Старое пианино

— И на том спасибо! — вскричал тот и несколько раз поклонился с шутовским подобострастием, с каждым поклоном все ниже, разметав по земле свою пышную мантию. — Премного благодарен, уважил, пролил бальзам на рану… Что ж, посмотрим, посмотрим… жизнь все еще преподносит сюрпризы… — речь Себа постепенно перешла в бормотание, вскоре стала совсем невнятной.

Наконец он прекратил свое безумное кружение, схватил за руку Лизу и снова обратился к Регулу:

— Пока что прощай, рыцарь, еще встретимся, раз наши дорожки пересеклись. А там, как судьба распорядится …

Максима что-то бешено ударило в грудь, вышибло из бедняги сознание. Последнее, что он увидел, прежде чем впасть в беспамятство — крутящиеся в воздухе черные перья, словно невидимый охотник сбил птицу на лету.

Глава 9

За окном щебетала какая-то звонкая пичуга. То щелкала, то разливалась трелями. Из раскрытого окна тянуло утренней прохладой и тонким ароматом липового цвета. В спальне кто-то ходил, скрипели половицы, но Максиму не хотелось открывать глаза. Он медлил с окончательным пробуждением, наслаждался покоем, уютом мягкой постели и руладами маленького певца в саду. В доме было непривычно тихо, не чувствовалось утреннего оживления. Обычно Леонид Ефимыч вставал рано, потом пробуждался Ярик и отправлялся бегать по парковым дорожкам — так он боролся с лишним весом. К девяти приходила убираться женщина из городка, Леонид Ефимыч нанял ее для поддержания домашнего порядка. В десять подкатывал на уазике Василий, привозил продукты, и тогда можно было вставать, разминаться, мыться, завтракать, и…

Максим открыл глаза и резко сел в постели: после завтрака надо было идти в «экзекуторскую комнату»!

Течение мыслей вывело его на цель пребывания в доме. Он почему-то начисто забыл обо всем, а вспомнив, ужаснулся, как в первый раз, когда познакомился с антикварным пианино.

Дверь спальни отворилась, и вошел Михалыч. Сегодня он был на диво уместно одет — в свободные льняные брюки и мягкую фланелевую сорочку с длинными рукавами, закатанными до локтей. Одежда ловко сидела на нем и удачно скрадывала полноту. Как обычно, он был чисто выбрит и немилосердно благоухал дорогим мужским одеколоном из парфюмерии Максима. Последний застал его как-то за процессом тщательного и вдумчивого обнюхивания флаконов и посоветовал взять один себе для тесного ознакомления. Михалыч отнесся к предложению с серьезностью, но парфюмом явно злоупотреблял.

— О-ой, Михалыч, — сморщил нос Максим, — опять вылил на себя полфлакона? Ну сколько можно повторять: одеколон пахучий, надо освежать кожу чуть-чуть. Ты словно с Марса, честное слово.

— А мне нравится. Да брось, я отлил совсем немного. Там еще осталось на два раза.

— Потрясающе! — вытаращился на него Максим. — Слушай, друг, моих запасов на тебя явно не хватит, придется сгонять на местную ярмарку. Ты уж прихвати сразу литровую бутыль, чего мелочиться-то, найдем по потребностям — Пако Рабан на разлив, можно Диор, на крайний случай.

— На разлив продают медовуху, волшебная вещь, настоятельно рекомендую. Я пробовал.

— Да ну? — Максим развеселился, спрыгнул с кровати, потянулся… и, охнув, сложился пополам.

— Тихо-тихо, — проворно подскочил Михалыч и осторожно усадил Максима на постель. — Тебе вчера досталось малость, ты побереги себя, давай-ка без кульбитов.

— А что было? Я ничего не помню. — Максим сидел скрючившись, держась за живот. — Постой… начинаю припоминать… Лиза!.. Я пошел за ней… О господи!..

— Не надо тебе напрягаться и вспоминать, — с деланной беззаботностью посоветовал Михалыч. — Считай, что это был дурной сон.

— Не дурной, а кошмарный! Если бы ты видел этих чудищ… — Он вспомнил теперь ясно все остальное и не смог продолжать.

— Я сварю тебе кофе, — сказал Михалыч. — Посиди пока, не вставай.

Когда он вернулся с дымящейся чашкой, Максим сидел, сжимая голову руками, совершенно убитый. Вспомнил Лизу, и стало ему по-настоящему нехорошо.

— А как я очутился в доме? Кто меня принес?

— Я. Обнаружил, что тебя нет, и пошел искать. Нашел в лесу без сознания. Это тебе урок: будешь от меня бегать, еще не то случится.

— Хуже того, что было ночью, уже не может случиться. Знаешь, Михалыч… — Максим понизил голос. — Я видел Себа. Он… он не человек, это точно!

— Правильно. Себ — демон, причем один из самых страшных и могущественных.

— Демон?! Михалыч, ты-то откуда знаешь такие вещи?

— Я умею заглядывать дальше обычных людей, — не растерялся тот. — Разве ты еще не заметил?

— Заметил. И хотя ты молчишь как партизан, я догадываюсь, что ты тоже связан с магией. Никогда не верил в магов — ни в черных, ни в белых, и вот влип по самую макушку. Вчера попался в лапы к демону. А в подручных у него Чаритта, садист с рожей эстета и с хлыстом. Жизнь пошла — сплошная развлекаловка!

— Не шути так, друг. Нам повезло, что Себ не расправился с тобой мгновенно.

— Он уже собирался, но тут явился кто-то… в белом плаще, в доспехах. Этот воин встал на мою сторону и потребовал, чтобы Себ отвязался от меня.

— Правда? Значит, у нас появился союзник. Тем более нет причин для уныния!

— Слишком молод, — с сожалением заключил Максим. — Демон разделается с ним в два счета: у Себа жутких тварей полно на подхвате и рука как огнемет, а этот юноша, Регул, совсем один.

— То есть как это — разделается? — возмутился Михалыч и даже принялся ходить по комнате, подпрыгивая по своему обыкновению и размахивая руками. — Ты судишь поверхностно! Да таких как Себ… гм… и с чего ты, собственно, взял?.. Другое дело, что тут замешаны личные обстоятельства… — Он подсел к Максиму и спросил с беспокойством: — Он что, показался тебе слабаком? Ну этот… Регул?

— Нет, парень мощный, сразу чувствуется. И самооценка у него на высоте. Гордый, с достоинством, только что он может — с одним мечом против банды выродков?

— Выродки — ерунда, семечки… — Михалыч погрузился в какие-то думы, приговаривая как бы про себя: — Вот Себ — другое дело, набрался зла, окреп, и ведь хитер стал, коварен волчара… Хотя имеется у него слабость — любит размах, театральность, а уж сейчас особенно захочется ему блеснуть, это надо принять в расчет. Это серьезная брешь, доложу я вам, только воспользоваться вроде как бесчестно… Эх, Себ, Себ…

— А где все? — поинтересовался Максим. — Никого не слышно.

— Я отправил их ночевать к Васе. Они уже на подходе. Одевайся, спустимся к завтраку.

Максим допил кофе и, хватаясь за мебель, пошел в ванную.

— Может, тебе сегодня не играть? — неуверенно предложил Михалыч.

— Расхожусь — поработаю, сколько смогу. Ты же сам говорил — надо торопиться. Себ меня убедил, хотя пытался убедить в обратном.

Михалыч смотрел ему вслед с улыбкой.

— А ведь я его предупреждал, — тихо проговорил он, — одна яркая звезда иссушит океан зла. Вот почему им никогда не победить.

Что-то привлекло его внимание на полу, он слегка подобрался, но не встал с места, продолжал сидеть на краю Максимовой кровати.

На полу взметнулось облачко, словно дым потек из-под половиц. Дымок сбился в кучку, утрамбовался, и появился маленький черт, с едва заметными рожками, уморительной мордой и еще не до конца отросшим хвостом с кисточкой. Он тщательно оглядел себя со всех сторон, стряхнул с плотной шкурки остатки дыма и поднял глаза на сидящего перед ним человека.

Сразу же опасливо попятился, но далеко не ушел, остановился и шаркнул ножкой с пышной манжетой из шерсти на щиколотке, как у пуделя с модной стрижкой. Такие же украшения были у него на запястьях и что-то вроде жабо на шее.

— Приветствую, светлейший, — произнес он щенячьим голоском, и хвостом вильнул совсем как щенок. — Позволь слово молвить.

— Ну здравствуй, — отозвался Михалыч с озорными искрами в глазах. — Экий ты смелый! И учтивый к тому же. Говори, я слушаю.

— Меня Себ прислал.

— Это я уже понял. Что ж такую малявку снарядил? Или постарше не нашлось?

— Со старшим ты не стал бы разговаривать, — с хитрым видом пояснил чертенок. — Мне, светлейший, и то вчера от тебя досталось. Вот смотри. — Он взял в лапу хвост и показал опаленную кисточку. — Еле ноги унес.

— Так это ты прыгал на рояле? В следующий раз я тебе весь хвост оторву.

— Помилосердствуйте, господин, что за черт без хвоста? Я только-только хвостом вилять научился. Черт без хвоста и не черт вовсе, а так, инвалид детства, меня из свиты сразу прогонят, а ведь на редкость удачно устроился.

— Да ты болтун, как я погляжу, и хитрюга с детства.

— Я лучший ученик! — с гордостью заявил чертяка.

— Плохо, — покачал головой Михалыч, — лучших учеников-чертей я совершенно не переношу.

— По правде сказать, я сильно прихвастнул, — тотчас потупил плутовские глазки посланец. — Не далее как вчера старшие выпороли меня за то, что я нюхал цветы в саду.

— А что же, нельзя?

— Рвать можно, а нюхать нельзя, — тоном зубрилы поведал чертенок. — Цветы пробуждают добрые чувства. Музыку тоже слушать нельзя и еще эти… — он запнулся и с большим усилием произнес: — … вз…возвышенные стихи. А еще они сердятся, что я люблю мыться, — совсем уже опечалился мошенник и поглядел так, что у любого от жалости содрогнулось бы сердце.

— Ты мне здесь глазки не строй! — строго сказал Михалыч, пряча улыбку. — Знаю я вас, чертей. — Маленький пройдоха развлекал его: он, по всем признакам, был щёголем, его черная шкурка лоснилась, кисточки на хвосте и лапах были аккуратно расчесаны и взбиты. — Так зачем тебя прислал Себ?

Печальная мордаха тотчас приняла льстивое выражение:

— Господин велел передать тебе, светлейший, что некий вор, преступную жену коего ты уличил, подослал сюда убийц… как их… — киллеров, чтобы они покончили с тобой, а заодно и с твоими друзьями. Тебе, естественно, они причинить вреда не смогут, но музыканта пристрелят за милую душу.

— Надо же! С чего это твой господин так расщедрился, что предупреждает меня об опасности? Что он еще сказал?

Чертенок приосанился:

— Господин велел передать, что поединок с тобой для него дело чести, поэтому он не потерпит вмешательства третьих лиц в сложившуюся ситуацию.

— Передай своему господину: я рад, что он не забыл слово «честь». И последнее: зачем он предупреждает меня о том, что я и сам узнаю?

Чертенок надулся важностью:

— Он сказал, чтобы ты не вмешивался, это по нашему ведомству.

— Как зовут тебя, маленький негодяй?

— Зет, к вашим услугам, — шаркнул ножкой черт.

— Хорошо, ступай, Зет. Отчитайся перед господином и скажи, что отлично выполнил поручение.

— Можно так и передать? — совсем по-ребячьи обрадовался тот.

— Слово в слово, — серьезно подтвердил Михалыч.

Сорванец подпрыгнул, скрутился винтом и исчез.

— А «до свидания» где? — крикнул вслед Михалыч.

Вошел Максим.

— Ты с кем разговариваешь? — удивился он.

— Был тут один шкет, да вовремя удрал. Так мы идем завтракать?

За день больше ничего не случилось. Обстановка в усадьбе была спокойная, ночные разбойники до времени поутихли. После вечернего чая мужчины пошли, по настоянию Михалыча, к пруду. Максим, как обычно, вымотался в процессе изнурительного сочинительства. Заботливый опекун устранил последствия ночной травмы, но, по его убеждению, общее состояние Максима требовало длительного пребывания на воздухе.

Солнце еще блестело за лесом рубиновым краешком диска, золотые и багровые облака сгрудились над ним, наперебой подставляя бока последним лучам уходящего светила. Воздух был неподвижен, но свеж, прозрачную тишину нарушало едва слышное журчание источника.

Мужчины расположились в беседке, чтобы послушать окончание рассказа Веренского:

— Как я уже говорил, Себ ждал, что я принесу книгу вечером следующего дня. Но я решил схитрить и остаться при своих новых способностях и при книге. Мне хотелось ее тщательнее изучить. Вдруг в ней содержались еще какие-нибудь ценные сведения. Я оправдывал себя: о том, чтобы передать кому-то книгу, в ней не было сказано ни слова, а она, по сути своей, являлась завещанием.

Кроме того, я понимал, что открыл дверь в потусторонний мир, пробил опасную брешь, которая будет расширяться, постепенно стирать грань между несовместимыми реальностями. Да и с какой стати я должен был держать слово, данное какому-то исчадию ада, ведь я не знал достоверно, кто такой Себ. В любом случае, если Себ тот, за кого себя выдает, то его необходимо изолировать, а играть в честность с посланцем преисподней просто смешно.

Взвесив все «за» и «против», я пришел к выводу, что врата надо немедленно закрыть, а книгу не отдавать. Я наивно полагал, что закрыв врата, отрежу путь Себу в наш мир.

Я отправился в особняк днем, предполагая, что силы зла менее активны в дневное время — и не ошибся. Мне удалось исполнить вторую магическую пьесу, так же как и первую, по памяти. То, что музыка сработала, я понял сразу по тому, как в комнате потеплело, и исчезли побеги плесени с потолка.

Я вздохнул свободно и отправился навстречу славе. Последующие годы я уверенно взбирался по ступеням исполнительской карьеры. Весь мир рукоплескал мне, деньги текли рекой, я выкупил имение и перевез в него мою семью. Мама, к несчастью, быстро умерла, не успела вкусить всех преимуществ богатой жизни, зато Лиза росла в роскоши и довольстве. Ее мы, естественно, тоже отдали учиться игре на фортепиано, просто для общего развития, так же как и на танцы, позже она стала посещать компьютерные курсы и уроки английского языка. Я решил держать дочь до двадцати лет дома и лишь потом определить в институт. Мне казалось, что так я смогу оградить ее от преждевременных соблазнов столичной жизни, позволю ей повзрослеть, обрести твердые убеждения, необходимые девушке из хорошей семьи.

Ей только исполнилось девятнадцать, когда она познакомилась с Васей…

Веренский сделал паузу, глядя на молодого лесничего.

— Пожалуй, дальше Вася расскажет лучше меня.

— Не уверен, что у меня получится, — залился краской тот. Откровенничать об отношениях с Лизой в присутствии отца ему было неловко. — Лиза однажды подвернула ногу, — обдумывая слова, заговорил он, — зацепилась за корень на лесной тропинке. Она любила гулять в лесу рядом с домом, дальше ей ходить не позволялось, мало ли какой отморозок объявится. Она была благовоспитанной девушкой.

Поэтому, когда я предложил ей свою помощь, она вначале отказалась, постеснялась незнакомого парня, но я настоял и отвел ее домой, почти отнес. Влюбился я мгновенно, и использовал любую возможность, чтобы наши встречи продолжались. Сначала я выказал деятельное участие: вызвал врачей, близко познакомился с родителями, на следующий день пришел справляться о самочувствии, предлагал помощь под разными предлогами и скоро стал в доме своим человеком. Галина Ильинична ко мне благоволила, но Леонид Ефимыч держался со мной сухо: я был неугодным поклонником. Отец собирался познакомить Лизу с перспективными молодыми людьми, когда, по его расчетам, настанет для этого пора. А тут какой-то егерь с ружьем.

— Это правда, — подтвердил Веренский. — Ты уж, Вася, не обижайся за откровенность, дело прошлое. Мне было непонятно, почему Лиза сразу заволновалась и принялась мечтать о Васе, как о пресловутом принце. Наверное, я сам виноват, воспитывал Лизу, как тургеневскую барышню, все строил из себя потомственного аристократа.

Я был обеспокоен и уже собирался применить родительскую власть — задушить на корню чувства молодых людей, как вдруг Лиза совершенно переменилась к Васе, да так резко и необъяснимо, что вместо радости я встревожился.

Нить повествования снова подхватил Василий:

— Не берусь утверждать, но я предполагаю, что видел однажды Себа. Я пришел в имение под вечер. Лизы не оказалось в особняке. Галина Ильинична направила меня в сад, сказала, что дочь пошла прогуляться. Я пошел искать Лизу и на одной из парковых скамеек застал ее в обществе мужчины. Он был красив, но какой-то порочной красотой. Так выглядят мужчины, пресыщенные любовными похождениями; втайне они презирают женщин, но редко откажутся от мимолетной, пусть даже самой низменной связи. Одет он был элегантно — в черный пиджачный костюм, я даже подумал сначала, что какое-то официальное лицо приехало к Леониду Ефимычу.

Я подошел и ожидал, что Лиза меня представит, но она почему-то этого не сделала. Более того, посмотрела на меня отчужденным взглядом и попросила подождать в доме. Я извинился и пошел прочь, терзаясь мгновенно вспыхнувшей ревностью. Я свернул в аллею и решил подобраться к паре с другой стороны. Мне это удалось, я спрятался за пышными кустами и стал элементарно подглядывать. Жаль, слов не было слышно, а поближе я подойти не мог.

Они говорили о чем-то; я видел четкий профиль мужчины, Лиза сидела ко мне спиной, склонив голову, но иногда поворачивала лицо к собеседнику и смотрела на него дольше, чем мне бы хотелось. Мужчина один раз обернулся в мою сторону, я даже ощутил на себе тяжелый взгляд, хотя видеть меня он никак не мог. Усмешка исказила его чувственные губы, и он снова повернулся к девушке.

Наконец они встали. Он взял руку Лизы и прижал к губам, глядя при этом девушке в глаза. Она задрожала всем телом, выдернула руку — не сразу и с видимым усилием — и побежала по аллее по направлению к дому. Мужчина постоял, наблюдая за ней, затем пошел в противоположную сторону.

Я был поражен, кроме того, убедился, что незнакомец не был гостем в доме, а явился откуда-то извне. Я твердо решил выяснить, кто он такой и откуда взялся, поэтому незаметно последовал за ним. Но стоило ему скрыться за поворотом в боковую аллею, как сей джентльмен пропал, буквально испарился. Я бросился туда-сюда, но спрятаться там было негде. Даже, если бы он рванул по-спринтерски к заброшенному строению бывшей конюшни, я успел бы его засечь. Я все же заглянул в конюшню и чуть не поплатился за это зрением: огромная черная птица с криком метнулась мне в лицо, выпустив хищные когти, я едва успел увернуться, но зевать не стал, сразу выскочил наружу, не дожидаясь новой атаки.

— А что за птица? — заинтересовался Михалыч.

— Коршун, но необыкновенно крупный. А главное, абсолютно черный. Дело в том, что окраска взрослого черного коршуна на самом деле темно-бурая, брюхо светлее, с пестринами, верх головы светлый. А этот саженно-черный без малейших просветов. Я сам натуралист, но таких крупных и черных особей не припомню, в нашем лесу ничего подобного не водилось. О диковинной птице я вечером рассказал напарнику. Мы пришли в конюшню на следующий день, взяли фотокамеру, но птицы не обнаружили.