Помоги проекту - поделись книгой:
– И ты тут? – вдруг говорит папа. Он делает вид, что только сейчас заметил меня. – А ты как сюда попала?
Папа благодушно настроен. Он всегда благодушно настроен, когда у нас гостит тетя Варя. В такие минуты с ним можно говорить, не боясь, что он сорвется. И даже спорить.
– Ну, как твой Кролик? – спрашивает он.
– Не Кролик, а Сурок, – говорю я.
– Ну, Сурок, – соглашается он. – Мама сказала, что ты его дрессируешь.
– Не дрессирую, а приручаю!..
– Ну, пожалуйста, – соглашается папа. – Ничего не имею против…
Несколько минут проходит в молчании.
– Интересно, о чем они говорят? – спрашивает папа. – О чем говорят эти женщины? – Он кивает в сторону кухни. – О какой-нибудь ерунде, спорим?
– Что толку спорить, если нельзя подслушать?
– Почему нельзя?
– Некрасиво…
– Ты права, – соглашается отец. – Подслушивать некрасиво, и мы никогда не узнаем, о чем говорят эти женщины… Когда мы с матерью поженились, а вы с Юлькой только что родились, тетя Варя почему-то ночевала у нас. Я проснулся в три часа ночи и, не обнаружив твоей матери, а своей жены на ее законном месте, отправился ее искать. Они сидели за столом, друг против друга, совсем уже сонные, и что-то обсуждали… В то время я был молод, и ты еще не успела внушить мне, что подслушивать некрасиво. И я подслушал такой диалог: «Как жаль, что у нас обеих девчонки! Вот если бы у одной был парень, они бы могли потом пожениться…» Это говорила твоя мама. А тетя Варя ей отвечала: «А если бы он ее не полюбил? Или она его? Нет уж, пусть лучше будут девки!»
– Как звали мужа тети Вари? Виталий?
Мой вопрос застигает отца врасплох. Он хмурится.
– Допустим, – говорит он.
– Юлька говорит, что он известный архитектор и живет а Москве…
– Мало ли кто живет в Москве, – говорит отец.
– А почему он не бывает у нас? Из-за тети Вари?
– Слушай, не впутывай меня в это дело! – говорит папа уже сердито.
Нет, я не буду его впутывать. Ведь это не мой секрет, а Юлькин. Чужие тайны я умею хранить. А своих у меня пока нет.
Недавно Юлька пришла ко мне, и мы, как всегда, зажгли свечу, и она горела, тихонько потрескивая и вздрагивая, – у нас всегда дует из окна при восточном ветре. Мы переговорили уже обо всем и спели наши любимые песенки из мульта «Бременские музыканты».
Там много есть хороших песен. И лирические и кровожадные:
Мы уже обо всем переговорили и все перепели, и вдруг Юлька сказала:
– Знаешь, я позвонила ему… Узнала его телефон и позвонила. Он снял трубку. Я спросила: «Виталий Семенович, вам известно, что у вас есть дочь?» Он немного помолчал и сказал: «Да, мне это известно…» И тогда я прямо спросила, хочет ли он меня видеть. Он записал мой адрес и сказал, что будет у меня через час. И ровно через час он был у меня. Он заехал за мной на своей машине – я сказала, что живу в общежитии, – и повез меня в ресторан…
– Ты скажешь тете Варе? – спросила я.
– Когда-нибудь, – сказала Юлька. – Не сейчас. Мне надо разобраться самой…
Мне нравится на нее смотреть. У нее карие глаза и прямые русые волосы. Она подстригает их коротко, и это делает ее похожей на мальчишку. Ей очень идут свитеры, ковбойки, брюки. Она небольшого роста и запросто могла бы играть мальчишек в детском театре…
В тот вечер мы не пили «за пешеходов». Может быть, Юлька не хотела обидеть своего отца, который ездит на «Волге»…
Когда Юлька позвонила сегодня и сказала, что не сможет прийти, я подумала: наверное, она заранее условилась с отцом. И сейчас они сидят в ресторане или катаются по городу в его машине.
И мне стало обидно за тетю Варю…
Я не завела будильник, чтобы не разбудить нашу гостью, которая спала в моей комнате. Но условный рефлекс сработал, и я проснулась, как всегда, в половине седьмого. Открыв глаза, я увидела тетю Варю. В мамином купальном халате и полотенце, повязанном чалмой поверх бигуди, она смахивала не то на какого-то хана, не то на римского императора. Тетя Варя стояла, скрестив руки, и в который раз разглядывала мою безобразную старуху, висящую над диваном.
– Хотите, я вас нарисую? – спросила я.
– Нет уж, спасибо, – сказала она, смеясь. – Нарисуешь такую страхолюдину…
Мы разговариваем негромко, чтобы не разбудить маму и папу, – им вставать позже. Этот ранний час принадлежит только мне и тете Варе. Мы завтракаем вдвоем. Я ставлю чайник и жарю две яичницы. Я делаю все быстро, ловко и бесшумно, потому что привыкла делать это каждый день. Но сегодня я особенно стараюсь, потому что у меня есть зритель. Тетя Варя уже одета и причесана. Светлые, как у Юльки, волосы кудрявятся колечками на висках, не закрывая крутого лба.
– Ну, что, девочка? – Говорит она. – Как ты живешь?
И я рассказываю ей про свою жизнь, про наших ребят и профессоров, про выставку рисунка в Пушкинском и про «капустник», который мы готовим к новогоднему вечеру. Мне дали маленькую, но опасную роль – сыграть Даму, приятную во всех отношениях… Почему опасную? Надо проблеять ее голосом: «Ничего у нас с вами не получится!» Говорят, у меня это здорово выходит.
Я «блею», и тетя Варя смеется. И я тоже смеюсь.
– И главное, мне в эту сессию ей сдавать, – говорю я. – Приду, а она мне: «Ничего у нас с вами не получится!..»
– У нас тоже были «капустники», – говорит тетя Варя. Она задумывается, и улыбка медленно сходит с ее лица. Сначала перестают улыбаться глаза, потом губы.
– Юлька бывает у вас? – спрашивает она. – Как она выглядит? Небось, похудела?.. Я ей деньги посылаю, но боюсь, что она их откладывает. Я, когда студенткой была, всегда на что-нибудь откладывала… Ну, и бегала вечно голодная!..
По пути в институт я думаю о Юльке. Вспоминаю ее слова.
– Мне надо разобраться самой, – сказала тогда Юлька. – Чтобы понять, кто прав, надо выслушать другую сторону. Ведь я его совсем не знаю! В детстве нам говорят: это хороший человек, это плохой, – и мы обязаны верить…
– Тебе он понравился? – спросила я.
– Не знаю, – сказала Юлька и помолчала, В эту минуту она была очень похожа на тетю Варю. – Во всяком случае, он личность…
Это она специально для меня так сказала, вспомнив наш семейный анекдот. Мама кому-то говорила, что личность – это сильный характер, ярко выраженная индивидуальность. И я пристала к ней с вопросом: «Мама, я личность? Я личность?» Мне было тогда лет десять, и это осталось вроде семейного анекдота. Юльке он известен.
Возможно, он личность… Но во всем этом есть что-то оскорбительное для тети Вари. И даже для моих родителей, которые дружат с тетей Варей и не признают Юлькиного отца. Если тетя Варя не права, значит, и они не правы. Если он хороший, значит, они плохие?!
А может быть, Юльке просто понравилось ходить в ресторан и кататься по городу на его машине? Чтобы найти оправдание своему предательству?..
Наверное, это слишком сильное слово – предательство. Но почему-то именно оно сейчас приходит мне в голову…
Первые часы у нас рисунок. Опять натурщик Сережа. Только теперь он не сидит на высоком табурете в позе врубелевского Демона, а лежит в позе умирающего гладиатора. Эта постановка у нас в последний раз – так нам обещал Акулинин. Потом опять будет толстая Ната – «Пушкин, Лермонтов и Толстой играли в прятки…». Мы будем писать ее маслом и рисовать карандашом, углем и сангиной. И она до чертиков надоест нам, как сейчас надоел Сережа, этот апатичный малограмотный малый. Говорят, что, заполняя анкету, в графе «пол» он написал: «паркетный».
Ничего не поделаешь! Трудно доставать натурщиков, хотя эта работа неплохо оплачивается. Натурщик зарабатывает восемь рублей в день. Восемь рублей за восемь часов полной неподвижности. Но теперь я знаю, что неподвижность – это тяжелый физический труд. Даже в пятиминутный перерыв Сережа успевает одеться и деловито носится по лестницам и коридорам института, чтобы разогнать кровь.
Сегодня Акулинин меня похвалил. Я работала и даже не заметила, как он подошел. И вдруг сзади его голос:
– Молодец, девочка!
Гранд – он рисовал поблизости – что-то хмыкнул. Акулинин сказал ему:
– Она покрепче вас! Гранд нашелся:
– Конечно, она спортом занимается!..
Сурок слышал весь этот разговор. И Валька Тарасов тоже слышал. Мне это было приятно: Акулинин редко кого-нибудь хвалит. И еще я была рада, что он выдал Гранду.
После рисунка была теория композиции. Ее ведет у нас заведующий кафедрой Бочаров. Это личность. Да, именно личность! Мы любим его лекции. Когда он говорит о чем-нибудь, впечатление всегда такое, что рассказывает об этом впервые и что это только что пришло ему в голову. В общем, его лекции больше похожи на беседу, после которой хочется работать по-новому и сделать что-то свое, прекрасное…
Он часто повторяет свою любимую фразу: «Много званных, но мало избранных».
В этот раз он говорил о типах видения. Оказывается, видение бывает четырех видов: обыденное, утилитарно-целевое, эстетическое и художественное. Обыденное – чтобы ни на что не наткнуться. Утилитарно-целевое – когда мы выискиваем какой-то предмет или человека в толпе. Эстетическое – когда мы получаем удовольствие от того, что видим. Художественное видение существует как повод к действию.
На обратном пути мне попался Сурок. У меня было хорошее настроение. Может быть, потому, что Акулинин похвалил мой рисунок.
– Коленька, – сказала я, – в моем видении ты существуешь как повод к действию…
Он сделал вид, что меня не понял. Но на всякий случай смутился.
– Ты обещал мне посидеть после доклада, – говорю я. Хотя он вовсе не обещал мне позировать, а докладом просто отговаривался. – Посидишь? Я тебя напишу за один сеанс!..
– Скоро сессия, – говорит Сурок и краснеет. – Напиши Гранда. Он красивый…
– У Гранда тоже сессия, – говорю я. – И при чем тут красота? Красивых скучно писать…
– А меня не скучно? – спрашивает он и отворачивает лицо.
– Конечно, нет, – говорю я. – Ты такой смешной, долговязый, и руки у тебя большие… Я уже придумала, как тебя напишу. Это будет такой портрет!.. Он мне по ночам снится!..
– Кто снится? – переспрашивает Сурок и краснеет. – Я, что ли?
– Портрет, а не ты, – говорю я. – Твой портрет…
Мы влезаем в автобус. Он набит битком. Сурок молчит, и я молчу. Он не любит разговаривать в автобусе: ему кажется, что все нас слушают. И все на нас смотрят. Такой уж это зверь, Сурок, «пугливый и осторожный». Он стоит рядом со мной в тесном автобусе, задрав голову, я вижу над собой его острый подбородок. Он смотрит в окно поверх моей головы и вдруг краснеет. Просто так, сам по себе. От своих мыслей. Наверное, ему кажется, что я в него влюблена. Ему всегда что-нибудь кажется…
Не знаю, почему мне так хочется его написать. По-человечески мне больше нравится Валька Тарасов, но писать его совсем неинтересно. Ни Гранда с его экзотической испанской бородкой, ни красивую Риту!.. Какая-то есть в этом загадка!..
– Ну, значит, до воскресенья, – говорю я на прощание. Я делаю вид, как будто мы обо всем договорились. Кажется, такая тактика самая правильная.
Идет снег. Ветра нет, и снег падает тихо, почти отвесно. На улице уже вечер, хотя на часах еще нет шести. Я люблю зиму. Зимнюю улицу, зимние дома, зимние деревья. И само слово «зима». Оно такое белое, тихое. У меня есть много зимних пейзажей. Акварель с белилами. И просто акварель, а вместо белил – незакрашенная бумага… Снежинки щекочут мне лицо, я иду и улыбаюсь. И встречные мне улыбаются сквозь снег. Возможно, они думают, что у меня завтра свадьба…
Дверь мне открывает мама. Она сама вернулась только что, и растаявший снег еще блестит в ее волосах. Мы обедаем вместе: у папы перевыборное собрание, тетя Варя с Юлькой ушли в театр. Юлька позвонила и сказала, что у нее есть два билета в «Таганку»…
Я вспоминаю о Юльке, и у меня портится настроение.
Мама спрашивает меня о новостях. В отличие от папы, который часто перебивает меня, говоря: «А конкретней?» – мама любит подробности. И я подробно рассказываю ей обо всем. О том, что было на лекциях, и о том, как Акулинин похвалил мой рисунок. И про то, как мы шли из института с Сурковым и он почти согласился мне позировать.
Но думаю я все время о Юльке. И, словно угадав мои мысли, мама вдруг говорит:
– Варю беспокоит Юлька… Она находит, что девочка очень переменилась… Тебе что-нибудь известно?
– Вы это вчера обсуждали до поздней ночи? – спрашиваю я, чтобы потянуть время.
– И это тоже, – говорит мама и смотрит на меня пристально. Так она смотрит на меня всегда, когда хочет, чтобы я в чем-то созналась. Хотя бы в том, что разбила чашку…
– Ты что-то знаешь, – говорит она.
– Даже если я что-то знаю, все равно не скажу. Потому что это не моя тайна…
– Значит, все-таки тайна существует, – говорит мама голосом следователя.
– Тайна есть у каждого человека, – говорю я. – У всех, кроме меня. Одна я тебе все рассказываю…
– Ну, то, что ты рассказываешь… – говорит мама и умолкает. Я понимаю, почему она замолчала.
– Договаривай, – говорю я. – Я не обижусь… Ты хотела сказать, что все мои истории, как у Зинаиды, на уровне второклассников – посмотрел, сказал, похвалил… Никакой разницы!..
– Зинаиде сорок, а тебе девятнадцать, – говорит мама.
Я убираю со стола посуду и ставлю в мойку. Пускаю горячую воду. Я сердита на маму за этот разговор. А может быть, я сердита на себя. Мне хочется рассказать обо всем маме, но я обещала молчать. Юлька мне этого никогда не простит.
– Ты должна понять меня правильно, – говорит мама. – Варя очень волнуется… Она сама когда-то чуть не погибла…
– Почему? – спрашиваю я, хотя уже поняла, что волнует маму и тетю Варю.
– Потому что с этим надо было идти к врачу, а не к бабке, – говорит мама. – Но, когда это все случилось, Варя была в таком отчаянии….
– Что случилось? – спрашиваю я и замираю, как охотник в засаде. «Каждый охотник желает знать, где спят фазаны…»
Мама медлит с ответом. И я понимаю, что она в таком же затруднительном положении, как я, потому что обещала молчать. Только она обещала тете Варе, а я Юльке. И тогда я решаюсь.
– Ты мне сейчас же все расскажешь, – говорю я. – Я должна это знать! Это необходимо! Ради Юльки и тети Вари!..
И мама сдается. Она боится упустить время, когда Юльке еще можно помочь…
Так я узнаю про Юлькиного отца.
Он был славный малый, этот Виталий, весьма способный, хотя и без особого блеска. Они все дружили, и Варя была от него без ума. Такая любовь бывает раз в тысячу лет. И все было хорошо до той поры, пока не стало все плохо… Они сами не знают, как упустили его. Откуда взялись в нем эта самонадеянность, карьеризм, бесцеремонность… Однажды они сидели вчетвером в кафе: в тот день давали стипендию, и они кутили. Взяли винегрет, сосиски и бутылку вина. И вдруг Виталий сказал: «Давайте спорить, что через четыре года я буду большим начальником!» Кто-то из них спросил: «Начальником чего?» Он сказал: «Неважно!» – и захохотал…
Поделиться книгой: