Помоги проекту - поделись книгой:
«А ведь до сих пор многие думают, что Чехов никогда не испытал большого чувства. Так думал когда-то и я.
Теперь же твердо скажу: испытал! Испытал к Лидии Алексеевне Авиловой».
И далее:
«Чувствую, что некоторые спросят: а можно ли всецело доверять ее воспоминаниям?
Лидия Алексеевна была необыкновенно правдива. Она не скрывала даже тех отрицательных замечаний, которые делал Чехов по поводу ее писаний, как и замечаний о ней самой. Редкая женщина!»
И еще:
«А сколько лет она молчала. Ни единым словом не намекнула при жизни (ведь я с ней встречался) о своей любви…»
Так писал Бунин в своей неоконченной книге «Чехов», отрывки из которой помещены в девятом томе собрания его сочинений.
Допускаю вопрос: а можно ли всецело доверять Бунину?
Почему Бунину, а не Марии Павловне?
Пусть ответит на этот вопрос сама Мария Павловна Чехова:
«Вы просили меня указать Вам кого-нибудь, кто бы мог написать биографию моего покойного брата, и, если Вы помните, я советовала Вам Ивана Алексеевича Бунина. И теперь советую его же и даже прошу. Лучше его никто не напишет, он очень хорошо знал покойного, понимал его и может беспристрастно к этому делу приступить…»
Последуем совету Марии Павловны и поверим И. А. Бунину. Ведь все дело именно в этом –
Среди заметок Бунина об Авиловой есть одна фраза недописанная, прерванная на середине:
«А вся жизнь ее поистине глубокой любви к Чехову, трагической даже и по…»
На этом месте отвлекли, прервали, так и осталось. Рискну продолжить:
«…трагической даже и после смерти Чехова, когда ее имя было отторгнуто от него, вытеснено другими именами, насильственно утвержденными…»
Да простит меня Иван Алексеевич Бунин, если намеревался сказать другое.
Но это – напрашивается.
«Разве можно после опубликования воспоминаний Авиловой серьезно говорить о Лике Мизиновой»
Бунин судит беспристрастно.
Он был частым гостем Марии Павловны, Ма-Па, как он звал ее дружески, и после кончины Антона Павловича. Они много, подолгу беседовали. Результатом собственных впечатлений и этих бесед с его сестрой явились воспоминания Бунина о Чехове, напечатанные в сборнике товарищества «Знание» за 1904 год (вышел в девятьсот пятом году). Много лет спустя Бунин сделал на этом сборнике надпись, перечеркнув то, что писал когда-то:
«Написано сгоряча, плохо и кое-где совсем неверно благодаря Марье Павловне, давшей мне, по мещанской стыдливости, это неверное».
Замечание не вполне справедливо. Беседуя с ним, Мария Павловна не догадывалась о существовании у брата другой, скрытой жизни. Она искренне заявила Лику Мизинову на роль лирической героини в жизни брата. Лика была ее подругой, подругой всей чеховской семьи: «привези Лику», «приехала Лика» – то и дело встречаем в письмах Чехова.
«Кукуруза души моей», «канталупа» – таковы нежные прозвища, которыми Чехов награждает «милую Лику», «Ликусю».
С января девяносто пятого года письма Чехова Лидии Стахиевне становятся суше, деловитей, перерывы между письмами все длиннее. В них все чаще постскриптумы:
«Маша просит, чтобы Вы привезли 2 пары перчаток и духов»
«Милая Лика, так как Вы приедете к нам встречать Новый год, то позвольте дать Вам поручение: на Тверской у Андреева купите четверть (бутыль) красного вина Кристи № 17 и привезите. Только не выпейте дорогой, прошу Вас. Если не привезете, то мы без вина!!!
И внизу после даты:
«За вино я отдам».
Он серьезно влюблен. Все нагнетается, потому что надо от всех скрывать. И это томит. Как позднее будет томить Гурова в «Даме с собачкой».
Чехов чуть не проговаривается в черновике письма жене Суворина, с которой в ту пору был близко дружен, объясняя ей свое бегство из Петербурга после провала «Чайки». Там есть строчка без всякой связи с другими:
«Представьте, я чувствую, что я влюблен»
В беловом тексте эта строчка отсутствует.
Кто она, в любви к которой признается Чехов и сам же это вычеркивает? Не та ли, которой он обещал ответить со сцены на многое?
Та, что послала ему брелок с зашифрованными словами: «Если тебе понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее», – и сидела «в амфитеатре, с правого края, около двери» на первом ужасном представлении «Чайки». Вспыхивала и бледнела, ожидая обещанного им ответа.
Его отчаянье от провала спектакля усиливалось от ее присутствия в зале. Услышала она его? Поняла?..
Он ей ответил – на многое – устами Тригорина.
Это ей, пишущей рассказы, он исповедуется в том, что есть жизнь писателя, – «я должен писать, я должен писать, я должен…».
Устами Тригорина он обращается к ней:
«…и нет мне покоя от самого себя, и я чувствую, что съедаю собственную жизнь, что для меда, который я отдаю кому-то в пространство, я обираю пыль с лучших своих цветов, рву самые цветы и топчу их корни. Разве я не сумасшедший?..»
Это ее, а не Нину Заречную благодарит он устами Тригорина за брелок: «Как грациозно! Прелестный подарок!»
И столько раз, почти назойливо, произносит сам начертанное на брелоке – чтобы она запомнила: «Страница 121, строки 11 и 12…»
И она запомнила. Сквозь хаос провала, сквозь возмущение и хохот, мешавшие слушать, для нее звучало: «Страница 121, строки 11 и 12…»
Вернувшись домой, она прочитала его ответ в томике своих рассказов: «Молодым девицам бывать в маскарадах не полагается». Это не был ответ на многое. Лишь на то, что он получил ее брелок и знал, с кем пьет шампанское в день маскарада в суворинской ложе.
Сосредоточась на этом, запоминая страницу и строчки, она упустила другое. Ответ Чехова был многозначен. Монолог Тригорина необычайно серьезен для самого Тригорина. Можно сказать, Тригорипу поручено здесь высказать мысли Чехова. Ему же, Тригорину, поручено произнести слова благодарности и любви.
Вспомним еще несколько его реплик.
«Тригорин
Ответ на ее брелок. Ее – не Заречной.
«Тригорин. Такой любви я не испытал еще».
И дальше, отзываясь на слова Нины Заречной: «Мы увидимся в Москве», – Чехов как бы подсказывает ей их будущую встречу устами Тригорина: «Остановитесь в „Славянском базаре“… Дайте мне тотчас же знать».
Подсказана их неудачная встреча в Москве. От премьеры «Чайки» до того рокового марта менее полугода. (Встреча в «Славянском базаре» состоялась позднее у Гурова и Анны Сергеевны в «Даме с собачкой».)
…Он приехал в Москву, как они с ней условились, несмотря на то что всю ночь не спал, – мешал сильный кашель. В письме к Лидии Алексеевне Авиловой он написал:
«…задержать меня дома может только болезнь».
Но и болезнь не задержала его…
Он остановился в гостинице «Большая Московская», может быть, потому, что в «Славянском базаре» жил Суворин, а ему не хотелось лишних свидетелей. В тот же день он послал ей записку с посыльным с просьбой прийти к нему ввиду его нездоровья. Но когда обедал с Сувориным в «Эрмитаже», пошла кровь горлом…
Суворин увез его к себе, и его мучило, кроме всего прочего, еще и незнанье, получила ли она его записку, придет ли к нему…
Пролежав в номере Суворина больше суток, он вернулся к себе в «Большую Московскую».
«Надо знать, что 24 утром, когда я еще спал, Чехов оделся, разбудил меня и сказал, что уходит к себе в отель. Как я ни уговаривал его остаться, он ссылался на то, что получено много писем, что со многими ему надо видеться и т. д.»
Вернувшись утром к себе в гостиницу, он не нашел ответа от той, к которой спешил.
Он не знал, что она уже была у него, отправив с тем же посыльным ответ, что будет вечером. В восемь часов. Не знал, что, не застав его, она ушла обиженная, оскорбленная. Ушла, отыскав среди прочей нераспечатанной почты свою записку и унеся с собой.
Больной и слабый, он снова шлет ей записку – сообщает о случившемся и кончает словами:
«…пролежал более суток – и теперь дома, т. е. в Больш. моск, гостинице.
Просмотрев корреспонденцию Чехова тех дней, легко заметить, что, кроме брата Ивана, которому он пишет: «Побывай у меня, кстати, есть дело», видеться он ни с кем не собирался.
Ни с кем, кроме Авиловой.
Свидание их состоялось в больнице. Она была первой, кто посетил его. Пришла, и ее пропустили к нему – единственную. По его настоянию.
(К нему не пускали тогда никого, был назначен строгий режим. Нужен был пропуск даже для членов семьи – его брат Иван Павлович приехал на Курский вокзал встретить ничего не знавшую Марию Павловну и передать ей карточку для посещения больного.)
Их встречу я описала в своем рассказе:
«Он лежал на спине, повернув лицо к двери», – вспоминала она потом.
«Как вы добры», – тихо сказал он.
Она села на стул около его кровати, взяла с тумбочки часы – ей разрешили пробыть около него три минуты. Он отнял часы и, задержав ее руку, спросил:
«– Скажите: вы пришли бы?
– К вам? Но я была, дорогой мой…»
Она могла ничего больше не говорить. Могла уйти, не ожидая, пока пройдут отведенные для них минуты свидания.
Он был счастлив. И знал, что это счастье будет с ним и после, когда она уйдет и он останется один.
«Но я была, дорогой мой…»
«Ее голос, взгляд ее серых глаз, устремленных ему в лицо с тревогой и нежностью…»
И обращенное к ней:
«Милая!»
Долгие-долгие годы это слово звучало в памяти лишь для нее одной.
«Я вас очень лю… благодарю», – написал он ей в записочке: разговаривать запретили.
«„Лю“ он зачеркнул и улыбнулся», – вспоминает она.
Отношения с Марией Павловной сложились неблагоприятно для Авиловой.
После смерти Чехова, одиннадцать дней спустя со дня его похорон, Мария Павловна получила от Лидии Алексеевны письмо. Это письмо впервые приведено М. П. Чеховой в ее книге «Из далекого прошлого»:
«Я пишу только Вам, не для публики, даже не для окружающих Вас. У меня именно к Вам личное чувство, и я думаю о Вас, потому что больше не могу думать о том, кого нет… О, если бы мне знать, не рассердит ли Вас то, что я решилась написать Вам? Поймете ли, почему мне это так нужно было?
Простите меня, пожалуйста, если я тревожу Ваше горе. Поверьте мне: если бы я сама не чувствовала этого горя, если бы я не тосковала, если бы я могла совладать с собой – я бы не считала себя вправе обратиться к Вам… У меня много его писем.
И мне некому, некому, кроме Вас, сказать, как это все ужасно, как это все трудно понять и, когда поймешь, как безотрадно, скучно жить.
…Я написала Вам, что у меня много его писем. Но я не знаю, как он относился ко мне. Мне это очень тяжело…»
Комментируя эти строки, Мария Павловна отмечает: «…она признается в том, что
И делает вывод: «Из… воспоминаний вытекает, что Антон Павлович любил ее, что их отношения стояли на грани романа, что он сам говорил ей об этом. Этого
Л. А. Авилова в своих записках:
«Мне часто вспоминается рассказ Чехова. Кажется, он называется „Шуточка“… Зимний день. Ветер. Ледяная гора. Молодой человек и молодая девушка катаются на санках. И вот каждый раз, как санки летят вниз, а ветер шумит в ушах, девушка слышит: „Я люблю вас, Надя“.
Может быть, это только кажется?
Я летела с горы в Москве. Я летела и раньше. Я слышала не один раз: „Я люблю вас“. Но проходило самое короткое время, и все становилось буднично, обычно, а письма Антона Павловича холодны и равнодушны…»
Как-то в ответ на ее упрек он сослался на то, что не умеет писать письма… Их набралось двенадцать томов, его писем, исполненных блеска, ума, юмора и печали.
Видимо, он хотел сказать, что не умеет писать письма такие, какие ей хочется получать. Чтобы в них все было сказано и в то же время не сказано ничего. В которых значительность прячется за будничными словами.
Такие письма, если их случалось ему писать, выходили у него холодными.
Он пишет ей даже сердито, и, когда говорит ей о своей любви, вспоминает она, «лицо у него было строгое, глаза смотрели холодно, требовательно… точно он сердится, упрекает меня…».
То был не холод, а сдержанность.
«Я никогда не верила, что и он любит меня. Его радость при встречах я объясняла его характером и еще тем, что ему было весело со мной…»
Она сомневается. Не знает – верить ли?
Это случается и тогда, когда вместе прожита жизнь: любил он меня? Любила она меня?..
Лидия Алексеевна Авилова ищет поддержки, подтверждения у его сестры, но встречает полное неприятие.
Они впервые встретились, когда Мария Павловна решила издать эпистолярное наследие Чехова.
…В глаза мне бросилось одно несоответствие.
Мария Павловна пишет: «Лидия Алексеевна передала мне все
Поделиться книгой: