Уральская Гиперборея

Между прочим, память о Кекропе как древнем пеласгийском вожде и жреце, быть может, даже сохранилась в снятом виде в современном русском языке (и языках других народов России), правда, не в основном словарном запасе, а во вспомогательном. Общеизвестно, что в древности объектами поклонения нередко становились выдающиеся (своими размерами или конфигурацией) камни, а также сооружения из таких камней. Они могли быть искусственными — менгиры, дольмены, кромлехи, гурии, сейды, обо, разного рода выкладки, лабиринты (вавилоны), стенки, пирамидки и т. п. Но могли быть естественными — валуны, останцы, одинцы, кекуры. Последнее название — кекур (так именуется отдельно стоящий столбовидный камень на вершинах гор, рогообразная скала на побережье и даже арктический ледяной торос{27}) — вполне созвучно с именем Кекроп.

О слитности и нераздельности трех миров — змеиного, человеческого и божественного свидетельствуют и другие факты древнейшей античной истории. Например, один из главных своих эпитетов — Пифейский — солнцебог Аполлон принял после победы над исполинским змеем Пифоном, который обитал в глубокой земной расщелине. Пифон — не «простой» змей, он — сын Геи, Матери-Земли. Рядом с глубокой подземной пещерой, где он обитал, испокон веков находилось святилище и под воздействием наркосодержащих испарений совершались пророчества жрицами-пифиями, поименованными так, как нетрудно догадаться, в честь змея Пифона. После умерщвления дракона Аполлоном святилище сохранилось и пифии продолжали свою прорицательскую деятельность, — но уже в храме, посвященном богу Аполлону, где находился Дельфийский оракул. Сами пифии по-прежнему были глубоко под землей, восседая на треножники, освещенные факелами и окутанные ядовитыми испарениями, а вокруг них по полу ползало множество громадных змей.

* * *

Роберт Грейвс проследил еще одну общеизвестную закономерность: Великая Богиня-Мать, как правило, является не одним только детородным и жизнетворным началом, но одновременно выполняет также функции богини смерти. Это обусловлено общими представлениями о жизни и смерти растений, и в частности зерна, когда брошенное или посаженное в землю семя, для того чтобы дать росток (а в конечном счете и плод), должно умереть.

Здесь уместно еще раз обратиться к уральским реалиям. В бажовских сказах смерть постоянно сопутствует Хозяйке Медной горы, оставаясь как бы на заднем плане. Тем не менее кого-то настигает неотвратимое возмездие, кто-то остается на волоске от гибели. Причина в любом случае одна — вмешательство самой Хозяйки или связанных с нею сакральных сил. И в любом случае это — всего лишь частный случай главной функции Хозяйки Уральских гор (как трансформированного коррелята матриархальной Великой Богини) — всегда и во всем оставаться вершительницей человеческих судеб. Следовательно, Хозяйка Медной горы вполне вписывается и в этот смертоносный ряд.

Правда, в русском и славянском фольклоре богиня смерти известна под другим именем — Мары, или Морены (Марены, Мараны, а в ряде областей — Марины) и под видом множества злокозненных духов, порожденных ночью под общим именем «мары» (или «моры» — один из них всем известная русская кикимора). В этом своем обличье она также обнаруживает множество точек соприкосновения с общемировой традицией. В первобытном мировоззрении понятия смерти и мрака (ночи) практически были идентичны. Это отразилось в древнерусских однокоренных словах: «мор» («смерть») и «морок» («мрак», «ночь»). Слово «морока», имеющее в наше время лишь один смысл — «затяжное, хлопотное дело, канитель», еще в прошлом веке сохраняло первозданное значение «мрак» (см.: Словарь Владимира Даля). В подобном же обличье соответствующая лексическая основа предстает и в других языках индоевропейской группы. Но санскритское слово mara — «смерть», а также «убивающий», «уничтожающий» в конечном счете восходит к общеиндоевропейской и доиндоевропейской корневой основе mr, входящей в наименование священной вселенской горы Меру. Интересно, что в мундо-дравидской мифологии, то есть у автохтонного населения Индостана, еще до вторжения туда индоарийских племен существовал культ кровавой и смертоносной богини с похожим именем — Мараи, которой приносились человеческие жертвы (в основном — дети). Культ этот дожил до XX века.

Славянская Морена играла исключительно важную роль в русском языческом мировоззрении и сложившихся на его основе ритуалах и празднествах. Это связано с вселенским обличьем смерти (как ее понимали наши предки). Смерть отдельного человека — странное, но в общем-то частное дело. Гораздо значительней смертное начало в Природе: смерть света, Солнца, дня и наступление ночи; смерть животворных времен года — весны, лета, осени — и наступление зимы. Морена как раз и олицетворяла такое всеобщее умирание в природе. Но она не могла выступать в роли неотвратимой судьбины, ибо на смену ночи всегда приходит новый день, всегда всходило Солнце, а после холодной зимы опять наступает весна. Морена — воплощение смерти, сама такой смерти избегнуть не могла.

Считалось также, что смерть Смерти (Морены) можно было ускорить с помощью огня и света и в конечном счете победить. Люди всегда старались участвовать в этой космической битве жизни и смерти, света и тьмы, добра и зла. Древние магические обряды, сопровождавшие народные праздники, — лучшее тому свидетельство. Один из самых древних, красочных и сохранившийся в основных чертах доныне праздник Ивана Купалы еще сравнительно недавно сопровождался изготовлением соломенного наряженного чучела, которое так и нарекалось — Морена. Морена сжигалась в священных купальских кострах, через которые обязаны были перескочить все участники купальского праздника. Чем выше прыжок (чем ближе к небесно-космическим высотам), тем действеннее сила огня, передаваемая человеку и оберегающая его от смерти, болезни, нечистой силы и прочих напастей. В ряде областей Морена заменялась деревом Марины, вокруг которого совершались купальские обряды. То, что пугающее и не для всех знакомое имя Морены переиначивалось на более знакомую Марину, в порядке вещей. Но при этом Марина не утрачивала своей злокозненной и смертоносной сущности, о чем, кстати, свидетельствует былина о Добрыне Никитиче и злой девке Маринке (ранее бывшей, скорее всего, Мореною).

С Мореною-смертью, с Мореною-мороком (ночью) связаны и светлые солнечные праздники встречи Весны. Здесь ненавистнице жизни также уготавливается сжигание. В весенних календарных обрядах Морена выступает еще в одном своем смертоносном обличье — в виде зимы, мороза. Древнерусская форма слова «мороз» — «мразъ», от него более широкое понятие — «мразь» — не только в смысле «мерзости» — слово того же корня, но и в смысле природно-погодной характеристики (ср. «изморозь», «моросить»). Сжигание Морены в виде соломенного чучела происходило и на Масленицу. Древние языческие корни этого буйного и веселого праздника не только в огненном действе, но и в массовом поедании блинов, символизировавших Солнце: тем самым каждый человек как бы приобщает себя к космическо-солярной природе, часть которой он просто-таки физическим образом растворял в себе.

Еще сравнительно недавно в русских деревнях практиковался архаичный обряд отпугивания Смерти-Мораны, неоднократно описанный этнографами. В урочную ночь старые и молодые женщины, вооруженные метлами, кочергами, ухватами и прочей утварью, гонялись по огородам за невидимым призраком и выкрикивали проклятия в адрес Мораны. Обряд этот связан с поминовением умерших родственников на Радуницкой неделе, которая начинается, как известно, с воскресного дня, именуемого Красной горкой и открывающего начало весенних поминок и одновременно — предстрадных свадеб. Необычное название — Красная горка — не правда ли? Откуда такое? Да все оттуда же — из далекой полярной прародины. Красная горка — ритуально-обрядовый символ{28} красной горы Меру — олицетворения торжества Жизни над Смертью и вечного круговорота умирания и воскрешения. Исконно русское слово «мор» («смерть») по корневой основе полностью совпадает с латинским mors, mortis и с древнегреческим «морос», также означающим «смерть» (и, кроме того, «часть», «жребий», «судьбу»). Ну а слово, которым эллины называли смерть, по вокализации своей абсолютно идентично русскому слову «мороз» (в живой речи произносится с глухим «с» на конце).

В буддийской мифологии чрезвычайно популярен Мара — божество, персонифицирующее зло и всё, что приводит к смерти живые существа. У Мары древнейшая (добуддийская) родословная. Но после рождения Будды злокозненный демон превратился в главного антагониста и искусителя царевича Гаутамы, которого безуспешно пытался победить с помощью несметного воинства темных сил, олицетворяющих ад. В тибетском языке (древнем и современном) есть слово morana. Нетрудно догадаться, что оно означает: то же самое, что и в русском языке — Морана (Морена) = «смерть». (Кстати, и в санскрите имеется точно такое же слово — marana, также означающее «смерть»). Разумеется, ни о каком прямом заимствовании (русского слова из тибетского языка или наоборот) не может быть и речи. Здесь «заимствование» иного рода — заимствование слова с одним и тем же звучанием и одним и тем же смыслом из общего языкового источника — праязыка.

Несомненный интерес представляет наличие корневой основы mr и в имени римского бога Меркурий. Между прочим, по-кельтски Меркурий звался Мирддин, который в более поздней вокализации превратился в Мерлина — знаменитого героя-волшебника средневекового цикла сказаний о короле Артуре и рыцарях Круглого Стола. Здесь же действует волшебница Моргана — трансформированный и беллетризированный образ древнекельтской богини Мориган. Имя покровителя торговли — римско-италийского бога Меркурия также уходит в глубокую индоевропейскую древность, хотя, в конечном счете, образовано от соответствующих латинских слов: merx — «товар», mercare — «торговать», mercator — «купец» и т. п. Однако не менее вероятно и предположение, что все эти слова и имена, в свою очередь, замыкаются на некоторую более архаичную первооснову — mr, восходящую, как нетрудно догадаться, к названию горы Меру. В этом случае в имени римского Меркурия отчетливо проступает главный и наиболее архаичный смысл древнего божества, выраженный в русском слове «мера». Меркурий-Гермес, действительно, в первую очередь бог жребия-судьбы, то есть меры. И в данном смысле ему полностью соответствует русский Чур.

Имеется еще один, достаточно неожиданный поворот в развитии протолексемы mr, который обнаруживается в хорошо знакомом слове «пирамида». Общеизвестно, что в русский язык слово «пирамида» попало из греческого, а эллины заимствовали его непосредственно от египтян. По-гречески оно звучит piramis (буква d появляется в косвенных падежах). Но в египетском языке слово «пирамида» с учетом отсутствия гласных в иероглифическом письме оказывается mr, то есть тождественно и доиндоевропейскому названию священной горы Меру и, соответственно, — смыслоемкому русскому понятию Мир.

Но что самое удивительное: в русском языке также сохранилось древнейшее доиндоевропейское название пирамиды — мар. Так испокон веков (см. Словарь Даля) зовется на Руси безрастворная кладка из камней (высотой примерно 2 метра: чаще — ниже, реже — выше). Однако задолго до Владимира Даля в древнерусских письменных источниках слово «маръ» использовалось как синоним «кургана» и явно было сопряжено с богиней смерти Марой, так как означало «могильный холм». В разных частях Европейской России и сегодня разбросаны селения под названием Мары (например, в Рязанской и Нижегородской областях). Данный топоним свидетельствует, что некогда здесь в качестве главной достопримечательности и наиболее заметного ориентира действительно существовали курганы. Рукотворные мары (по-другому — гурии) до сих пор распространены на Русском Севере. На высоких берегах они выполняют функции «темных маяков», в иных местах (и в частности на горах) — путевых ориентиров.

Мr — таинственное созвучие, пронизавшее века и тысячелетия! В египетском иероглифическом оригинале к корневой основе mr добавлена еще приставка ра. Но в итоге получается pamir — Памир. Таким образом, вселенская гора Меру, олицетворяющая прародину всех мировых цивилизаций, получила свое рукотворное воплощение в тысячах моделирующих ее пирамид Старого и Нового Света. В культурах Ближнего Востока, Египта, ацтеков и майя, других доколумбовых цивилизаций Америки они представлены в классической своей форме — в виде искусственных каменных сооружений. Что же касается других индоевропейских и неиндоевропейских этносов и культур, то здесь символ горы Меру нашел свое законченное воплощение в насыпных пирамидах — курганах, разбросанных повсюду на необъятных просторах Евразийского материка от Тихого до Атлантического океана и сочетавших в себе погребальные и ритуальные функции. Между прочим, в Приазовье обнаружены курганы с пропорциями, в точности соответствующими некоторым египетским пирамидам. А недавно шесть огромных пирамид несомненно искусственноного происхождения (высотой 45 метров и длиной нижней стороны — 75 метров) были обнаружены с помощью современных геолокаторов на глубине нескольких метров под землей в районе Севастополя.

Любопытна судьба архаичной общеязыковой корневой основы mr в саамском языке (при этом следует иметь в виду, что разные лапландские говоры сильно разнятся). По-саамски «море» звучит почти так же, как во многих индоевропейских языках (сам саамский язык относится к одной из ветвей финно-угорских языков) — миерр, миар. Название Севера по-саамски в точности совпадает с именем полярной горы Меру — Мер, Мерр. Данные понятия после различных фонетических трансформаций наложили отпечаток на чисто саамское слово mora — «морж», откуда оно, как считают многие этимологи, напрямую перешло в русский язык — с тем же смыслом и звучанием, а также повлияло на появление этого воистину интернационального слова в других языках, например на французское и английское morse — «морж».

Память о Вселенской полярной горе навечно запечатлена в языках и обычаях других народов России. Из древнерусских летописей хорошо известно название верхневолжского народа меря. Одно время казалось, что этот народ вообще исчез с лица земли под воздействием бурных событий отечественной истории. Потом догадались: загадочные меря — это современные марийцы, или мари, как они сами себя называют (откуда и название республики — Марий-Эл). Но в данном случае важно другое: самоназвание народа — особенно в прежней вокализации — восходит к имени все той же горы Меру.

В другом конце земли (в Африке, на территории нынешнего Судана) и совсем в другие времена существовал загадочный и ныне полностью разрушенный город Мероэ — столица древнего государства Куш (Мероитского царства), где по традиции всегда властвовала женщина. Конечно, можно утверждать и правдоподобно доказывать всё, что угодно, но лично я нисколько не сомневаюсь: в данном топониме также нашло свое отражение название горы Меру. Ибо все народы земли, их языки и культуры — наследники древней полярной цивилизации. Нельзя также не обратить внимания на созвучность и совпадение корневых основ в наименовании двух священных гор — полярной Меру и Мории, той самой, где когда-то Авраам устроил жертвенник, а Соломон впоследствии воздвиг иерусалимский храм, дважды разрушенный, и где ныне высится одна из главнейших святынь ислама — мечеть Омара.

В русском языке, помимо уже неоднократно помянутых многозначных понятий «мир» и «мера», восходящих к своей смысловой праматери — горе Меру, есть немало и других слов, содержащих корень mr. Прежде всего это лексическое гнездо, связанное со словом «море». В различных языках корневая основа mrсоединена с разными гласными звуками. Так, латинская вокабула mare («море») несомненно взаимосвязана с многозначной лексемой mar в санскрите. А немецкое Meer — «море» по своей вокализации практически совпадает с названием самой горы Меру. В русском фольклоре «морской аспект» общеиндоевропейского и доарийского мировоззрения закодирован в заговорах про Море-Окиян. «Морской смысл» обнаруживается и в архаичной русской сказке о Марье Моревне. В образе последней просматривается сразу несколько пластов. Наиболее древний из них связан с морским происхождением прекрасной сказочной королевны. Кто она была в прошлом? Русская нереида? Царица морская? Или богиня вод, наподобие великой Ильматар — карело-финской Матери воды и Праматери всех людей, или Сарасвати — супруги первобога Брахмы? Вместе с тем в отчестве русской Тефиды (так звали жену Океана и мать Океанид) да и в имени тоже (христианизированное Марья — всего лишь дань позднейшему времени) слышится пугающее и грозное Морена — богиня смерти. О том же свидетельствуют и некоторые детали русской сказки. Марья Моревна — воительница и воевода, победительница самого Кощея Бессмертного: всесильный Кощей, как куль, висит у Царь-девицы в чулане, на двенадцати цепях прикованный. Но и без Кощея над вещей Марьей-Мореной веет ореол смерти. Это первое и чуть ли не главное, с чем сталкивается Иван-царевич, когда только еще слышит имя своей суженой:

«…Лежит в поле рать-сила побитая. Спрашивает Иван-царевич: “Коли есть тут жив человек — отзовися! Кто побил это войско великое?” Отозвался ему жив человек: “Всё это войско великое побила Марья Моревна, прекрасная королевна”».{29}

Отсюда есть все основания провести аналогию между сказочной Марьей Моревной и былинной Маринкой — неверной супружницей (невестой) богатыря Добрыни Никитича. Обе — одни и те же лица, но только разделенные между собой тысячелетиями и разграничены разными социокультурными формациями. Марья Моревна — типичная выразительница идеологии матриархата, Маринка действует уже в условиях пришедшего ему на смену патриархата, сохраняя, однако, многие черты предыдущей эпохи. Она уже не в силах полностью победить Добрыню, напротив, сама терпит позорное поражение и несет заслуженную кару.

В былинах, записанных на Печоре, за ней даже закрепилась кликуха — Маринка Люта Гроза. Впрочем, в отношении нее народ не пожалел и черной краски, и крепких эпитетов. Из-за некоторых скользких моментов в развитии сюжета и множества нецензурных выражений былина эта в деталях мало знакома современному читателю, хотя в прошлом соперничала с самыми популярными древнерусскими сказаниями (ниже приводятся фрагменты из варианта, еще в XVIII веке записанного Киршею Даниловым). В ней нетрудно обнаружить самые глубокие пласты народного языческого мировоззрения. Маринка — славянская ведьма в подлинном смысле этого слова: молодая, красивая, коварная, наделенная злыми чарами, способная приворожить кого угодно и превратить жертву во что угодно. За невольно нанесенную обиду Добрыню вместе с его девятью друзьями (или же неудачливых претендентов на жестокое сердце колдуньи) обратила она в гнедых (вариант — поганых) туров (в ряде случаев общее число заколдованных туров доходит до сорока):

<…> Маринка была волшебниця,{30} А брала она с собой книгу волшебную А брала она с собой да складной ножичёк, А спускалась она скоро да с крута крылця, У Добрыни-то ’читала девети{31} следов, И как ’сякой след ножом она перечертила — Обернула она Добрыню туром поганым. <…>{32}

Правда, не так просто удается Маринке творить свое грязное дело. На ее пути встает магическая заступница Добрыни, его крестная мать (в ряде версий — родная тетка), добрая волховница Анна Ивановна. Несмотря на христианское обличье, она, в отличие от Маринки, владеет белой магией и обращает свое языческое искусство против злых чар:

А и молода Анна Ивановна выпила чару зелена вина, а Марину она по щеке ударила, сшибла она с резвых ног, а и топчет ее по белым грудям…»{33}

Такое языческое состязание двух колдуний особенно не удивляет. Магия и сакральность — неотъемлемая сторона древнего мировоззрения всех без исключения народов на протяжении длительной истории их развития.

Хозяйка Медной горы — Золотая Баба?

Чем дальше от Урала и Алтая, тем более обобщенным становится образ Хозяйки гор. Стираются не только ее женские, но и человеческие черты. Сказанное прекрасно видно на примере китайской богини — Хозяйке гор Сиванму (пишется также Си-ван-му). Ее главное сокровище — напиток бессмертия, который пытались заполучить многие мифические герои и исторические императоры Китая. Хозяйка обитает на далеком западе (по отношению к Китаю, разумеется) и имеет звероподобный вид. В древнем китайском компендиуме «Каталог гор и морей» утверждается:

«Еще в трехстах пятидесяти ли к западу находится Нефритовая гора. Это место, где живет Бабка(Хозяйка) запада (Сиванму). Бабка запада похожа на человека, но с хвостом барса, клыками, как у тигра, любит свистеть; на всклокоченных волосах надеты украшения. Она управляет небесными эпидемиями и пятью наказаниями. (Там) водится животное, похожее на собаку, но пятнистое, подобно леопарду. У него рога, как у быка. Оно называется цзяо. Лает, как собака. Где его увидят, в том царстве получат большой урожай. (Там) водится птица, похожая на фазана, но красная. Называется си-нъюй. Она питается рыбой. Ее голос похож на ли. В том царстве, где ее увидят, быть большому наводнению».{34}

Сохранилось древнее изображение Сиванму в окружении подвластных ей животных (среди них — дракон). Хотя на ксилографии у богини человеческий вид, специалисты по китайской мифологии расходятся во мнении: кто же здесь конкретно изображен — мужчина или женщина? В древних источниках можно найти указания и на мужскую ипостась Сиванму. Однако впоследствии в народном представлении она превратилась в совершенную красавицу, обитавшую в различных горных областях и именовавшуюся Горным духом, к коему обращались молитвы и которому посвящались стихи:

В далеких горах Востока Живет прекрасная дева, Одетая в листья смоковниц, С поясом из повилики. Очи ее лукавы, Прелестна ее улыбка, Ласково ее сердце, И красота чудесна. <…>{35}

С Сиванму связан еще один интересный для настоящего исследования цикл древних мифов, посвященных великому стрелку И. Изгнанный богами с неба за то, что, спасая землю от нестерпимого жара, расстрелял из лука девять из десяти сиявших тогда в небесах солнц, — богоборец И отправился в далекую Западную страну к Хозяйке тамошних гор Сиванму, дабы выпросить у нее эликсир бессмертия. Это ему удалось. Однако его жена — небесная фея Чан-э — коварно решила одна воспользоваться чудесным снадобьем и выпила все содержимое заветного сосуда. За это боги наказали ее: превратили в безобразную трехлапую жабу-чань, которая и вознеслась на луну, где Чан-э и стала богиней ночного светила. Эти мифологические перипетии живо напомнят российскому читателю популярную сказку о Царевне-лягушке.

В повседневном обиходе китайская Хозяйка гор Сиванму нередко звалась просто Бабка. Хозяйка Медной горы в ряде случаев называет себя каменной бабой. Исключительно интересное признание! Само собой напрашивается предположение: а не воздвигались ли в честь Хозяйки и реальные каменные бабы, разбросанные на необъятных просторах всей лесостепной Евразии (один такой каменный истукан до середины XIX века находился в подмосковном Кунцеве — ныне городском районе Москвы)? А почему бы и нет? С одной стороны, распространенная среди археологов версия, что бабы водружались на месте смерти или захоронения матерей, жен, дочерей, любимых наложниц варварской либо кочевой знати, — слабо подкреплена материально. С другой стороны — имеется немало доказанных фактов: каменные бабы использовались как объекты культового поклонения, и им приносились жертвы (в частности, на Алтае).

Из истории хорошо известна еще одна Баба — Золотая. Чуть ли не до XVIII века для иноземной Европы и всего остального мира таинственная Золотая Баба выступала своеобразным таинственным символом России. Ее упоминали кстати и некстати, при каждом удобном случае изображали на картах, хотя мало кто мог сообщить что-либо вразумительное. Предполагалось также, что ее происхождение восходит к общемировому культу Великой Богини. Имеются глухие намеки, что двое детей, изображенных иногда возле нее, — это Артемида и Аполлон, и, следовательно, сама богиня — их мать, титанида Лето: по наиболее архаичным и точным сведениям, она зачала от громовержца Зевса и родила детей в Гиперборее (отчего божественные брат и сестра получили эпитеты Гиперборейских).

Ко времени начала покорения и колонизации Урала и Сибири Гиперборея давно уже канула в Лету, ее культура трансформировалась в мифологические представления, обычаи и верования новых и совершенно иных по антропологическому типу и языку народов. Им-то как бы по наследству и досталось древнее изваяние, а также его дубликаты разной величины, быстро приспособленные к культу северных аборигенов в качестве языческого идола. Поэтому вполне правдоподобно предположить, что у коми-зырян была своя «Злата Баба», у самоедов своя, у вогулов и остяков своя, у прочих народов Севера — тоже. Судя по находке в Кольском Заполярье, здесь поклонялись такому же древнему божеству, как и в других регионах. В любом случае изваяние, покрытое золотом, считалось величайшей реликвией и теми, кто им обладал, и теми, кто за ним охотился.

Поначалу, однако, пришлось вступить с ним в непримиримую борьбу, ибо оказалась Злата Баба кумиром, противным христианскому учению. На Северном Урале, во владениях пермяков первым с ней столкнулся еще в эпоху Дмитрия Донского святой Стефан — первый епископ Пермский (ок. 1345–1396), крестивший народ коми и одновременно истово выступавший против идолопоклонства. Пермяцкая Златая Баба была по возрасту старуха, а два младенца рядом считались ее внуками. В честь Златой Бабы устраивались богатые жертвоприношения, закалывались лучшие олени и другие животные, чье мясо тотчас же зажаривалось и поедалось жрецами и всем народом. В чашу, стоявшую рядом, складывались дорогие пожертвования — преимущественно золото и серебро. После крещения пермяков их святыня исчезла. Надо полагать, кумир был надежно спрятан от посторонних глаз, и ему по-прежнему продолжали воздавать подобающие почести.

В 1517 и 1526 годах, в царствование Василия III, отца Ивана Грозного, Россию дважды посетил Сигизмунд Герберштейн (по национальности он был словенцем) — посол императора Священной Римской империи, находившейся в то время под властью Габсбургского дома. Через 23 года после последнего путешествия в Вене на латинском языке был издан объемистый труд посла под названием «Записки о Московии». Здесь как о само собой разумеющемся сообщались детальные подробности о местонахождении загадочного кумира:

«Золотая Баба, т. е. Золотая Старуха, — это идол, стоящий при устье Оби в области Обдора, на том берегу. По берегам Оби и по соседним рекам расположено повсюду много крепостей, правители которых, как говорят, подчинены Государю московскому. Рассказывают, а выражаясь вернее, баснословят, будто идол Золотой Старухи — это статуя в виде старухи, держащей на коленях сына, и там уже снова виден еще ребенок, про которого говорят, что это ее внук. Более того, будто бы она поставила там некие инструменты, издающие постоянный звук вроде труб. Если это и так, то я полагаю, что это происходит от сильно и постоянно дующего на эти инструменты ветра».{36}

Последнее замечание относительно разного рода упорядоченных звуков превратилось впоследствии в одну из основных наводок при попытках отыскать Золотую Бабу. Каждый из искателей удачи не только напряженно всматривался в безмолвную даль или густую чащобу, но и вслушивался, пытаясь уловить — кто гармоничную мелодию, а кто — грозные сигналы труб. Тем более что сообщения о музыке и пении, доносящихся из-под земли, поступали (и записывались) неоднократно из разных районов Евразийского Севера, включая Новую Землю.

С началом русской колонизации Сибири Золотая Баба превратилась в навязчивый фантом, своего рода сибирский символ нечаянного богатства (наподобие «золотого человека» из Эльдорадо испанских конкистадоров). Искали его и сподвижники Ермака. Атаман Богдан Брязга (как о том сообщает Ремезовская летопись), посланный на усмирение остяков, видел ее собственными глазами при штурме Самарского острога, расположенного при впадении Иртыша в Обь: «И оттоль поидоша на Обь и виде много пустово места и жилья мало, и присташа на Белогорье; ту бо у них мольбище большее богыне древней: нага с сыном на стуле седящая; приемлюще дары от своих, и дающе ей статки во всяком промысле, а еже кто по обету не даст, мучит и томит, а хто пренесет жалеючи к ней, тот пере нею пад умрет, имяше бо жрение и съезд великии. Егда же вниде им в слух приезд Богдана, велела спрятатися и всем бежати, и многое собрание кумирское спряташа и до сего дни».

Эта «богыня древняя — нага с сыном (или сыновьями. — В.Д.) на стуле седяща» рефреном проходит и через все последующие сказания и сведения о Золотой Бабе. Григорий Новицкий, истовый православный миссионер Петровской эпохи, коего особо смущала неприкрытая женская нагота, активно искал проклятую золотую статую на Обском Севере с единственной целью — уничтожить древнего кумира, дабы никогда более не поклонялись ему язычники-ханты. Это стоило жизни христианскому проповеднику: при невыясненных обстоятельствах он погиб в стычке с непокорными идолопоклонниками, оставив незавершенные записки под названием «Краткое описание о народе остяцком».

То, что остяки (ханты) и вогулы (манси) сохраняют, успешно прячут и продолжают поклоняться Золотой Бабе было прекрасно известно во все последующие времена (жива эта легенда и по сей день). Вдумчивый исследователь северных земель и народов, самобытный сибирский писатель Константин Дмитриевич Носилов (1858–1923) в начале XX века выведал у слепого старика мансийца достаточно свежие сведения о Золотой Бабе. Еще в пору молодости и будучи зрячим, тот видел ее в глухих, недоступных местах — правда, не оригинал, а серебряную копию. Сама же Золотая Баба была тоже цела и невредима, но схоронена так, что ни одному чужаку ни в жисть ее не сыскать. «Богыня», по-прежнему нагая, сидела на собольей подстилке. «Голая баба — и только, — по-простецки характеризовал ее очевидец. — Всё сделано, как быть бабе…»

Вообще же существует стойкое мнение, что Золотая Баба при появлении чужаков (под коими разумеются прежде всего русские колонисты) либо исчезает (как это произошло с Ермаковым атаманом Брязгой), либо — по другим вариантам — бросается с берега в Обь. Последнее даже нашло отражение в вогульском (мансийском) эпосе «Янгал-Маа», записанном еще до революции от столетнего шамана-сказителя Кутони:

Вы скажите, кто здесь помнит Про Березовскую Рачу (Золотую Бабу. — В.Д.), Что с горы упала в воду И не далась в руки русским. Всё проходит, умирает И родится в новом свете…{37}

В 90х годах XX века рассекреченные архивы КГБ неожиданно подтвердили старинное шаманское пророчество. Оказывается, во времена раскулачивания, когда коллективизация добралась до самых глухих уголков Сибири и Русского Севера, за Золотой Бабой охотились сотрудники НКВД. В 1933 году один из спецотрядов добрался до поселений казымских (северных) хантов. Имелись неопровержимые сведения, добытые на допросах, что где-то здесь, в тайном лесном святилище, шаман прячет Золотую Бабу. Однако при появлении чекистов в заповедном урочище вооруженные охотники оказали неожиданное сопротивление. Завязался неравный бой. Все ханты, защищавшие древнюю реликвию, были перебиты. О судьбе самой Золотой Бабы документов не сохранилось, но есть основания предполагать, что чекисты достигли своей цели.

Эти события напомнили о другом факте, также случайно извлеченном из архивов КГБ в то непродолжительное время, когда ознакомление с некоторыми секретными документами было относительно доступно. В донесениях в столицу речь шла о тайном убежище русской старообрядческой общины, обнаруженной после войны в труднодоступных местах Северного Урала. Раскольники жили здесь автономно многие десятки лет, у них было крепкое хозяйство и огромная библиотека рукописных книг, занимавших целую избу. Так вот, это бесценное хранилище русской культуры было дотла сожжено бериевскими подручными…

Публикации о Золотой Бабе — научные и беллетристические — множатся от века к веку. Первый научный компендиум, содержащий изложение всех к тому времени доступных сведений о таинственном изваянии был опубликован еще в 1814 году в основанном Н. М. Карамзиным журнале «Вестник Европы». В наши дни не проходит и года, чтобы в каком-либо центральном или местном издании не появилось статьи о Золотой Бабе. В них, как правило, приводятся однотипные сведения, почерпнутые из прошлого. Но бывают и свежие данные. Так, после одной из публикаций в местной печати мансийский школьник с далекой Конды сообщил, что его отец сравнительно недавно видел заветную статую, известен и примерный маршрут. Газета по горячим следам попыталась организовать небольшую экспедицию и даже пригласила специалиста-археолога, однако из-за абсолютного бездорожья, непроходимых болотных топей и речных завалов (глухие сибирские реки бывают на несколько километров сплошь забиты поваленными деревьями) отряд не смог добраться до указанного места.

Небезынтересны и некоторые новые интерпретации, касающиеся древнего женского божества. Известный мансийский поэт и прозаик Юван Шесталов посвятил поискам Золотой Бабы на Обском Севере повесть «Тайна Сорни-най» («сорни» по-мансийски «золото», «най» — «женщина»); интересующимся нетрудно с ней познакомиться. Наиболее продуктивным представляется рассмотрение феномена Золотой Бабы сквозь призму матриархального мировоззрения, которое доминировало во всем мире на протяжении многих тысячелетий и, вне всякого сомнения, нашло свое отражение (а может быть — и завершение) в культе Северной богини. Корни поклонения Великой Богине-Матери уходят к самым истокам человечества. Свидетельство тому — многочисленные находки ее древних изображений практически на всех континентах Земли, включая, естественно, и Русский Север.

Впечатляющие параллели обнаруживаются и в других мифологиях. Некоторое время тому назад в журнале «Советская археология» прошла научная дискуссия по поводу первичных прообразов некоторых ведийских и авестийских мифологем. В ходе обсуждения историком З. П. Соколовой было высказано конструктивное предположение, что культ Золотой Бабы генетически связан с образом древнеперсидского женского божества Ардви-Суры Анахиты (дословно — Ардви Могучая и Непорочная){38}. Сохранив все основные функции архаичной Великой Матери эпохи матриархата, авестийская Ардви считалась также богиней плодородия и воды. В этом она практически полностью калькирует карело-финскую богиню-прародительницу Ильматар: последняя же, хотя и считается Девой воздуха, но одновременно является и Матерью воды. В Авесте Ардви-Сура объявляется дочерью верховного владыки Ахурамазды. Ей посвящен один из самых знаменитых и возвышенных гимнов:

Она явилась, зрима, Благая Ардви-Сура, Прекрасной юной девой, Могучею и стройной, Высокой и прямой, Блестящей, благородной, В наряде с рукавами, Расшитом золотом. Бобровую накидку Надела Ардви-Сура Из шкур трехсот бобрих, Четырежды родивших (Когда они шерстистей, Когда их гуще мех), Так сделанную, чтобы Смотрящему казалась Она покрытой золотом И полной серебром.{39}

Вдохновенно-поэтический образ авестийской Великой Богини, облаченной в бобровую шубу с золотым отливом, в особенности позволил отождествить ее с урало-сибирской Золотой Бабой. В свою очередь, это служило лишним доказательством установленного факта, что прапредки иранцев (как, впрочем, и других индоевропейцев) мигрировали в места их нынешнего проживания именно с Крайнего Севера. Предпринимались даже вполне обоснованные попытки «привязать» некоторые священные горы, названия которых встречаются в Ригведе и Авесте, к реалиям Северного Урала. Среди древних бронзовых находок в Приуралье встречается изображение божества, возносимого на небо священной птицей, практически полностью совпадающее с образом Ардви-Суры, воссозданным древнеперсидскими мастерами.

Но можно пойти еще дальше. Дело в том, что образ божественной Ардви-Суры многолик и полифункционален. Великая Богиня, дочь Ахурамазды, для древних иранцев персонифицировала не просто водную стихию, еще и великую реку с мощными рукавами и протоками — может быть, ту, по берегам которой когда-то мигрировали арии с Севера на Юг:

Из края в край волнуется Всё море Ворукаша, (Мировое море, предположительно Ледовитый океан. — В.Д.) И волны в середине Вздымаются, когда Свои вливает воды, В него впадает Ардви Всей тысячей протоков И тысячью озер, Любое из которых За сорок дней объехать Успеет только всадник На добром скакуне. Одна протока Ардви Течет на семь каршваров, Стекая равномерно И летом и зимой. И освещает семя Мужей и лоно женщин И дарит молоком.{40}

Какие ассоциации могут тут возникнуть? Ну конечно — какая-то великая северная река — с ее могучими протоками и в окружении несметного количества озер! Например Обь: именно на ее берегах разные народы и в разные времена поклонялись Золотой Бабе, в одной из древнейших своих ипостасей тождественной Ардви-Суре. И не ей одной. Индийский писатель Аниль Джанвиджай, плодотворно разрабатывающий тему полярной прародины ариев и других народов мира, отмечает, что столь почитаемая в Индии благостная богиня счастья и красоты Лакшми — жена Вишну — дословно прозывается Золотой Бабой. Значит и корни ее культа восходят не только к арийским, но и к доарийским временам.

Сходный образ благостной богини известен и в китайской культуре. Это — покровительница семейного очага богиня Гуаньинь; ее каноническое изображение в окружении детей очень напоминает вышеприведенные рисунки Золотой Бабы, сделанные европейскими картографами. Впервые оригинальную гипотезу о возможной связи Золотой Бабы с буддийской богиней Гуаньинь высказал поэт и прозаик Сергей Николаевич Марков в интереснейшей книге «Земной круг», посвященной освоению Севера. Ее культ достаточно сложен и распространен в Китае, Корее и Японии. Не касаясь сложных и запутанных метаморфоз буддийского пантеона, обращаю особое внимание, что даже в каноническом изображении Гуаньинь — любимая богиня китайского народа — очень даже напоминает известные описания Золотой Бабы. Благостная Гуаньинь — покровительница женщин, подательница детей и родовспомогательница. Вместе с тем она защищает всех без исключения людей и без различия их пола от подстерегающих бед и опасностей.

Любопытно, что имя богини-спасительницы переводится как «наблюдающий за звуками»: мужской род женского имени обусловлен тем, что Гуаньинь является женской ипостасью одного из главных бодхисатв буддийского пантеона махаяны — Авалокитешвара. Между прочим, статуэтка этого божества была найдена в районе Чердыни на Северном Урале. Именно это (а также другие, упомянутые выше божественные функции и атрибуты) и позволило Сергею Маркову высказать предположение о буддийском происхождении северного культа Золотой Бабы. Он посчитал, что первоначально статуя богини Гуаньинь была завезена в Сибирь китайскими купцами или паломниками и оставлена там либо в виде дара, либо в качестве уплаты за приобретенные меха. Поскольку образ благостной богини прекрасно совпадал с традиционным мировоззрением сибирских аборигенов, они быстро приспособили золотого истукана к нуждам и потребностям собственного традиционного культа, начисто забыв про буддизм. Гипотеза смелая, но не вполне убедительная. Почему бы не предположить обратное: древний северный (гиперборейский и матриархальный) культ постепенно распространялся к югу и был использован буддизмом.

Предположение о былом родстве некоторых архаичных персонажей индоевропейской и всемирной мифологий — лишнее доказательство общего происхождения (в данном случае — полярного) всех народов Земли, их языков и культур. Но вписывается ли в этот ряд образ уральской Хозяйки Медной горы? Еще как! Она закономерно занимает достойное место, уготованное ей самим ходом исторического развития. Другими словами, уральская Хозяйка гор появилась из общего матриархального гнезда, откуда вышли некогда китайские Сиваму и Гуаньинь, иранская Ардви-Сура и северная Злата Баба.

Гипотезы об идентичности легендарной Золотой Бабы северных народов и уральской Хозяйки Медной горы высказывались и раньше, и в частности, российским историком Виктором Грицковым. Он даже предположил, что на самом деле легендарный истукан был сделан не из золота, а из меди, которая, как известно, при окислении зеленеет. Поэтому и неуловимое языческое изваяние со временем вполне могло покрыться зеленым налетом окисленной меди. Те же, кому доводилось видеть фигуру северного божества, принимали зеленый цвет за малахитовое одеяние — отличительная особенность Хозяйки Медной горы, или Малахитницы.

Есть еще одна версия, помогающая полнее понять формирование представлений о Золотой Бабе. Вполне возможно, что образ ее сложился на основании языческой «технологии» создания идолов и кумиров, когда каменный либо деревянный остов обкладывался тончайшими золотыми пластинами или инкрустировался самоцветами, жемчугом, мамонтовой или моржовой костью и т. п. В таком случае и классические каменные бабы можно рассматривать как сохранившуюся основу для подобных ритуальных акций.

Великий Полоз

Исполинский Змей, прозванный на Урале Великим Полозом — еще один Хозяин земных недр. Он такое же древнее хтоническое существо, как и Хозяйка Медной горы (если только еще не более древнее). Сказания о таких змеях распространены по всему земному шару и известны, начиная с глубокой древности. Некоторые из подобных волшебных пресмыкающихся считаются первопредками и родоначальниками целых народов. Типичный и хорошо проработанный пример — австралийский Змей-Радуга, соединивший в себе представление о жизнетворящей и жизнедарующей стихии и повседневный образ небесной радуги. По поводу данной мифологемы известный этнограф и фольклорист Роланд Робинсон пишет:

«Змей-Радуга, должно быть, наиболее характерный культурный герой или первопредок в мифологии аборигенов. Его священное символическое значение — и (мужской) фаллос и (женское) лоно одновременно. Он — великий отец и мать всех форм жизни. Он всегда связан с водой — источником жизни. Змей-Радуга известен повсюду в Северной Австралии. Это Змей-Радуга уронил свое яйцо с неба на пустыню Центральной Австралии, и оно превратилось в камень. <…> Змей-Радуга в первую очередь является символом плодородия. <…>».{41}

В древности похожие представления были присущи подавляющему числу протоэтносов. Это сакральное и эзотерическое знание не утрачено полностью и по сей день, в том числе и среди народов России. Уральский Великий Полоз унаследовал многое из архаичного мировоззрения наших гиперборейских пращуров. Но прежде всего он исконный хранитель земных богатств, и прежде всего — золота. Одна из его отличительных черт — оборотничество: он легко превращается в человека и, когда надо, вновь становится ползучим страшилищем.

«<…> И вот видят ребята — человека того уж нет. Которое место до пояса — все это голова стала, а от пояса шея. Голова точь-в-точь такая, как была, только большая, глаза ровно по гусиному яйцу стали, а шея змеиная. И вот из-под земли стало выкатываться тулово преогромного змея. Голова поднялась выше леса. Потом тулово выгнулось прямо па костер, вытянулось по земле, и поползло это чудо к Рябиновке (река. — В.Д.), а из земли все кольца выходят да выходят. Ровно им и конца нет. И то диво, костер-то потух, а на полянке светло стало. Только свет не такой, как от солнышка, а какой-то другой, и холодом потянуло. Дошел змей до Рябиновки и полез в воду, а вода сразу и замерзла по ту и по другую сторону. Змей перешел на другой берег, дотянулся до старой березы, которая тут стояла, и кричит:

— Заметили? Тут вот и копайте! Хватит вам по сиротскому делу. Чур, не жадничайте!

Сказал так-то и ровно растаял. Вода в Рябиновке опять зашумела, и костерок оттаял и загорелся, только трава будто всё еще озябла, как иней ее прихватил.

Семеныч и объяснил ребятам:

— Это есть Великий Полоз. Всё золото в его власти. Где он пройдет — туда оно и подбежит. А ходить он может и по земле, и под землей, как ему надо, и места может окружить сколько хочет. Оттого вот и бывает — найдут, например, люди хорошую жилку, и случится у них какой обман либо драка, а то и смертоубийство, и жилка потеряется. Это значит, Полоз побывал тут и отвел золото. <…>».{42}

Такие сказания были широко распространены во многих горнодобывающих регионах. Для сравнения обратимся к легенде «Про Колыванского змея», записанной в 1937 году известным сибирским собирателем фольклора А. Мисюревым на Алтае в селе Горная Колывань от 80летнего потомственного камнетеса Флегонта Андриановича Ивачева:

«На Фабричной сопке, в расщелине змей живет. Колыванский змей, очень страшный, давнишний. Люди говорят: чешуя у него вроде как рыбья, глаза зеленые, навыкате. Глаза — по пятаку. Сам длинный, с бастрык. Кому покажется — тот человек вскоре помирает.

Их много, змеев, было в старину. Непроходимые змеи были. И свистели они. Такой свист получался, как на фабрике гудок. Потом ушли дальше в горы. Один этот остался на Фабричной сопке. Тоже нет-нет да и крикнет, свистнет. Больше весной свистит, в темные ночи. <…>».{43}

Еще в одном бажовском сказе — «Золотые дайки» рассказывается о другом змее — хранителе подземных сокровищ:

«Владеет золотом престрашный змей, а зовут его Дайко. Кто у этого Дайка золотую шапку с головы собьет, тот и будет золоту хозяин. <…> В ту самую ночь, как журавли прилетят, змей Дайко ослабу в своей силе дает. Тогда и глуши его тайным словом! <…> Надо <…> в потаенном месте яму вырыть поглубже да в ней и дожидаться, когда журавли закурлыкают. Змей Дайко, как услышит журавлей, поползет из земли их послушать. Весна, видишь, он и разнежится. Приоденется для такого случаю. На голове большущий комок золота вроде шапки али, скажем, венца, а по тулову опояски золотые, с каменьями. Под землей Дайко ходит, как рыба в воде, только через яму ему все-таки ближе. Он тут и высунет голову. Человек, который в яме сидит, должен сказать самым тихим голосом:

— Подай-ко, Дайко, свой золотой венец да опояски!

От того тихого голоса Дайко очумеет, голову маленько сбочит, будто слушает, да разобрать не может. Тут и хватай у неге с головы золотой комок. Коли успеешь, ничего тебе змей не сделает. С шапкой-то он силу свою потеряет и станет камень камнем, хоть кайлой долби. А коли оплошаешь, да поглядит на тебя змей Дайко, — сам камнем станешь».{44}

По сути своей Великий Полоз и другие змееподобные мифологические персонажи мало чем отличаются от подземных драконоподобных чудовищ, стойкие представления о коих закреплены в фольклоре большинства народов мира. Русский Змей Горыныч тоже в горе живет, потому-то и Горынычем прозывается. Вообще же Змей — древнее тотемное{45} пресмыкающееся и одновременно объект почитания во многих архаичных культурах мира. О тотемных функциях Змея свидетельствует хотя бы русская народная сказка «Кузьма Скоробогатый», где явственно проступают черты двух древних тотемов — Змеи и Лисицы. Кроме того, в русском народном мировоззрении до самого последнего времени сохранялись еще и реликты древних арийских и доарийских представлений о Космическом змееподобном существе (драконе), первотворце Вселенной. По русским поверьям апокрифического происхождения считалось, что Земля покоится на огнеродном Змее, живущем в Огненной реке или в Океан-море. В болгарских апокрифах рисуется еще более подробная картина: Змей покоится поверх Вола, тот стоит на Рыбе, плавающей в море, которое, в свою очередь, держит на себе огромная Черепаха (представления о последней восходят к самым истокам индоарийской древности и смыкаются с божественной личностью первопредка Кашьяпы, который в переводе с санскрита как раз и означает «черепаха»).

Многообразные представители змеиного рода, как они запечатлелись в народном мировоззрении, далеко не обязательно имели внушительные размеры. У того же Бажова наряду с исполинским Великим Полозом действует миниатюрная, почти невесомая, но отнюдь не бессильная Голубая змейка:

«Есть в наших краях маленькая голубенькая змейка. Ростом не больше четверти и до того легонькая, будто в ней вовсе никакого весу нет. По траве идет, так ни одна былинка не погнется. Змейка эта не ползает, как другие, а свернется колечком, головенку выставит, а хвостиком упирается и подскакивает, да так бойко, что не догонишь ее. Когда она этак-то бежит, вправо от нее золотая струя сыплется, а влево черная-пречерная. Одному увидеть Голубую змейку прямое счастье: наверняка верховое золото окажется, где золотая струя прошла. И много его. Поверху большими кусками лежит. Только оно тоже с подводом. Если лишку захватишь да хоть капельку сбросишь, все в простой камень повернется. Второй раз тоже не придешь, потому место сразу забудешь. <…> Ну а когда змейка двоим-троим либо целой артели покажется, тогда вовсе черная беда. Все перессорятся и такими ненавистниками друг дружке станут, что до смертоубийства дело дойдет. А показаться она везде может: в лесу и в поле, в избе и на улице. Да еще сказывают, будто Голубая змейка иной раз человеком прикидывается, только узнать ее все-таки можно. Как идет, так даже на самом мелком песке следов не оставляет. Трава, и та под ней не гнется. Это первая примета, а вторая такая: из правого рукава золотая струя бежит, из левого — черная пыль сыплется».{46}

Вот эта-то Голубая змейка и превращается, когда надо, в прекрасную молодую женщину: она сродни Хозяйке Медной горы, но не тождественна ей. Подобно Хозяйке-Малахитнице, Женщина-змея добра только к добрым — их-то она и награждает. У кого же нечистые и нечестные помыслы — к тому она немилостива и безжалостна. У читателя поначалу создается впечатление, что в бажовских сказах Хозяйка Медной горы действует сама по себе, а Великий Полоз — сам по себе; сюжетно они вроде бы даже не пересекаются. Но если обратиться к мифологическим истокам уральских фантомов, то напрашиваются совсем иные выводы. Две мощные хтонические силы попросту не могут не соприкасаться.

В данной связи попробуем задать самим себе еще один, казалось бы, простенький и даже наивный вопрос: почему главными хтоническими персонажами уральских сказов оказываются змей и человекоподобный фантом — Полоз и Хозяйка Медной горы? Ответ очевиден: один из них является существом мужского, а другой — женского рода. Мало того, змей испокон веков выступал более чем наглядным символом мужского естества. Примитивные народы до сих пор пропагандируют сию бесхитростную истину. Так, согласно представлениям горных папуасов арапеш, раньше мужчины носили свои пенисы в корзинах и при надобности пускали их ползти для совокупления с женщинами под землей в виде змей.

В древних культурах фаллический символ — змей как оплодотворяющая мужская сила, «муж всех женщин» почти всегда сопровождает женские божества. Это хорошо заметно на многочисленных древнеегипетских фресках и рисунках. Но, пожалуй, наибольшую популярность получили критские статуэтки Великой Богини и ее жриц со змеями в руках. Издревле женщинам и змеям приписывались одни и те же качества характера — таинственность, загадочность, интуитивность, а также коварство и непредсказуемость{47}. Главная функция женщины — быть продолжательницей рода и воспроизводить в своих детях жизнь — переносилась и на змей: ежегодное сбрасывание старой змеиной кожи воспринималось как возрождение новой жизни в лице полинявшего пресмыкающегося.

Одновременно змея (змей) выражала неисчерпаемые космотеллурические энергетические потенции и в данном аспекте также смыкалась с повсеместными представлениями о Женском начале, которое играет ведущую роль во Вселенной. Древние этносы видели в космическо-небесных силах первоисточник сексуальной энергии — мужской и женской. Согласно греческой мифологии, основы которой прапредки эллинов принесли с Севера, одной из главных первопотенций Мироздания выступает все пронизывающий Эрос, «прекраснейший из всех вечных богов». Эрос первичен по отношению ко всему живому и неживому. Он появился во Вселенной задолго до небожителей и людей. Изначально-неуничтожимая сексуальная энергия, разлитая во Вселенной, отдельными порциями черпается индивидами, превращаясь в то неодолимое, объективно-бессознательное влечение, которому уже в наше время было дано название либидо. Однако индивидуальная любовь приходит и уходит, а Эрос продолжает царствовать — он вечен, он неуничтожим. И доминирует в нем женское начало, то, которое в тантризме получило наименование шакти (женская сексуальная энергия — по имени супруги Шивы Шакти). Естественно, в неразрывной гармонии с началом мужским.

Согласно древнейшему доиндоевропейскому мировоззрению, космически запрограммированная женская сексуальная потенция шакти содержится в каждом атоме Вселенной, в каждой точке пространства и времени, в каждой человеческой клетке. Даже в мужской, ибо по тантрическому учению внутри каждого мужчины «сидит» женщина — в виде внутренней женской энергии. Она располагается вдоль позвоночного столба, поднимаясь от половых органов к голове — и выше, обеспечивая при этом не только мужскую сексуальность, но также мужскую силу и жизнеспособность в целом. Такая женская потенция, содержащаяся внутри всего живого и питающаяся космической энергией Мироздания, в основе которого также заложено Женское начало, — получило название Кундалини, что означает «змеиная сила». Соответственно и символом Кундалини является свернутая спиралеобразно змея с головами на обоих концах. Вообще змея в древних мифологиях и сакральных учениях почти всегда олицетворяет потенции и токи земли, неба и бесконечного Космоса. Даже грозовые молнии и полярные сияния интерпретировались как «змеиные знамения».

По тантрической традиции, Кундалини как «внутренняя женщина» может действовать положительно или отрицательно, творчески или разрушительно. Соответственно направляется и энергия людей. Лишь в любовном экстазе достигается полная гармония: постепенно разгораясь, как огонь в очаге, пламя любви охватывает и зажигает влюбленных, черпая энергию и непрерывно подпитываясь ей непосредственно из космоса. Искусство и культура любви во многом зависят от того, насколько любовные партнеры умеют управлять Кундалини, точнее — плыть в ее всеохватывающем потоке. Как говорят тантристы: «Нет ничего ни в этом мире, ни в следующем, что лежало бы вне власти Кундалини». Кундалини всегда стремится вознести человека к высотам Космического всеединства.

Существуют и более конкретные рекомендации. Не касаясь деталей многочисленных восточных наставлений о любви и эротике, необходимо отметить все же главное. Тантрические трактаты рекомендуют постоянно представлять Кундалини как прекрасную обнаженную женщину, исполненную чувственной страсти и завлекающую в свою объятия любовника. Важно постоянно думать о ней, разговаривать с ней, угадывать ее тайные желания, тогда и она идет навстречу тому, кто жаждет экстатического вдохновения. Необходимо не только как можно явственней и подробней представить этот образ (к тому же не застывшим, а в движении), рожденный где-то в самых глубоких тайниках ноосферы, но и проникнуться ее всемогущей мудростью-энергией. Вообще-то, если называть вещи своими именами, мысленное общение с визуальным образом Хозяйки Медной горы происходило примерно по той же схеме и неизбежно было эротизировано, поскольку замыкалось на ноосферные источники, где доминирует Женское энергетическое начало.

Но есть и более прозаические моменты. О содружестве человека и змей накоплено немало удивительных фактов. Помимо культовых феноменов (пророчица-пифия среди ползающих змей в глубокой пещере, змеиные храмы в Юго-Восточной Азии и т. п.), имеется множество свидетельств, так сказать, на бытовом и житейском уровне. Известно, что кое-где в индийской глубинке кобры поселяются в домах и остаются там на правах кошек, что ли, по ночам охотясь на крыс и не трогая хозяев. В свое время в прессе сообщалось об одном еще более поразительном происшествии, которое произошло во время войны в Афганистане. Ночью на советского солдата напала огромная ядовитая змея, но она не укусила юношу, а только обвилась вокруг его шеи и в таком положении удерживала его до утра, не причиняя никакого вреда. Когда же с восходом солнца змея уползла и молодой солдат вернулся в лагерь, его глазам открылась страшная картина: все, кто там оставался, были ночью умерщвлены душманами. Этот случай вошел в армейский фольклор, и до сих пор можно услышать написанную по горячим следам песню. Вывод же в интересующем нас плане напрашивается один: змея спасла человека…

Змеиные магические мотивы сохранились в индийском и русском сакральном орнаменте, берущем свое начало в индоарийской и гиперборейской древности. Достаточно взглянуть на так называемые «плетенки», дабы убедиться в общности их архаичной символики. Орнамент подобного типа прошел через тысячелетия и долгое время сохранялся в культурном наследии многих народов мира. Знатокам древних традиций хорошо известно, что в архаичных переплетенных (шире — пересекающихся) украсах кроется глубочайший смысл. В тантрической философии и практике они именуются янтрами, кои считаются самореализацией божественной мудрости и символическим воплощением принципов высшего знания. Нетрудно предположить, что многие из доживших фактически до недавних времен плетеные узоры сохранили тот сакральный смысл, который был вложен в них в далеком индоевропейском и доиндоевропейском прошлом.

Наконец, одна из важнейших функций змей и других гадов (так совокупно именовались в народе представители пресмыкающихся и земноводных) — их связь с потусторонним и загробным миром (недаром в народе сложилось устойчивое словосочетание «гробовая змея»). Объясняется это довольно-таки просто: многие из пресмыкающихся обитают в глубоких норах под землей, куда также уходят, впадая в зимнюю спячку. Практически у всех народов мира змея воплощает в себе хтоническое начало, противостоящее свету и солнцу. Ящерицы же в представлении древних славян вообще отождествлялись с душами умерших. Потому-то и хозяйка над этими таинственными змееподобными существами по определению, так сказать, должна считаться Хозяйкой мертвого и Подземного царства. Неспроста, видимо, и в первом бажовск ятным целенаправленное уничтожение ящериц, бытовавшее до XX века во Владимирской губернии. По сообщению этнографов, здесь ящериц нещадно убивали, когда видели их сидящими с открытым ртом на солнышке: считалось, что в этот момент она солнце «пьет, сосет или глотает».{48}