Старое пианино

Веренский, всхлипывая, ползком добрался до стола, трясущейся рукой налил себе рюмку коньяка и выпил залпом. Не останавливаясь, опрокинул еще две рюмки, утер рот полотняной салфеткой и взобрался в кресло, откуда его недавно стащила дочь.

— Присядьте, Максим Евгеньевич, — надтреснутым голосом предложил он. Даже в столь щекотливой ситуации отпрыск древнего рода не утратил хороших манер. — Не откажите в милости выслушать злополучного отца.

Книгу я нашел в совершенно неожиданном месте, хотя, возможно, другой кладоискатель додумался бы раньше меня. Усадьба, как вам известно, называется Дарьины ключи. Однажды в дом к Галине, моей жене, зашла соседка за какой-то ерундой, старушенция под девяносто, но бойкая, из тех, кто не упустит случая пошамкать о чем угодно, лишь бы тема была. Не знаю, что мне стукнуло в голову, и почему раньше не приходило на ум, но тут я возьми и спроси, что означает название — Дарьины ключи.

Оказалось, что бабке известно местное предание, которое не знала даже моя мать.

Дескать, сиятельный граф Веренский, в то время красавец-кавалергард, взял к себе в опочивальню девицу Дарью из крепостных. Девица, хоть и не по своей воле к барину пошла, сильно к нему привязалась и любила молодого господина до безумия. Барин же с Дарьей вволю натешился и после выдал ее замуж за своего стремянного, о молодице более не вспоминал, а для утех альковных взял к себе в дом другую крепостную девку.

Сделалась Дарья безутешной. Все у нее валилось из рук, и в поле работать не могла и в домашнем хозяйстве не годилась. Муж ее бил для порядка, родители стыдили — ничего не помогало. Горемычная Дарья хаживала к дальней часовне за большим прудом, истово молилась и просила Боженьку вернуть ей любовь молодого повесы. Часто садилась она на скамью у часовни и лила слезы, глядючи на окна спальни барского особняка, отражающегося в пруду.

Однажды застала она своего милого в парке на гарцующем жеребце. Дарья бросилась к всаднику, не убоявшись копыт разгоряченного скакуна, и прильнула щекой к сапогу наездника. Коник взвился на дыбы, а гордый аристократ с размаху огрел замарашку по лицу хлыстом — знай, мол, свое место. Бранился при этом крепко: коня испугала негодная. Возмущенные наездник и конь умчались как ветер, а Дарья побежала да и бросилась в пруд. Только пузыри пошли.

Погоревали дворовые о Дарье, а молодой граф лишь нахмурился, как узнал о кончине крепостной, и все бы ничего, только доложили ему через день, что на том месте, где Дарья слезы проливала, родник пробился из-под земли. А вскоре выяснилось, что ключ этот целебный. Удивительная весть постепенно облетела всю округу, стали люди шушукаться, о чуде судачить, креститься; к роднику потянулись паломники. Тот факт, что целебный источник нашел выход рядом с часовней, придавало образу погибшей Дарьи ореол святости. Часовня и чудотворный источник особенно почитались с тех пор, народ приходил сюда на молитвы вплоть до революции.

Но бытовала и другая легенда о том, что умершая Дарья стала по ночам являться к графу в опочивальню и требовать любви. Граф на этой почве ударился в мистику, вступил в какое-то тайное культовое общество и со временем прослыл чернокнижником, только все это предания старины глубокой, что правда, что ложь — поди разберись.

Веренский прервал свой рассказ и попросил Василия поднести ему еще рюмочку.

— Вася, ты зачем ружье взял наизготовку? — воспользовался паузой Максим. — В девушку собирался стрелять?

— Господь с вами, Максим Евгеньич, я Лизоньки готов следы целовать, — неожиданно признался Василий. — Ружье держал против тех, кто ее мучает. Да и то так, для уверенности за ствол схватился. Знать бы, кого в гости ждать…

— Однако не отвлекайтесь, Леонид Ефимыч, — резко перебил Сила Михалыч. — Этак мы до ночи будем предаваться воспоминаниям.

— Словом, рассказ старушки натолкнул меня на мысль, что надо поискать книгу в часовне.

Строение стояло заброшенным, в годы советской власти часовню использовали как склад для нужд пансионата. Иконостас разворовали, настенная роспись была побита, сохранились лишь разрозненные фрагменты. Когда я вошел вовнутрь, там еще валялись пустые ящики и куски штукатурки. Кладка стен кирпичная, кое-где рассохлась; представьте, мне особо искать не пришлось, в одном месте большой пласт штукатурки обвалился и несколько кирпичей лесенкой выдвинулись вперед. Там-то и оказался тайник. Сейчас часовня отреставрирована, во время работ тайник обязательно бы обнаружили мастера — лучше бы так, потому что в чужих руках книга опасности не представляла.

— Объяснитесь, что вы имеете в виду? Что означает ваша последняя фраза? — насторожился Максим.

— Книга обретает силу только в руках прямого потомка.

— Понял! — воскликнул Максим и снова вскочил с места. — Ну конечно! Слово «кровь» в тайнописи означает «представитель рода», скорее всего — потомок, наследник, в чьих жилах течет кровь графов Веренских! Я прав?

— Я же сказал, что ты умный мальчик, — одобрил Сила Михалыч.

— Постойте… вот еще: «врата величия и бездны дарует кровь»… — Максим вдохновился, в нем вспыхнул азарт исследователя, одна догадка за другой озаряли мрачные секреты старинной усадьбы. — «Врата величия»… путь к богатству и славе… да-да, несомненно… другого объяснения нет… — Взбудораженный, он принялся ходить по комнате. Затем остановился, глядя на Веренского с изумлением. — Леонид Ефимыч, как вы стали знаменитым музыкантом? Неужели талант все-таки проснулся?

— Дорогой Максим, вы оставили без внимания еще одно слово — «бездна», — с горечью усмехнулся Веренский.

— Нет, я о нем помню. Это слово должно было стоять в начале фразы как основополагающее. Сначала «бездна», затем все остальное, не так ли?

— Вы правильно все поняли, Максим. Поправлю вас в одном: понятие «врата» тоже в первую очередь относятся к слову «бездна».

— И вы открыли врата, — прошептал Максим.

— Увы! Я был жаден и честолюбив. Меня не коснулась божественная искра, но вопреки собственной природе я хотел раздуть пламя из сухой головешки, согласен был сделать это любой ценой.

— Молчите! — воскликнул Максим. — Мне теперь стало по-настоящему страшно. Ничего больше не желаю слушать! К тому же я убедился со всей очевидностью — что бы вы там не натворили, наказание вас уже постигло. Не пойму только, зачем вы меня пригласили в этот дом! Чего вы все от меня хотите?

Несколько секунд в комнате царила тишина.

— Ты должен закрыть врата, — сказал Сила Михалыч и встал.

Он вдруг показался Максиму стройным и высоким. Облик его размылся на мгновение, словно на глаза Максиму надели чужие оптические очки, неясная фигура повисла в воздухе, струилась и колебалась, как отражение в нестойкой воде. Максим замигал и торопливо протер глаза; человек перед ним снова проявился, обрел четкие очертания и стал таким, как был минуту назад.

— Мне надо присесть, — пробормотал Максим и пошатнулся. — Я что-то неважно себя чувствую. В глазах рябит, и голова кружится.

Подоспел Василий, подхватил музыканта и усадил на диван.

— Все с тобой в порядке, — зашептал он на ухо Максиму, — и ничего тебе не мерещится. Я тоже видел. Не зря я тебя предупреждал. Лучше молчи и делай, как он велит.

— Продолжайте, Леонид Ефимыч, — приказал толстяк. — Иначе Максим Евгеньевич нас не поймет. Вернемся в 1989 год.

— Я вскрыл тайник. Книга лежала в окованном серебром деревянном сундучке. Миниатюрный висячий замок помешал мне немедленно извлечь сокровище. В нетерпении я побежал в дом и сбил замок молотком.

Книга была датирована 1840 годом, но, несмотря на то, что пролежала в заточении полтора века, хорошо сохранилась, листы по краям потемнели от сырости, но содержание страниц не пострадало.

Почти всю книгу занимал рукописный текст. Это был пространный трактат о звуке. Мне не составило труда разобраться в дореволюционной русской орфографии: почерк у графа был каллиграфический. Видимо, граф старался, чтобы рукопись была доступна для тех, кому в дальнейшем попадет в руки. Я начал читать, но в своем лихорадочном состоянии не воспринимал смысл текста. Я был уверен, что в книге найду указания на спрятанные сокровища. Я перелистывал страницы, мои глаза бежали по строчкам, пока не уперлись в ноты, ибо несколько последних листов представляли собой запись неизвестной мне фортепианной пьесы.

Я непочтительно швырнул книгу на стол и погрозил кулаком портрету сиятельного предка. Он сыграл со мной злую шутку, так я подумал тогда. Однако, вглядываясь в капризно-порочное лицо аристократа, я не увидел насмешки. Он смотрел с легким прищуром, но в глазах светилось что-то бесовское, дикое, он был полон дерзкой отваги, и, предлагая книгу, как будто советовал рискнуть мне самому.

Побуждаемый этим взглядом, я снова открыл книгу и стал вчитываться в текст.

Для наглядности я прочту вам выдержку из текста, когда-то я перепечатал часть на пишущей машинке, чтобы было легче воспринимать смысл написанного. Книгу я вам показать не могу — она спрятана в надежном месте, извлекать из нового тайника ее нельзя, иначе я уже никогда больше не увижу свою дочь.

При упоминании о дочери Веренский не ко времени опять расстроился, начал всхлипывать и размазывать слезы по щекам.

— Она приходит за книгой, — тихо пояснил Василий Максиму, — а он ее не дает. Она требует отдать книгу и бьет его, а он терпит, лишь бы она не ушла безвозвратно.

— Почему она это делает? — в тон ему спросил Максим.

— Кто-то ее заставляет. Боюсь, в один ужасный день этот «кто-то» сам явится сюда, и тогда нам всем несдобровать. Я даже думать боюсь, что может случиться.

Василий поколебался, неровный румянец выступил на его веснушчатых щеках:

— Признаюсь вам, Максим, мы с Лизой любили друг друга и собирались пожениться. Я уже готовился просить ее руки у Леонида Ефимыча, как вдруг случилось это несчастье…

Ему пришлось замолчать, так как Веренский доковылял до старинного бюро, извлек из выдвижного ящичка несколько листов бумаги и начал читать:

«Путем размышлений, длительных исследований, наблюдений и экспериментов, а главное — глубокого всестороннего познания пришел я к выводу, что благополучие материального и духовного мира зиждется на Великой Гармонии, дарованной Творцом, и одним из главных составляющих гармонии всего сущего является звук. Ибо звук присутствует во всем, в любой подвижной и неподвижной субстанции, потому что любой даже самый твердый и неживой предмет несет в себе вибрацию мельчайших частиц, его составляющих. И всякая вибрация есть голос, он передается от одного предмета другому, с которым соприкасается, и тот передает собственную и приобретенную от другого предмета вибрацию уже в новом объединенном качестве следующему предмету, и так они все вместе вибрируют — каждый по-своему и в то же время в идеальном соответствии с предметами, их окружающими. И даже воздух, земля и вода передают звуки и участвуют в общем согласном хоре всего, что есть на земле. Любой голос или звук, даже давно утихнув, оставит свою вибрацию и воздействует на предмет, коего он коснулся, на долгие времена. И ежели по какой-либо причине нарушится совместное звучание, ворвется в него гибельная дисгармония и начнет ломать стройное равновесие, устоявшееся веками, то многое разрушится, и откроются пространства враждебные миру, и будут приходить оттуда силы темные, неразумные, мятежные, дабы умножить долю зла необоснованно и себе в угоду.

Дисгармония может случиться в одном отдельно взятом предмете или живом существе, когда чья-то чужеродная вибрация влияет на него разрушительно, тогда предмет может сломаться, гора рассыпаться, а живое существо начнет болеть и угасать. И часто человек не знает, что надо всего лишь избавиться от вещи в доме, платья, украшения или общества другого человека».

Веренский замолчал, чтобы перевести дух. В доме было необыкновенно тихо, не слышалось ни единого шороха. Максим подумал, что должно быть уже очень поздно, достал по привычке из кармана мобильник и убедился, что телефон отключен. То-то ни одного звонка! Ярик наверняка сейчас рвет и мечет.

Он нажал на кнопку, но телефон, к его удивлению, не включился, хотя всю ночь оставался на зарядке.

— Не мучайся зря, не включится, — посоветовал Сила Михалыч. — Будет нам мешать, сам понимаешь.

— Вы испортили мой телефон?! Да вы знаете, сколько я за него заплатил? — заершился Максим.

— Вот уж не думал, что выдающийся музыкант кичится дорогими игрушками, — поддел толстяк.

— Это называется «понты», Сила Михалыч, — услужливо подсказал Василий.

— По… понты? Ну и словечко! Я уже заметил, что появилась масса непонятных слов. Хоть заново учи язык. То, что написал прапрадед Леонида Ефимыча, я гораздо лучше понимаю, даже в оригинале.

— Ничего он нового не написал! — заносчиво возразил Максим. — Хотя, возможно, для того времени… Послушайте, на дворе ночь, мобильник не работает, а мне надо в отель. Есть в этом доме телефон, или все уже окончательно провалилось в черную дыру под названием «пианино»?

— Провалится, если ты, наконец, не осознаешь, насколько все серьезно. Ты никуда не поедешь, Максим, — жестко заявил Сила Михалыч. — И будь добр, оставь свои… понты. Я очень тебя прошу. Будешь жить здесь неделю, месяц, год — сколько потребуется, понятно тебе? Сейчас у нас еще есть возможность спасти Лизу. Однако, задача наша даже не в спасении одной человеческой жизни, а в том, чтобы предотвратить дальнейшее ужасное разложение. Дыра начинает расти, последствия будут катастрофические.

— Нет, это черт знает что такое! — окончательно вскипел молодой человек. — Натуральное насилие! Объясните, наконец, я-то вам зачем? Что, собственно, я могу сделать?

— Закрыть дыру, — тоном наставника пояснил Сила Михалыч. — Ты должен из этих страшных, терзающих слух звуков создать идеальную гармонию, музыкальную пьесу божественного звучания, и тогда врата закроются.

Максим откинулся на спинку дивана и расхохотался:

— Ну и шутник же вы, Сила Михалыч. Из этих воплей, верещания, рычания — божественную гармонию?.. Из визга, сатанинского хохота, стонов умирающих… Я похож на мазохиста?.. Так, все, я ухожу, с меня хватит. Вася, пошли, ружье у тебя есть, заповедник ты знаешь, доберемся как-нибудь.

Он встал и твердой поступью направился к выходу. Сила Михалыч молча, без движения смотрел ему вслед. Василий топтался на месте и с нерешительностью переводил глаза с одного собеседника на другого.

— Иди, Вася, как бы Максим Евгеньевич не заблудился, — кивнул толстяк. — Ему через неделю в Карнеги-холле играть, билеты распроданы, полнейший аншлаг. Дамы и господа его отсутствия не переживут.

Максим обернулся от самой двери:

— Да, представьте себе! И авиабилеты в Нью-Йорк заказаны. Вы предлагаете мне все бросить?

— Кто же откажется от выступления в Карнеги — холле? — согласился собеседник. — Надо быть законченным безумцем.

— Тонкое замечание! Сделайте одолжение, оставьте ваш ехидный тон!

— Помилуйте, Максим Евгеньевич, не в моих правилах оказывать давление, — пожал плечами толстяк.

— Неужели?! Да вы прямо потребовали, чтобы я пренебрег своей карьерой ради какой-то дикой, сумасшедшей затеи! При этом даже не гарантируете мне жизнь!.. Создать гармонию… Кому такое под силу, вы хоть отдаете себе отчет?..

Оппонент внимательно разглядывал паркет. Максим злобно ругнулся и вышел, с силой захлопнув за собой дверь. Он быстро прошел по коридору, спустился с лестницы, ступил на дорожку темного сада, в тягучий ночной аромат и сонный шепот громадных деревьев. В свете луны тускло проявлялись аллеи, не горел ни один фонарь, но Максим не чувствовал страха, нет, но было нечто другое, что мешало ему делать каждый следующий шаг. Он слышал звуки пианино. Они продолжали терзать его изнутри. Они жгли, рвали его душу на части. И снова какое-то неосознанное чувство протеста росло в нем, но теперь Максим не мог разобраться, против кого или чего оно было направлено.

В оставленной им комнате стояла тишина. Веренский вдавился в кресло и почти сросся с ним. Сила Михалыч стоял у камина, облокотившись о стойку. Вид у него был отстраненный, словно его не касалось происходящее. Василий смотрел на него вопросительно, а снаружи были слышны быстрые удаляющиеся шаги.

Так и не получив от толстяка инструкций, Василий тяжело вздохнул и понуро потащился к двери, чтобы проводить гостя, не пускать одного в неведомый путь, но не успел выйти, как тот буквально вбежал обратно и остановился перед Силой Михалычем. Максим часто дышал, на его обычно бледных щеках выступил неровными пятнами румянец.

— Вам легко рассуждать, — заговорил он с горячностью, нервно жестикулируя. — Кто я такой? Музыкант, пианист, но не волшебник!

Сила Михалыч молчал.

— Ну как, как вы это себе представляете? Я вас спрашиваю!.. Проклятье! — Максим вернулся к дивану, сел и надолго глубоко задумался. Мучительные сомнения отражались у него на лице. — Невозможно, это форменное безумие, — пробормотал он спустя четверть часа и снова погрузился в тягостное раздумье.

Сила Михалыч ему не мешал, медленно и неслышно ходил из стороны в сторону, заложив руки за спину.

— Я так полагаю, что если я откажусь, вы принудите меня каким-нибудь способом, — прервал затянувшуюся паузу Максим.

— Вот тут ты ошибся. Нельзя создать великое по принуждению. Вдохновение, истинное творческое озарение приходит свыше, когда его готовы принять все струны души.

Разве не чувствовал ты в минуты гениального прозрения нечто похожее на столб света внутри себя, как будто невидимый поток энергии связывает тебя с чем-то высшим, непостижимым и необъятным?

— Это правда, я испытывал такое не раз, — хмуро подтвердил Максим.

— Если ты не ощутишь эту связь, не настроишь себя на светлое, прекрасное, доброе, не откроешь сердце Великой Гармонии, ты не сможешь закрыть портал. Ты понимаешь меня, Максим?

— Понять не сложно, — буркнул тот. — Если бы еще можно было осуществить.

— Ты можешь это сделать! Главное — твой талант, воля, вера, способность соединения с высшим. Тебе придется туго, порой невыносимо. Я не имею права скрывать от тебя истинное положение вещей: работа предстоит опасная, неимоверно тяжелая, тебе придется трудиться на износ. Хочу, чтобы ты знал заранее, на что идешь. Я постоянно буду рядом, потому что настанет миг, когда тебе захочется умереть. Ты должен подготовиться психологически к тяжелейшим испытаниям, так мне будет легче тебя вытаскивать, потому что в одиночку ты в любом случае не справишься.

Максим посмотрел на него исподлобья:

— Вы ведь с самого начала знали, что я соглашусь, не так ли?

— Да, я изучил тебя давно, когда ты еще не был со мной знаком.

Максим продолжал пристально разглядывать собеседника, выражение его глаз постепенно менялось, в них заиграли веселые искорки, угрюмая недоверчивость, раздражение растаяли, уступив место любопытству.

— Послушай, Михалыч, — сказал он уже с улыбкой, — все хочу спросить — что у тебя за странный прикид?

— А что? — искренне удивился тот и подошел к зеркалу. — Чем плохо? Вроде, приличный костюм. И внешность неброская. Вид солидный, что и требовалось.

— Так ведь жарища, и лес кругом, надел бы футболку, треники что ли… А кольца, камни зачем? Ты что в гости на Рублевку собрался? Да и там засмеют, учти на будущее.

— Откуда ж мне знать? — вздохнул Сила Михалыч. — Я здесь давно не бывал. Слышал, что встречают по одежке, вот и обрядился. Самому тошно.

— Ладно, пошли, покажешь, где я буду спать. Только чур — телефон мне оживи, я сам его буду отключать, когда потребуется. По рукам?

— По рукам, — согласился Михалыч.

Глава 5

Ночь прошла спокойно. Впрочем, Максим так вымотался, что спал как убитый. Бродят ли ночью по дому привидения, он не узнал, но почему-то присутствие Силы Михалыча вселяло в него спокойствие. Что-то крепкое, основательное исходило от этого крепыша с детской улыбкой. Была в нем удивительная харизма, несмотря на потешную внешность, и уж совершенно бесспорно, что при необходимости он мог проявить настоящий деспотизм, и тогда совсем не казался смешным.

Убедиться в этом Максиму пришлось очень скоро.

Не успел он проснуться, ознакомиться с ванной комнатой — роскошной, надо признать, — как со двора послышался шум подъезжающих машин, захлопали дверцы, затем раздались громкие мужские голоса; среди них выделялся баритон Ярика. Группа воинственно настроенных мужчин собралась перед парадным входом. Не дожидаясь штурма, Максим сбежал по лестнице и вышел наружу.

Ярик, помимо обретших разум телохранителей, привез с собой двух милиционеров.

При виде Максима он радостно вскрикнул и кинулся к нему с распростертыми объятиями:

— Слава богу! Ты как, в порядке? Они ничего тебе не сделали? Напугал же ты меня, брат…