Помоги проекту - поделись книгой:
Но шеф уже положил трубку. Молчание. Меня вовсе не радует скорое свидание с объектом — или, вернее, субъектом — происшествия. Правда, моя принадлежность к криминалистике сама по себе предполагает именно подобные взаимоотношения с потусторонним миром, и мне бы уже давно пора свыкнуться с этими неизбежными особенностями моей профессии. А все ни как не могу. Всякий раз это рождает во мне какое-то беспокойство, чувство какого-то душевного разброда… Даже сумка Григораша — сумка с разными фотографическими и прочими принадлежностями криминалиста, — даже эта его сумка кажется мне святотатством… Эти вспышки «блица», фотографирование трупа с разных точек, в разных ракурсах… разве что не требуют от него, чтоб он еще и улыбался в объектив.
— Улица Ромулус, — объявляет сержант Байоне.
— Дом двадцать семь, — уточняет Лили, — сразу после знака «Осторожно, дети».
«Дачия» тормозит. Приехали. Вот он, печальный миг расставания. Теперь уж ничего не исправить. Увы, где ты, друг мой Зорро? Где ты, погруженный в уютную темноту кинозал?..
Лили благодарит, выходит из машины. Выхожу и я, чтобы проводить ее до подъезда. На улице свежо, даже, пожалуй, подмораживает. Пусто. Я молча провожаю свою любимую и мучаюсь угрызениями совести. У подъезда Лили оборачивается ко мне и говорит, не очень-то выбирая выражения:
— Вот что, Ливиу… если ты воображаешь, что я поверила в весь этот театр, ты ошибаешься. Спокойной ночи!
— Лили! — умоляю я ее и тянусь, чтоб поцеловать на прощание.
— Перебьешься! — не дается она. — Капитан, а ведешь себя, как желторотый лейтенантик.
— Лили, любимая!..
— И ты хочешь, чтобы такой была вся наша жизнь? — спрашивает она меня в тысячный раз. — Чтобы ты всю дорогу должен был разрываться между мной и каким-нибудь очередным трупом?!
— А я никогда тебе и не обещал другого… Такое уж у меня ремесло.
— Покорно благодарю. Уже не раз слышала… Иди! — торопит она меня. — И
Я возвращаюсь к машине. Никогда еще не было так муторно у меня на душе. Сержант это понял и молчит, будто язык проглотил. Трогаемся. Даю себе слово, что позвоню Лили еще этой ночью. Или же завтра утром пораньше заеду в магазин «Романс», где я и увидел ее впервые. Она там торгует музыкой.
2
«Дачия» останавливается у трехэтажного дома. Выхожу, Поварэ — за мной. У ворот, несмотря на поздний час, толпится с десяток зевак, обменивающихся вполголоса подробностями события. Они замолкают, когда мы проходим мимо них во двор. Старший сержант милиции объясняет нам, как пройти:
— По черной лестнице на самый верх, на мансарду!
Обойдя дом, проходим в дверь черного хода, освещенную тусклой лампочкой. Поднимаемся по узкой, крутой лестнице.
Я иду впереди, Поварэ, тяжело дыша, торопится следом за мной. Я тоже вспотел, а вроде бы не жарко. Преодолев последние ступени, оказываемся перед закрытой дверью. Я нахожу в темноте ручку, нажимаю на нее, она поддается.
— А! Капитан Роман! — приветствует меня прокурор Бериндей с радостью, которую я отнюдь не намерен разделять. Я-то знаю, что он радуется не мне, а тому, что спихнет от себя это дело. Не впервой мы с ним сотрудничаем. Трясет мою руку, словно я его первый друг: — Я жду вас, почтеннейший, давненько жду…
Он это говорит таким тоном, будто ждет не дождется меня на какое-нибудь торжество или дружескую пирушку… Нет, черта с два я разделю его бодрое настроение. Оно меня только еще больше взвинчивает. А профессиональное чутье подсказывает, что предстоит мне дело неприятное, путаное, с которым совсем не просто будет сладить… Но это мое всегдашнее состояние, когда я приступаю к следствию. Бог его знает, когда у меня выработался этот рефлекс.
И тут я вижу
Мой взгляд останавливается на ногах самоубийцы: на них синие носки, чуть приспущенные — видимо, от движения, когда он отбросил трехногий табурет, на котором стоял. Медленно поднимаю взгляд выше: джинсы, сильно вытертые на коленях… широкий кожаный пояс с пряжкой, голубая вылинявшая манка, тесно обтягивающая широкую, сильную грудь, на майке — печатными буквами надпись: «Harward», и я уже заранее жду, что в следующее мгновение увижу лицо, заросшее неухоженной бородой… Петля вокруг шеи, голова склонилась на сторону… Нет, я не угадал, онне носил бороды, только волосы длинные, да и то не очень… Тело натянуто струной, словно самоубийца в последний миг хотел выскользнуть из петли, дотянуться ногами до пола…
Я оборачиваюсь к остальным, они в полнейшем молчании наблюдали за тем, какое впечатление произвело на меня место происшествия.
— Сфотографировал? — спрашиваю я майора Григораша и не узнаю собственного голоса.
— Да.
Я исхожу потом. Жарища. Ослабляю узел галстука и расстегиваю ворот рубашки. Сколько же набилось на чердаке народа! Прокурор Бериндей, майор Григораш, мед-эксперт Патрике да еще какой-то маленький лейтенантик — видать, представитель отделения милиции, а в проеме дверей застыл Поварэ.
— Труп опознан? — спрашиваю. Отвечает мне прокурор:
— Кристиан Лукач, двадцати четырех лет, родом из Лугожа, студент последнего курса Института декоративного искусства…
Прокурор хотел было продолжить, но я его прерываю жестом. Мне надо уточнить свои наблюдения, и первая мысль, которая приходит в голову, удивляет меня самого: «Не место красит человека, а человек — место». Но я тут же догадываюсь, отчего мне пришло это на ум: юноша, живший здесь еще несколько часов назад, украсил, как мог, свое жилье, превратив его из простого чердака в целую вселенную.
Потолок — собственно, это внутренняя поверхность крыши — оклеен вместо обоев разномастными афишами кинопроката, иллюстрациями, вырезками из румынских и зарубежных журналов, плакатами… Кажущийся их беспорядок тем не менее подчинен какому-то графическому замыслу, который мог бы расшифровать и объяснить разве что какой-нибудь ученый-искусствовед. Постель — широкий матрац с отпиленными ножками — едва возвышается над полом. На постели зеленое покрывало из крестьянской пряжи, слева от нее — ночник с абажуром, тоже, вероятно, сделанным самим хозяином. Нагибаюсь, зажигаю лампу, на абажуре высвечивается реклама какой-то авиакомпании: от Бухареста, обозначенного на абажуре Триумфальной аркой, тянется прямая линия к Эйфелевой башне и дальше, пересекая океан, к статуе Свободы. А оттуда маршрут проходит через Мехико, Бомбей, Токио, Москву… Уж наверняка, ложась спать и зажигая эту лампу, Кристиан Лукач отправлялся в воображаемое кругосветное путешествие.
Слева же от постели, поверх домотканого покрывала, тянется белый электропровод. Один его конец включен в розетку штепселя, на втором конце — ни к чему не подключенный штекер… Провод, вероятно, от магнитофона или от еще чего-нибудь в этом роде…
Обвожу взглядом комнату. Здорово поработал Кристиан Лукач, чтобы привести в божеский вид свой чердак! Полотняная занавесь, расписанная разнообразными геометрическими фигурами, непонятным образом радующими взор, отделяет жилую часть мансарды от кухоньки: раковина с водопроводным краном, холодильник, переносная газовая плитка, кухонный шкафчик, уставленный тарелками, стаканами, кофейными чашками… И везде образцовый порядок.
— Ты снимал на цветную пленку? — неожиданно для самого себя спрашиваю Григораша, словно эта проблема кажется мне наиважнейшей при знакомстве с местом происшествия.
— Да. Я хотел бы снять и на кинопленку.
— Камера при тебе?
— Нет, но я мог бы вернуться завтра…
— Не вижу необходимости.
У остальных лица тоже не больно веселые. А прокурор просто исходит нетерпением завершить хотя бы предварительные формальности.
— И никакого письма? Ни записки?..
Отвечает мне на вопрос пе прокурор, а маленький лейтенант из отделения милиции. Называет свою фамилию и обращается ко мне по уставу. Совсем молоденький, наверное, только что выпущен из офицерского училища.
— Мы искали повсюду, по всем углам, но нашли только сберегательную книжку с вкладом в семнадцать тысяч пятьсот лей, а письма никакого… Хотя известно, что самоубийцы оставляют письма на самом виду…
Так-то оно так… В девяноста восьми случаях из ста письма действительно лежат на виду. Правда, бывают и исключения… Я поднимаю глаза на прокурора и, прежде чем начать обмен мнениями, спрашиваю его не без упрека:
— Зачем я-то вам понадобился? Только потому, что не нашлось традиционного прощального письма?
Но прокурора этим не уязвишь. Он поглаживает себя по подбородку и устало улыбается.
— Причин целых три, — начинает он издалека. — Первая: отсутствие письма. Вторая: положение трупа в петле, И наконец, третья: на кухонном шкафчике найдена ампула из-под морфия.
— Использованная? — настораживаюсь я. Очередь Григораша вступить в разговор:
— Использованная. Судя по всему, морфий был извлечен из нее с помощью шприца, с тем чтобы сделать инъекцию…
— А шприц где?
— Не найден, — отвечает мне прокурор.
Теперь его черед смотреть на меня с упреком: как это я мог подумать, что он решился бы вызвать на место происшествия работников угрозыска без достаточно серьезных оснований?!
Приходится с ним согласиться, никуда не денешься.
Прошу лейтенанта подвинуть ко мне табурет. Остальные не сводят с меня глаз. Взбираюсь на табурет и внимательно исследую петлю. Мне не нужно особых усилий, чтобы понять, что и вторая причина, упомянутая прокурором, вполне основательна. Петля неплотно стянута вокруг горла, пострадавший был удушен не мгновенно, смерть Кристиана Лукача была, несомненно, медленной и мучительной. Спускаюсь с табурета и вторично спрашиваю Григораша, все ли он сфотографировал… Мне не надо уточнять: он понимает, что я имею в виду.
— Да.
— Ну что ж, капитан, убедились сами? — Теперь у прокурора вовсе не усталый голос, совсем даже наоборот, по-моему.
Я киваю на доктора Патрике, великого специалиста по вскрытию трупов, всегда спокойного, рассудительного, сдержанного.
— Убедиться окончательно может только он.
Патрике согласно кивает в ответ и спрашивает, можно ли вынуть труп из петлн и увезти на судебную мед-экспертизу. Этим вправе распоряжаться лишь прокурор, но он просит врача не торопиться и задает общий вопрос:
— Ни у кого никаких неясностей?..
Ну и вопрос! Никаких? Да тут, на мой взгляд, ничего-то ясного пока нету!
— Он жил один?
— Один, — уточняет прокурор.
— Родителей нет?
— Есть. Живут в Лугоже.
— Как был обнаружен труп?
— Обнаружила уборщица. — Прокурор берет со стула папку, достает из нее листок со своими заметками. Пробежав глазами написанное, продолжает: — Лукреция Будеску, служит домработницей в семье Цугуй, на первом этаже. Одновременно убирала и у студента. Сегодня вечером, примерно в шестнадцать сорок, зная, что Кристиан Лукач дома, поднялась к нему. Постучала в дверь и, не получив никакого ответа, открыла ее, вошла и, увидав труп, закричала, подняв на ноги весь дом, и тут же потеряла сознание. Сбежались соседи, нашли ее на полу. Вот так-то и был обнаружен труп Лукача.
Лейтенант позволяет себе дополнить сказанное прокурором:
— Сперва были поставлены в известность мы, отделение милиции, а уж потом от нас позвонили в прокуратуру…
— Вы находите обоснованным мое ходатайство об участии в следствии уголовного розыска? — настаивает прокурор.
«Вы испортили мне вечер, уважаемый товарищ прокурор, — отвечаю я ему про себя. — И вам страсть как не хочется брать на себя одного всю ответственность. Вы что, считаете, что у меня нет полного права сходить посмотреть кино, даже самое дурацкое, или поужинать в ресторане, потанцевать?..» Но вслух я ему говорю совсем другое:
— Пожалуй… Участие угрозыска может быть не лишним. — Умолкаю и гляжу ему прямо в глаза с нескрываемым укором: — Если не считать того, что это дело теперь на моей шее.
Бериндей укладывает бумаги в свою папку, делает вид, будто не услышал того, что я ему сказал.
Появляются санитары с носилками. Непросто им будет снести труп по крутой, узкой лестнице. Доктор Патрике дает им какие-то указания. Петля должна остаться на месте, перекинутая через крюк. Мне не по нутру подобные зрелища, я ухожу за занавеску, в кухоньку, и делаю знак Поварэ, который все это время стоял недвижимо в дверях, чтобы он следовал за мной. Он тут же оказывается рядом.
— Что-нибудь ищешь? — спрашивает он меня.
Не столько ищу, сколько вынюхиваю, как охотничий пес, хочу учуять хоть какой-нибудь след…
Но что именно?.. Вновь к вновь рассматриваю предметы, составляющие эту мини-кухню. И вновь поражает меня безупречная чистота и порядок вокруг.
— …сделал сам себе укол, — слышу я обращенный ко мне голос Поварэ, — пришел в эйфорическое состояние, потерял над собой контроль… иначе как объяснить, что, отделавшись от шприца, он забыл о пустой ампуле?.. А уж потом сунул голову в петлю. Довольно странныи способ самоубийства, надо сказать. Но в общем, я не вижу, по чему прокуратура должна спихивать это дело нам, валить с больной головы на здоровую.
«Молодчина, ты, старик! — кляну я его про себя. — Для начала ты меня выслеживаешь в кино, уводишь от невесты, отравляешь мне жизнь, чтобы потом не советовать браться за это дело!.. Молодчага, старик, молодчага!..»
Из-за занавеси доктор Патрике сообщает мне:
— Все, капитан, мы пошли. К утру получишь акт экспертизы. Спокойной ночи!
Слышно, как протопали вниз по лестнице санитары с носилками. Когда я возвращаюсь в комнату, первое, что бросается мне в глаза, — это петля, которая все еще качается под потолком, словно ее раскачивает ветер. Под молчаливыми взглядами оставшихся лезу опять на табурет и внимательно исследую веревку. На этот раз сразу же становится ясно, почему петля не затянулась до отказа на горле, когда самоубийца отбросил ногами табурет и тело повисло на веревке: один узелок помешал другому затянуться — узлов на веревке, как ни странно, два. Слезаю с табурета. Никто не любопытствует узнать, что я выяснил там, наверху. Что ж, тем лучше.
— Можно мне взять веревку? — спрашивает Григораш.
— Бери.
— Я возьму и ампулу.
— Верно.
В мансарде остались три представителя милиции, считая меня и Поварэ, и один — прокуратуры.
— Опечатаем дверь? — спрашивает Бериндей.
— Надо бы… Но завтра я, пожалуй, вернусь сюда, поищу еще чего-нибудь…
— Ну и ну… — вздыхает прокурор. — Поскольку у него есть родители, надо их оповестить… Прямо сердце разрывается… А что поделаешь? Таково наше ремесло. Мы представляем закон, и в наши обязанности входит, кроме всего прочего, и оповещение о случившемся родителей покойного. Но отсутствие прощального письма сильно затрудняет это дело. Они нас спросят: «Почему он это сделал?» А что мы сможем ответить? Нечего нам ответить. Нет у нас за душой никакого объяснения рокового поступка их сына. Все, что мы узнаем из акта медэкспертизы, лишь дополнит то, что мы уже знаем о том, как он покончил с собой, но не почему он это сделал. Если, конечно, он и в самом деле покончил с собой…
На данном этапе все, что мы знаем, склоняет нас к одному и тому же выводу: Кристиан Лукач покончил жизнь самоубийством. Ход происшествия кажется ясным: после того как юноша впрыснул себе морфий, он действовал под влиянием наркотика. И этот случайный узел, который помешал петле затянуться вокруг шеи, тоже указывает на болезненное состояние самоубийцы, веревка затягивалась медленно и мучительно.
— Ну-ка, взгляните на эту папку! — неожиданно зовет нас Поварэ, который тем временем и сам стал делать обход мансарды.
Мы подходим к нему. В папке множество набросков углем, сделанных, несомненно, рукой Кристиана Лукача. Эскизы декораций, костюмов, интерьеров различных эпох. И вдруг меж ними — портрет молодой девушки… Чуть удлиненное лицо, длинные волосы закрывают одну его половину, рот с полными, чувственными губами, глаза — художник уловил их смущенный, как бы прячущийся от зрителя взгляд, как бы таящий что-то от него… Полуприкрытые веки придают лицу странное, загадочное выражение.
— Красивая девушка, ничего не скажешь, — отмечаю я почему-то шепотом.
Прокурор соглашается со мной и высказывает предположение:
— Наверное, рисовал с модели на занятиях в институте…
Но Поварэ, обнаруживший эту папку, другого мнения:
— А почему бы ей не быть его знакомой? Или даже его девушкой?..
Лишь молоденький лейтенантик помалкивает — это и понятно: едва ли ему доводилось уже участвовать в расследовании подобных дел, вот он и помалкивает, мотает себе на ус. Если ему вообще по душе наше ремесло, конечно.
Я смотрю на часы — скоро одиннадцать. Велю Поварэ положить папку туда, где он ее нашел. Что же, можно и уйти с места происшествия. И тут неожиданно я вновь замечаю электрический провод, подключенный одним концом в розетку, в то время как второй его конец… Я ищу глазами поблизости какой-нибудь электроприбор, который бы объяснил назначение провода, но ничего не нахожу. Обращаю внимание остальных на это обстоятельство:
— От чего этот провод?
— От обогревателя, — предполагает прокурор. Поварэ и тут с ним пе согласен:
Поделиться книгой: