорить начальник уголовного розыска.

— Полковник Дрейманис у аппарата, — произнес тот, когда телефон переключили на внешний динамик. — Рассказывайте, гражданин, все, что у вас на душе, только, пожалуйста, по порядку.

— Биографию с рождения? — осмелился пошутить звонивший.

— Достаточно будет, если начнете со дня свадьбы.

Честно говоря, я не мог отделаться от подозрения, что полковник хочет таким способом немного скрасить скуку или же найти оправдание своему позднему пребыванию здесь. И все же, как и все прочие, вслушивался в голос незнакомого мужчины. В нем не ощущалось ни малейшего признака хмеля, разве что преувеличенная забота о безопасности жены и словно бы какое-то чувство вины.

— Поженились мы четыре года назад, и в результате гармоничного брака два года назад у нас родился сын.

Что он паясничает, почему не может простыми словами сказать, что любит жену и счастлив с нею? Но таково уж наше время: боясь впасть в сентиментальность, люди скрывают свою сердечность за напускной иронией, а самые прекрасные слова загнали в подполье.

— Своей квартиры у нас еще нет, так что зимой живем на даче родителей жены, словно лебеди с подрезанными крыльями. Кстати, и фамилия моя соответствует: Гулбис — лебедь. Марис Гулбис, жену зовут Лигитой, она на год старше меня, ей, значит, неполных двадцать семь, работает звукооператором в радиокомитете, — продолжал он. — Раньше, когда она возвращалась с вечерней смены последней электричкой, я встречал ее на станции, а на этот раз не смог: сынишка захворал, и я побоялся оставить его одного. У меня и сейчас земля горит под ногами, потому что звоню по единственному автомату в поселке.

— Вы не допускаете, что она задержалась на работе? — спросил полковник.

— Я звонил в радиокомитет. Вахтер видел, как она уходила вместе с двумя сослуживцами.

— А им вы позвонили?

— У меня больше нет двушек. Будить соседей неудобно, все уже спят.

— Ясно, а в милицию позвонили потому, что ее вызвать можно и без монетки, — заключил Дрейманис; недаром он был опытным криминалистом, — Договоримся так, товарищ Гулбис: сейчас бегите домой, и если жена вернулась, сообщите нам минут через десять. Успеете? С ее коллегами, если понадобится, я свяжусь сам. Да, на всякий случай — ваш адрес.

— Поселок науки и техники, восьмая линия, дом три. И еще раз — простите за беспокойство.

— Вы случайно не в сфере обслуживания работаете?

— Нет. Заместителем начальника цеха.

— Вот почему вы такой вежливый, — протянул полковник. — Ну, доброй ночи.

Первый радиокомитетчик, которого разбудил звонком Силинь, был сердит и неразговорчив. С женой Гулбиса они дошли вместе только до ближайшего угла. Может быть, больше сможет рассказать Рич Стипран, он обычно ездит тем же поездом, у него там на даче вроде бы даже телефон есть. Нет, номера он не знает — позвоните в милицию, там скажут… Последние слова показывали, что человек действительно еще не проснулся по-настоящему.

Милиция приняла добрый совет к сведению, и уже через несколько минут Силинь расспрашивал диктора Стипрана, чей всем знакомый голос придавал каждому его слову характер официального сообщения.

Да, конечно, ради бога, пожалуйста. О Лигите Гулбис — только самое лучшее. То же и об ее муже, урожденном Алкас, он принял фамилию жены, чтобы избавиться от нежелательного созвучия «алкаш»; да, он как бы друг их дома; последний раз — этак с час назад, когда она сошла на своей станции, а сам он поехал дальше; нет, проводить ее не пришло в голову — как бы он тогда попал домой, поезд-то последний! Думал, что ее встретит Марис; правильно, ее беспокоило здоровье сына, с собой она везла купленные в буфете лимоны, первая клубника еще дороговата даже в день получки; да, пожалуйста, он еще самое малое час не будет ложиться, охотно раскочегарит свой «запорожец» и выедет навстречу; нет, никаких вещичек Лигиты, по каким собака могла бы взять след, у него, к сожалению, нет; ясно, что мужа без надобности лучше не беспокоить; ладно, договорились!

Прошло десять минут, пятнадцать — Марис Гулбис не звонил. Согласно договоренности, это должно было означать, что жена его не вернулась.

Но кто же не знает, что лишь плохие вести летят быстро — в мудростях, истертых до того, что они превратились в поговорки, обычно кроется истина. Я тоже никогда не торопился делиться хорошими новостями, зато всегда спешил позвать на помощь, едва только начинал жать башмак. Хотелось верить, что Гулбис благополучно встретился со своей Лигитой и в эту минуту устраивает семейный скандальчик местного значения — испытанное средство для гашения стресса.

Когда, наконец, раздался звонок внешнего телефона, полковник великодушно позволил Кате взять трубку; он был уверен, что тревоге объявят отбой.

На сей раз Марис Гулбис не просил извинения.

— Полковник еще там? Скажите ему, что о Лигите до сих пор никаких известий. Я больше не знаю, что делать.

— Ждите, — сказал Дрейманис. — Через полчаса будем у вас.

— Врача и проводника с собакой! — распорядился Козлов. — Оса, захвати корреспондента, что ему здесь болтаться без толку…

— И капитана Ратынь, — прибавил полковник.

— Вы действительно думаете?..

— Что оперативная группа без женщины — все равно что машина без запасного колеса. Никогда нельзя поручиться, что не понадобится. — Широко зевнув, он поднялся. — По дороге подбросите меня домой.

Доктор Розенберг словно сошел с иллюстраций к собранию сочинений Диккенса. Именно таким представлял я мистера Пиквика: кругленьким коротышкой с прозрачно-голубыми детскими глазами навыкате, говорливым и деятельным. Держа на руках и укачивая, словно любимого внука, свою медицинскую сумку, он сидел на заднем сиденье машины и что-то увлеченно рассказывал Байбе Ратынь. Старшина Карлис со своей черной овчаркой устроился впереди. По его облику никто не сказал бы, что предки его были безземельными крестьянами из Видземе, много поколений тому назад пустившимися искать счастья на просторах Российской империи. Во внешности Карлиса преобладали черты, унаследованные от матери-башкирки. И все же в нем вдруг заговорил так называемый голос крови: отслужив в пограничном отряде где-то между Павилостой и Мазирбе, Карл Карлович Лапин решил вернуть свою фамилию к изначальному «Лапинь» и обосноваться в Латвии, где для него открылась возможность сохранить верность единственной своей привязанности — собакам. С ними он разговаривал на своем родном башкирском языке, а не на той ужасной смеси латышского с русским, которая, хотя и вызывала у девушек здоровый смех, все же не приводила к желаемым результатам.

На этот раз Андж не тормозил у каждого перекрестка. Включив сирену, пролетал их с восьмидесятикилометровой скоростью, не уделяя внимания светофорам. И это, как знал любой работник милиции, служило плохим признаком: если уж Андж спешит, значит, дело серьезное. Наверное, по той же причине и Оса молчал и даже не отвечал на мои вопросы.

На третьем участке восьмой линии светились два окна: на кухне и в гостиной. В похожем на беседку домике умещалась еще тесная спаленка. Ясно, что для двух семей здесь места не было. Зато сад был большим и выглядел хорошо ухоженным.

— Добрый вечер, — произнес знакомый голос. — Я Ричард Стипран.

Когда он появился в светлом прямоугольнике, я понял, почему этот известный диктор не работает на телевидении. Он был до ужаса тощим, лысая голова его с выпяченной нижней челюстью походила на безвкусную гипсовую пепельницу-череп, какими предприимчивые кустари в последнее время наводнили рижские рынки; к тому же известно, что лысина от века считалась недостатком, отнюдь не украшающим настоящего мужчину.

— Я еще не заходил. Одному неохота.

У меня тоже возникло неизъяснимое предчувствие беды, еще более подкреплявшееся трогательной картиной, какую можно было наблюдать через окно: в кроватке, подняв над головой кулачки, спал раскрасневшийся ребенок, у изголовья сидел тоже красный от волнения отец, раскрытой книгой отгонявший мух.

— По возможности обойдемся без преждевременного сочувствия, наигранной душевности. Если стряслась беда, то чем позже он о ней узнает, тем лучше, — предупредил Силинь.

— Может быть, лучше пока вообще не тревожить? — предположил Стипран, с сомнением оглядев нашу многочисленную группу.

— А как вы ее в темноте отыщете? По флюидам, что ли? — резким шепотом ответил Силинь. — Сделаем так: все остаются здесь, я войду к нему, а вы, товарищ диктор, захватите в прихожей какую-нибудь вещичку Лигиты, лучше всего домашнюю туфлю. Ясно?

Они вернулись почти сразу, и я мог бы поручиться, что Силинь и на этот раз прервал бесплодные разговоры своим неопровержимым аргументом: нельзя терять время.