Дождавшись, пока его фамилию выговорят чисто, Миша вышел к доске. Словно расквитываясь за трудное детство, Ярославцев гонял его по пройденному материалу почем зря.

Следующим по списку шел Кравец. Ярославцев долго тер лоб и всматривался в журнал, не решаясь вызвать. Потом посмотрел на присутствующих, пытаясь угадать, кто же такой этот Кравец, но ни на чьем лице ничего подозрительного не обнаруживалось.

Как выяснилось потом, в журнале инициалы Кравца обозначались буквами Щ и Х. Это была опечатка, но Ярославцев, не замечая образовавшейся паузы, ломал себе голову, не в силах вспомнить или придумать имя на Щ. Его это начало раздражать.

— Кравец! — произнес он с оттенком отчаяния. — Как вас зовут?

— Сергей.

— Садитесь! — крикнул Ярославцев в сердцах, затем отбросил журнал и начал вызывать кого попало. Под занавес он молча ткнул пальцем в Татьяну.

— Чемерис. Татьяна. Лучше Таня, — пролепетала она и, выйдя вперед, еще больше смутилась. Ярославцев, стол, доска — все было до смешного мизерным на ее фоне. Татьяна долго усваивала условие задачи и, не найдя выхода из некомпетентности в этом разделе физики, опустила руки и стала красной, как стоп-сигнал.

Преподаватель, поняв ее тоску, усадил на место.

Прозвенел звонок.

В перерыве Татьяна долго не отпускала в буфет компанию из 535-й комнаты, кляня себя за несобранность и растерянность.

— Не волнуйся, он же оценок не ставил, — утешали ее друзья.

— Вам хорошо, а как мне теперь быть, ведь вся группа видела!

В конце занятий в кабинет физики ворвался незнакомый мужик и назвался Замыкиным Иваном Даниловичем. С позволения Ярославцева он сообщил:

— Я только сегодня узнал, что являюсь куратором вашей группы. Хотел поймать вас на физкультуре, но в зале никого не оказалось. Вынужден сообщить вам, что в понедельник все первокурсники отправляются в колхоз. Страна сдуру пообещала партии засыпать в закрома родины двадцать миллионов тонн картофеля! Прикидываете? Шутка ли сказать. Действительность опережает наши планы. Прежний рекорд, на который замахивались в прошлом году и, естественно, не побили, был десять миллионов триста тысяч тонн, а нынче решили округлить, чтобы все прошло без задиров.

Реакция группы была настолько положительной и продолжительной, что Замыкин забеспокоился, как бы план не был перевыполнен.

— И еще, — сказал он. — Старостой в вашей группе деканатом назначается Рудик Сергей. Кандидатура отобрана в результате просмотра анкет и обсуждению не подлежит. — На это сообщение бурно отреагировала одна Татьяна. — А теперь немного техники колхозной безопасности, вернее, безопасной колхозной техники… тьфу ты… техники безопасности в колхозе. Во-первых, не входить ни в какие контакты и конфликты с местными жителями, во-вторых, вам нужно до отъезда научиться пить. За примерами делеко ходить не надо. Скажем, вам захочется отметить День учителя, а потом вы выйдете излить деревенским улицам накопившееся за столом веселье — и в результате стычка с селянами неминуема. Или, скажем, в нетрезвом виде упасть в приемный бункер комбайна… Да, да — не под комбайн, а именно в приемный бункер! И такое бывало в моей кураторской практике! После сельхозработ некоторых из вас за соответствующее поведение придется исключить из комсомола, а затем автоматически отчислить из института. Такова статистика… Вот примерно в таком плане, в таком разрезе…

После официальности, как только куратор и физик вышли, Татьяна подбежала к Рудику и горячо поздравила его с повышением, возложив на него как на старосту надежды, которые были по плечу только ей самой.

…Вторая половина дня ушла на сборы в колхоз.

Когда из «красного уголка» на первом этаже послышалась сюита «Время, вперед!», на полу 535-й комнаты стояло пять готовых в любое путешествие рюкзаков.

За окном отживал очередной сентябрьский вечер. Он не спеша опускался на студгородок, стирая углы отношений между людьми, зданиями и выравнивая возможности силикатного кирпича и алюминия со стеклом.

Глава 4

ЗОЛОТОЕ МЕЛОВОЕ

В понедельник с утра первокурсники стали заметно проще. Походная форма сделала многих неузнаваемыми. Вместе с наглаженными костюмами дома было оставлено все наносное, вычурное и напускное, что мешало сближению во время занятий. Оказавшись незажатыми, все повели себя так, будто одновременно сделали шаг навстречу друг другу.

В ожидании электрички первокурсники всего потока банковались вокруг своих старост.

Рудик в армейском берете и затертой до дыр кожанке был заметен из любой точки перрона. Его черные вихры как нельзя лучше оттеняла разметанная ветром рыжая шевелюра Татьяны. Так что лик Рудика постоянно находился как бы в ее нимбе, в ее ореоле.

Имея столь завидные ориентиры, группа 76-Т3 быстро собралась вместе. Пересчитались, как в детском саду, троих не хватало.

— Во времена господства статистики невелика потеря, — резюмировал Замыкин, но отсутствующих все же занес в свою красную книгу, аккуратненько и с необъяснимым воодушевлением.

До места назначения добирались целый день.

— Известное дело — в хороший колхоз не пошлют. Передовое хозяйство и само справится, — разъяснял куратор незадачливым первокурсникам причину столь несоседских шефских связей. — За нашим институтом — не знаю, почему, но догадаться можно — закреплена самая что ни на есть глушь.

Замыкин оказался на редкость словоохотливым. Из общих споров и бесед с ним — достаточно увлекательных — многие уходили в диалоги друг с другом, сближаясь и подавая пример сближения другим. Затронутые куратором вопросы оживляли сначала центральное купе, потом вмиг расхватывались соседними, и те, не обращая внимания на развитие темы в центре вагона, гнули каждый или попарно в свою сторону, выдавая убеждения, наклонности, устремления или их полное отсутствие.

С девушками на марше сближались самыми невинными способами — таскали с вокзала в автобус, из автобуса складывали на траву, а потом вновь загружали на гужевые повозки их тугую поклажу.

Татьяна несла свой мешок сама. Рудику было не до нее: будучи заядлым охотником-любителем, он увлеченно спорил с Замыкиным насчет ружей — какая двустволка эффективней, обычная или «вертикалка». Остальные одногруппники не отваживались предложить помощь Татьяне, опасаясь, что этот акт обидит ее и здорово навредит дальнейшим отношениям с ней. А Татьяна так хотела, чтобы любой, пусть даже самый захудалый одногруппник предложил взять ее ношу. Желание возникало не оттого, что было тяжело нести, просто ей хотелось казаться такой же хрупкой и слабой, как три ее будущие подруги — Люда, Марина и Наташа. Она долго ждала подвига от парней, потом полностью разуверилась в их джентльменстве и стала обходиться со своим вещмешком подчеркнуто самостоятельно.

К месту назначения прибыли в настроении самом что ни на есть предрасположительном.

Забелин, среднего диаметра толстячок в болотных сапогах, попросил группу попозировать для снимка на фоне приближающейся деревни. Было заметно, что отец у Забелина законченный рыболов, — куртка, свисавшая с плеч сына, как с вешалки, была усеяна крючками и мормышками.

До самой околицы Забелин изощрялся в умении снимать объект на ходу и просовывался со своим фотоаппаратом чуть не в души согруппникам, поминутно цепляясь мормышками за чужую жизнь. Всех, кого снимал, Забелин уверял, что смерть как не любит статических снимков, поэтому ведет творческий поиск только в движении, только в порыве…

Подшефная деревня называлась Меловое.

Она раскинулась на двух известковых холмах, у подножия которых гремели ключи. Вокруг простирались неубранные поля, а в самой низине лежал луг, через который бежала маленькая речка. По периметру до самого горизонта шелестели перелески.

Замыкин пошел за колхозным начальством, а группа прикорнула на околице.

Бригадира искали часа три. Но он был не в состоянии, поэтому разводил прибывшую рабсилу по домам для поселения сам агроном. Охотников приютить студентов нашлось немного, и часть группы была отправлена в соседнюю деревню. В Меловом остались те, кто оказался проворнее и расторопнее.

Рудика, Артамонова, Бибилова, Гриншпона и Нинкина приняла на постой неунывающая бабуся, жившая почти за околицей.

— Заходите в хату, я сейчас приду, — сказала она мнущимся во дворе постояльцам и направилась к соседке.

Студенты вошли в избу и стали прикидывать, кто где устроится на ночь.

— Чур я сплю на печке, — категорически заявил Нинкин, более всех заволновавшийся насчет вместимости бабкиного жилища.

— Если влезешь, — бросила непонятно откуда появившаяся старуха. Больно печка мала. У моего покойничка и то ноги свисали до колен, хоть ростом он был с сидячую собаку, не боле.

Нинкина передернуло оттого, что на облюбованном им месте спал покойник. Но отступать было некуда.

— А какой мэсто нам? — всполошился Мурат. Он был горяч и нетерпелив, и малейшее промедление мгновенно выводило его из себя.

— До вас по десятку жили, — отрезала бабка. — Поместитесь. — И, чтобы не подумали, будто она бросает слова на ветер, юркнула в какую-то каморку и принялась выбрасывать оттуда тюфяки, подушки, матрацы не первой и даже не второй молодости. — Если мало, я еще от Марфы принесу, — сказала она.

— Хватит, бабуся, достаточно! Тут и так полно, — унимал ее Рудик.

Под прямым руководством хозяйки возвели групповое спальное ложе, больше напоминающее яму для прыжков в высоту с шестом, чем постель.

— Будем спать высоко, как братья Бубки, — оценил изворотливость старухи Артамонов.

— Мы пока умоемся, а вы, бабуль, подумайте над тем, что нам нужно будет сделать по хозяйству, — предложил Рудик вариант взаимовыгодного сожительства.

— Да что вы, внучики! И так замаетесь, по полям шатавшись, — отказалась бабка поначалу.

— Ничего, справимся! — забодрились квартиросъемщики.

— Ну, разве что только картошку мою выкопать и снести в подвал да дрова порубить и уложить в поленницы. А крышу и после можно будет перекрыть… перед отъездом — к ней еще надо щепы заготовить да десятка два жердей приволочь из леса.

— Нарвались на свою голову! — занегодовал Нинкин, когда вышли во двор умываться из-под ведра. Он никогда не был в деревне и почти не знал слов «копать» и «рубить».

— Н-да, влипли, — произнес Гриншпон, глядя на бесконечные бабкины угодья и штабеля неразделанных дров.

Куратор подвез с фермы только что облупленного барана, которого ему отписали на ферме в расчете и надежде на то, что он будет отработан. В совсем недалеком прошлом баран был настолько хорошо упитан, что Замыкин тут же порекомендовал не делить тушу на постоялые дворы, а взять водки и, не мешкая, отправиться вместе с бараном к речке на шашлык.

Быстро нашлась и проволока под шампуры, и лук, и помидоры, но главное появилось общее дело, которого так не хватало в первые дни занятий.

— А как же техника безопасности? — спросил Рудик.

— Я же говорил: пить надо уметь, — сказал Замыкин.

— Вы говорили: научиться…

— Ну, это одно и то же.

Тропинка так плавно огибала бронзовые колонны сосен, что на поворотах хотелось накрениться, как на вираже. Бор аккуратно переходил в луговину, а луговина — в пойменную оболонь с песчаными бляхами.

Причесанные стога не успели потемнеть от дождей и пахли земляникой. Еле вытоптанная ленточка вилась между ними и, как все неприметные на земле тропинки, вывела к самому красивому месту на берегу. Река здесь делала изгиб, и вода, обласкав желтеющие ракиты, долго серебрилась под заходящим солнцем, прежде чем скрыться за поворотом.

Первокурсники ликовали. Еще бы! Свободные от всевозможных запретов, предвкушая новые дружбы и знакомства, шашлык, да еще и на природе, они и не могли вести себя иначе. Радости — полные штаны! Казалось, вот здесь, среди классических стогов под заходящим солнцем, присутствует сама юность, и молодые люди, ссылаясь на нее, ведут себя непринужденно, словно извиняясь за то, что поначалу осторожничали и переглядывались, высматривали что-то друг в друге. А сейчас все желания показать себя не таким, какой ты есть, пропадали.

— А ну-ка, Бибилов, заделай нам какой-нибудь своей кавказской мастурбы! — сказал куратор, потирая руки.

— Нэ мастурбы, а бастурмы, — не понял юмора Мурат.

— Какая разница, лишь бы побыстрей!

— Прынцыпэ, я могу взят кухну на сэба, — охотно вызвался горец. — Лычна сам я нэ дэлат их нэ разу, но знаю рэцэпт, — существительные Мурат произносил в единственном числе и именительном падеже, а глаголы — в основном в неопределенной форме. Это делало речь до такой степени упрощенной, что его перестали слушать и старались понять по глазам.

— Ну, раз никогда не делал, нечего и разговаривать, — осадила его Татьяна и стала засучивать рукава. Когда она взяла в руки нож, за барана сделалось страшно.

Все бросились подсказывать ей.

Суммарный рецепт оказался предельно прост: развести костер побольше, а остальное добавлять по вкусу.

Вскоре кушанье было готово. Шашлыком его можно было назвать только из учтивости.

В четыре руки разливалось спиртное. Некоторые пили водку впервые и впервые затягивались сигаретой, считая, что так нужно. Рудик угощал всех крепкими до ужаса кубинскими сигаретами «Лигерос». Марина поймалась сразу. Она произвела вдох и зависла. За ней к пачке потянулась Люда, ее грудные отведения сразу напряглись — и вдохнуть не успела. Татьяна тоже купилась на красивую картинку. Вообще, она не курила, но за компанию она гордо выпятила грудь и глубоко затянулась во все свои безразмерные легкие. И ничего такого не почувствовала, кроме легкого саднения за грудиной. Хмыкнула и загасила.

Потом все запели. Умеющих играть на гитаре оказалось больше чем достаточно, инструмент пошел по рукам. Бернс, Высоцкий, Окуджава, Мориц, «Не жалею, не зову, не плачу…».

Где-то в момент «утраченной свежести» невдалеке раздался ружейный выстрел. Стайка ракитовых листочков, покружив над головами, спланировала в костер. Вскоре выяснилось, что на огонек забрели двое деревенских парней.

— Пируем? — поинтересовался тот, что побойчее, в кепке. — Откуда будете? — Одет он был в вывернутую наизнанку душегрейку денщика, которая сильно диссонировала с китайскими кедами на босу ногу.

Куратор Замыкин поднялся от костра с явным намерением растолковать охотникам до левого туса, что на дворе уже давно развитой социализм и что его полная победа зафиксирована в отчетных документах Политбюро последнему съезду партии, а потому наставлять ружье на живых людей не очень умно и выходит за рамки комсомольской этики.

— Посиди, отец, — сказал второй пришелец. — Может, пригласите к самобранке? Или как? — Он корчил из себя чморика после пивного путча, потому как имел на теле фасонный китель и высоко взбитую фуражку с раздвоенным по центру лакированным козырьком, отчего казалось, что ему на голову наступило копыто.

Студенты молчали в надежде, что местные пошутят немного и, сказав: «Ладно, отдыхайте», уйдут, куда шли. Но пришельцы давали понять, что они шли не куда-то, а именно сюда, и не просто так, а по делу. Вот только по какому, они, видать, заранее не решили, а на экспромт были не горазды. Посему вышла заминка.

— Может, все-таки нальете за приезд? Самую малость, — спросил первый.

— Трошки… — уточнил первоначальный объем требований второй.

— Ребята, — Замыкин опять попытался мирно решить вопрос, — ну, выпили немного, но надо же думать… а за баловство такими вещами…

Спустя секунду куратор получил прикладом по голове, а игравший у его ног транзисторный приемник «VEF-102» закувыркался под обрыв. Усов, выглядевший не опасней пятиклассника, бросился в воду спасать свою радиотехнику. Рудик, осознавший старостовую ответственность за коллектив, попытался помочь куратору. Началась потасовка.

Хулиганы успели несколько раз пнуть ногами близлежащих туристов, но в основном получилась куча мала. Только Мурат повел себя более-менее профессионально. Он встал в фехтовальную позу, и специфические движения руками крест-накрест без сабли повергли врагов в смятение. Так их еще никто не шугал. Какие-то выпады в пустоту, приседания, проходы приставными шагами. Пока нападавшие соображали, что означают эти пенки и тыканье руками перед собой, их повязали.

Начался допрос.

— Почему вы учинили драку, ведь нас явно больше? — любопытствовал Усов.

— Мы всегда бьем студентов, — ответствовали нападавшие.

— За что? — требовала более полного ответа Татьяна. — Мы же приехали помогать вам!

— Не знаем, — признался первый. — Просто так.

Ружье у бойцов пришлось отобрать, несмотря на честные ответы. Вечер был сорван. Больше всех пинков досталось старосте Рудику и куратору Замыкину.

— Я предупреждал, что любая пьянка неминуемо ведет к драке, проникновенно сказал Замыкин.

— Я буду говорить об этом в Лиге Наций! — пообещал Артамонов.

Пока остальные допрашивали «врагов», Татьяна пытала Рудика.

— Ну, куда он тебя ударил, куда?! — выставляла она вехи расспроса. Натупая на ботинки и хватаясь за штаны Рудика, она пыталась сделать его рану открытой.

— Туда! Туда! Отвяжись! — кряхтел, наклоняясь, Сергей и в такт поклонам зажимал место ниже пояса сразу обеими руками.

Нападавших отпустили с богом, сами тоже быстро свернули вещи и отправились по домам.

Стройная Люда оказалась рядом с Соколовым, Марина всплыла между Гриншпоном и Кравцом. Татьяна, ввиду некондиционности Рудика, утащила вперед маленького Усова с транзистором, и они до самой деревни так и маячили впереди, как брошюра и фолиант.

— А сколько тебе лет? — спрашивала Татьяна.

— Восемнадцать… будет… в следующем году, — отвечал ничего не подозревающий Усов.

— Ты хорошо сохранился, — похвалила его Татьяна. — Я подумала, ты какой-нибудь вундеркинд и тебя зачислили в институт после пятого класса ради эксперимента…