Помоги проекту - поделись книгой:
Как-то вечером, сидя у камина, Корнелиус рассказал нам всем историю своей жизни. Он специально собрал всех, и Прима с Кориной и Аликом, и Корбина, и Полин. Всех, кого считал семьёй, в ком был уверен, что мы будем молчать и мир не узнает, что Корбольд Неистовый жив, здоров и невредим. И даже вполне счастлив. Когда он закончил говорить, в кабинете воцарилось потрясённое молчание. Альберт, в свое время перечитавший кучу книжек и хорошо знающий историю Ковена и зачитавший Битву с Некромантом до дыр, задал единственный вопрос:
– Деда, а как звали предательницу?
– Королева Ветров, Нюван Фан…
После этих слов Адрис вскочил, как ужаленный, перевернув кресло и стукнувшись головой о висящую на стене полку с фолиантами.
– ФАН? Её звали ФАН?!!!
Вот тут он и выложил свою историю про Фан, утончённую куколку из Поднебесной, с которой жил полгода и которая вероломно бросила его и ушла, не попрощавшись. Корбин, в своей обычной оскорбительной манере, поинтересовался, как это можно полгода с бабой жить, кормить, поить, отдавать ей всё нелёгким трудом заработанное, и ни разу не спросить ни фамилии, ни где она целыми днями пропадает… Адрис посмотрел на него тяжёлым взглядом и терпеливо, как ребёнку, объяснил, что с самого начала она не захотела говорить о прошлом, а он из деликатности потом молчал. Просто любил и боялся потерять. Вам, Ваша Светлость, этого не понять. И нежно посмотрел на Эльку. Корбин тогда язвительно отшутился, да где уж мне, солдафону, мне только убивать да мир спасать, но видно было, что задели его слова Адриса, за живое задели. Вот тут то я и заинтересовалась – а он вообще способен на любовь? На геройство – да, на подвиг – тоже. На преданность своим – без слов. А вот на любовь, похоже что нет… И это было очень грустно.
А Корнелиусу тогда, похоже, было не до светлой грусти. Он тоже вскочил на ноги и зашагал по кабинету. Фан была в столице Тенора… когда ты говоришь? Года два назад?… И каждый день исчезала и возвращалась только к вечеру, а то и к ночи? А потом таинственно исчезла? Значит, узнала то, что ей было нужно. Беда… Где ж я так нагрешил… Это же мастер дворцовых интриг, эта Фан. Что она затевает – неизвестно, ясно одно – ничего хорошего…
Корбин в это время старательно обкручивал гвоздь вокруг пальца. Толстый такой гвоздь, ими обычно бревна скрепляют. Крепкое железо сминалось в его пальцах, как тесто. Старательно так обкручивал, в два оборота, а когда второй виток улёгся красиво и ровно, подбросил сие брутальное колечко на ладони, и вложил его в руку оторопевшему Адрису. Потом спросил: "Эта ваша Фан сильнее меня"? Получил отрицательный ответ, безразлично пожал плечами, попрощался с Корнелиусом, сказал "Будет заварушка – зовите" и вышел, очень аккуратно прикрыв дверь… Элька, после того, как стихли шаги Корбина, подскочила к жениху и постучала бывшим гвоздём по его лбу.
– Ты думаешь, кому ты и что говоришь? – кипятилась она. – Да он этот гвоздь вокруг твоей шеи бы обкрутил… в два оборота. И чуть-чуть дотянул… Потом и Прим бы не помог от этого ожерелья избавиться.
– Это с чего бы? – не понял Адрис.
– Балда ты необразованная. Я же людей ЧУВСТВУЮ! Он с трудом сдерживался…
– Правда Адрис, зачем ты Корбина обидел? – неожиданно вступилась за друга мужа Карина. – Ну не любил – и что такого? Не попадалась достойная, значит, вот и всё.
– И что вы, бабы в нем находите? Он хамит, издевается, Джуньку вон до суицида довёл, а вы защищаете его, опекаете, как бы бедняжку кто не обидел… Да его же кто обидит – двух дней не проживёт!
В тот раз я промолчала, не потому что поддержала Адриса, а просто задумалась над словами Карины – в них был смысл.
А ещё через годик после того разговора в кабинете я отпросилась навестить родителей в Горелых Выселках… Если бы я знала, чем всё обернётся, всё равно бы поехала.
К тому времени, после полутора лет ученичества, я уже готовилась к экзамену на лицензию мага четвёртого ранга. Корнелиус отговаривал, просил подождать пару лет, получить второй ранг, но мне слишком хотелось независимости. Я чувствовала себя достаточно сильной, за спиной были немалые успехи и даже несколько собственных разработок. Я открыла свой первый портал – он оказался бело-голубым, сияющим и очень красивым. И мне не нужны были вектора, достаточно только представить место чётко и ясно, как портал открывался с ювелирной точностью.
Вот я и спешила поделиться радостью с родными и близкими… Портал открылся возле родной избы, как я и хотела, но не успела осмотреться и прийти в себя, как была окружена толпой разгневанных людей…
…Первым увидел Джурайю сосед-пьянчужка и заорал на всю улицу:
– Люди! Люди!!! Сюда, держите её, пока не убегла! – через минуту её уже окружали милые, добрые люди, медленно сжимая кольцо… Некоторые были с вилами, топорами, просто с палками. По их лицам было видно, что ждут её уже давно… Но радости заметно не было. Как оказалось, Корбин так и не снял с них тройной налог. Из принципа. А наложен он был до тех пор, пока не изловят и не притащут пред светлые очи Его Сиятельства…
Джурайя стояла в замешательстве, явно не зная что делать. Портал открыть негде, люди кругом. Отбиваться – нехорошо, с её-то даром она могла теперь выжечь Выселки целиком, но боялась даже думать об этом. Да пусть тащут, смирилась она. Заодно Корбину спасибо скажу, а то неудобно получается. Прячусь от него, как таракан во всех щелях, когда он к дяде Кору приезжает. А тут такой случай – и Выселкам польза, и у меня камень с души…
Она спокойно дала связать себе руки, усадить в повозку, терпеливо выслушала все претензии односельчан…
– Он ведь не жениться уже хочет, а четвертовать с особой жестокостью, – жалобно сказала девушка, заглядывая в глаза то одному, то другому. Односельчане старательно отводили глаза и говорили, что графская воля – закон. Кого хочет – казнит, кого хочет – милует… – Ясно, – разочарованно вздохнула она, – дайте хоть с отцом-матерью проститься! – Роль жертвы, едущей на казнь, Джурайя играла до конца, и даже всплакнула по своей горькой судьбинушке.
– Вот у Его Сиятельства господина графа и попросишь, а там уж его воля – пущать иль не пущать, – отводя глаза, процедил сквозь зубы староста, сам садясь за кучера…
Гнал он, не слишком жалея лошадей, и к вечеру следующего дня её уже передавали с рук на руки обалдевшим стражникам, а староста всё тараторил – вы скажите Его сиятельству, изловили, дескать, с риском для жизни! Шкуры своей не пожалели, а беглянку доставили! – кричал он в закрывающиеся ворота.
– Разберёмся, – буркнул стражник, сматывая аршин верёвки с посиневших рук Джурайи. Этот молодой парень нередко сопровождал Корбина в визитах к старому учителю и теперь недоумевал, как эти остолопы умудрились изловить и повязать одну из его самых успешных учениц. Джурайя делала страшные глаза и мотала головой, давая понять, что делать нужно то, что говорит староста – и ни в коем случае не показывать, что они знакомы…
Когда Корбину сообщили, что к нему привези изловленную Джурайю, он удивился и неохотно оторвался от мольберта. А в дверях кабинета, куда сам же и распорядился доставить беглянку, какое-то время стоял, стараясь запомнить каждую деталь открывшейся ему картины: перед освещённым закатным солнцем окном в сумерках стояла девичья фигурка с понуро опущенными плечами. Джурайя задумчиво смотрела в окно и водила пальцем по покрытому морозными узорами стеклу… Отросшие волосы падали на глаза, а девушка каким-то пацанячьим жестом сдувала их краем рта. Тряхнув головой чтобы избавиться от наваждения, Корбин хлопнул в ладоши. Зажглись магические лампы, осветив кабинет мягким светом. На тонких запястьях Джурайи отчётливо проступали синеватые рубцы, оставленные верёвкой. Девушка вздрогнула от хлопка, но так и не повернулась.
– Неужто свои же сдали? – притворно удивися Корбин. – Ай-яй-яй, как не хорошо! И не пожалели?
– Не-а, – невесело усмехнулась Джурайя. – А я их так просила, всплакнула даже. И ни одна сволочь не заступилась…
– Все люди – сволочи, – нравоучительно выдал Корбин, наставительно подняв указательный палец. – Ну… Кроме некоторых. Чем больше живу – тем больше в этом убеждаюсь.
– Да нет, сволочей просто больше видно. А хорошие люди тихо сидят и не высовываются…
– А чего ж не отбилась? – в том же тоне посочувствовал титулованная язва.
– Не хотелось их разочаровывать. Они такие смелые вышли… всей деревней, с дрекольем, друг друга подбадривают – мол, сдадим беглянку – налог снимут, за побег наложенный. Ну я и подумала – ладно, пусть в героев поиграют… Кстати, я тебя ТОГДА не поблагодарила… Так вот, – она повернулась и подняла на графа глаза. – Спасибо, Корбин, что спас мир от меня и меня заодно с ним… – и тут же отвела взгляд, вдруг заинтересовавшись книгами на стеллажах.
– Оригинальное извинение, запоздавшее года на полтора, да ладно, фиг с ним, принимается, – криво усмехнулся Корбин. – Если что, обращайтесь.
– Ну что вы граф, не стоит, – зябко поёжилась Джурайя.
– Ну, не стоит – так не стоит… Чего изволите, юная леди, не утомились ли в дороге? – продолжал глумиться Корбин.
– Юная леди изволит свалить домой, если позволите. А то в повозке, знаете ли, ни помыться, ни отобедать. Хорошо хоть по нужде выпускали. Налог-то снимите с дураков, старались всё-таки…
Корбин задумчиво оглядел ещё более осунувшееся лицо девушки, багровые полосы не её запястьях, и покачал головой
– Пускай ещё годик поплатят. А ты свободна. И рад бы пообщаться, да всё дела, дела…
Джурайя с досадой вздохнула, сотворила компактный телепорт, кивнула на прощание и шагнула в свою комнату.
… Лицензию я тогда так и не получила. И через год, и через два, и этой весной, скорее всего, тоже ничего не выйдет. Прим в преступном сговоре с Корнелиусом, а я подозреваю, что и с Корбином, старательно валят меня на экзаменах. Хотя теорию и практику я знаю лучше многих старших учеников, а силой превосхожу и некоторых дипломированных магов… Почему-то все решили, что меня необходимо держать на коротком поводке, опекать и подтирать сопли.
А ещё у меня развилась паранойя… А точнее – мания преследования. Я всё время ощущаю кожей чей-то пристальный взгляд, но не могу понять, кто и откуда за мной следит. Пару раз, резко обернувшись, я видела отходящую в сторону фигуру, но не могу точно сказать, был это преследователь или мне всё почудилось… Ломилась же я через всё королевство от Корбина, а тот и думать забыл о всякой женитьбе. Не хотелось бы опять попасть впросак и стать посмешищем. А с другой стороны, страшно. Страшно, а поделиться не с кем. Элька мне бы поверила безоговорочно, но при этом она будет так паниковать, что страшно мне будет уже за неё. Остаётся надеяться, что всё разрешиться само собой, и, желательно, без жертв и разрушений.
Корнелиус переживает, что Корбин от него отдаляется. Скоро День Великого Зарождения, середина зимы, этот праздник традиционно празднуется в кругу семьи, и ночь перед ним полагается проводить в весёлой компании самых близких и родных людей, дарить подарки, поднимать тосты, желать самого лучшего в Зарождающемся Году, а Корбин уже сейчас всех предупредил, чтобы на него не рассчитывали. У него, мол, дел по горло, корова не доена, ученики от рук отбились… Короче, старая сказка, которой он кормит старого учителя с ТОГО самого дня… Конечно, мы все некрасиво поступили, и некромант из-за нас сбежал. Все со мной возились, недосуг было Мировое Зло на корню изводить. Наобзывались все на него, ни за что ни про что… Но потом-то хотели извиниться, в гости Корнелиус его зазывал, заискивал даже, а в ответ только холодность и нелепые отмазки, как сейчас вот, перед праздником. Дядь Кор уже на крайнее средство пошёл – связался с ним через кристалл и взволнованно сообщил, что что-то случилось, и он срочно ждёт его, как стемнеет, в своём кабинете… А в кабинете стоит Священное Дерево, всё в разноцветных светящихся шарах, и гора подарков под ним – и от самого Корнелиуса, и от Прима с Кориной, и от нас с Элькой и Адрисом. Кстати, украшать Священное Дерево огненными шарами, помещёнными в силовую оболочку, это идея самого Корбина. Точнее, честно у него украденная и творчески доработанная идея. Это ведь он тогда мой шарик закапсулировал так, что я его не убрать, ни взорвать не могла. Так и бросила на произвол судьбы… Теперь на нашем дереве висят шары всех оттенков – от огненно-красных до бледно-зелёных. Мои – по старой доброй традиции бело-голубые, сияют так радостно, мягким светом… Праздник на душе, только бы силовая оболочка не нарушилась… Страшно представить, если цепная реакция пойдёт. Альдерра этот праздник запомнит надолго… Если кто-нибудь выживет.
Да, кстати, два с половиной года назад, едва наступила моя двадцать первая весна, я стала полноценной женщиной. Очень задержавшись в развитии, мой организм теперь навёрстывал упущенное, и я каждый месяц проклинала свою женскую породу, лёжа, скрючившись от боли, с грелкой на пузе. За это время у меня появилась даже грудь. Пусть небольшая, но поначалу тоже дико болезненная. Так что от моего взросления, о котором я мечтала лет в пятнадцать, а потом благополучно забыла, пока были одни проблемы…
Праздник удался на славу. Украшенный сосновыми ветками, огнями и звёздами, кабинет создавал умиротворенную атмосферу. Даже Корбин, поначалу распсиховавшийся, что его оторвали от срочных дел, оказывается, для того, чтобы вручить пару коробочек в цветной обёртке, постепенно оттаял, расслабился и теперь подливал всем игристого идальгийского в бокалы и травил байки из наёмнического фольклора. После третьего бокала в голове у Джурайи образовалась приятная лёгкость, она весело смеялась, танцевала и с удовольствием точечным касанием дара взрывала маленькие бумажные капсулки, изобретенные Альбертом и им же подкладываемые под стулья гостей. После часу ночи, когда Альку, как единственного ребёнка на этом празднике жизни, выперли спать, а Прим пошёл с ним, чтобы не обидно было, в кабинет ворвался Веллер с каким-то хворостом в руках. Глаза его горели, он возбуждённо размахивал принесенным хворостом и орал, что такого они ещё точно не видели, а в руках у него необыкновенные ароматические палочки, стыренные им лично из храма какого-то языческого божка, то ли Волосопала, то ли, прости Господи, Волосопопа, которые принято воскуривать по великим праздникам для создания праздничного настроения. Он тут же распихал их во все подсвечники и зажёг…
Когда вернулся Прим, все были уже такие праздничные, что он сначала даже растерялся, но пару раз вдохнув сладковатый дымок, тоже проникся всеобщим ликованием. Под нестройные вопли и бряцание чего-то струнного (музыканту грозились надеть инструмент на шею вместо шейного платка, на что обиженный Адрис отвечал, что талант всегда осмеян всякими бездарями, а Корбин, обняв его за плечи, провокационно спрашивал – может, и певец кого-то не устраивает?!) Прим с самым серьёзным видом лихо отплясывал на столе среди посуды танец гордого горного народа, зажав в зубах катану Джурайи. И как, спрашивается, удержал? Клинок-то не самый легкий. Хозяйка холодного оружия, утирая слёзы, хохотала, сидя на ковре и повторяя одну фразу "Только не поцарапай!", на что Прим каждый раз сверкал на неё глазами, шевеля бровями в разные стороны, независимо друг от друга. Карина с Конелиусом рассуждали о проблемах миграции хомяков в Диких Пустошах, причём Корнелиус уже который раз повторял: "Кара миа, ты такая умная!!!". Веллер сосредоточенно опустошал блюдо за блюдом, не выражая на лице ни одной эмоции.
Корбин неожиданно подошёл к Джурайе, присел перед ней на корточки и, сверля её пылающим взглядом, сказал:
– Если бы ты была мужиком, я бы тебя сразу убил… Как только бы ранг получила – вот и сразу бы, чес-слово.
– Извини, я не могу быть мужиком! – опять покатилась со смеху Джурайя.
– А теперь, когда ты станешь магом, я вызову тебя на поединок! – изрёк Корбин. – И всыплю так, что на задницу неделю не сядешь.
– А чё ждать? – загорелись глаза у Джурайи. – Давай сейчас! Я тебе моё Белое Пламя покажу! Классный клинок, слушается… иногда… – и она опять прыснула в ладонь.
– Я тебя сейчас и без магии уложу. Пошли в мою комнату, туда никто не зайдёт, – хорохорился Корбин, краем сознания отмечая, как двусмысленно звучат его слова, но второй смысл всё ещё ускользал из его затуманенного разума.
Джурайя легко подскочила, чуть не упав обратно. Корбин подхватил её под руку. Так они и вошли в его комнату, пошатываясь и опираясь друг на друга.
– Ну, теперь вставай в позу… тьфу, в позицию…
Джурайя встала напротив в боевую стойку, подняв за спиной одну руку, а другую выставив перед собой и сделала пальцами приглашающий жест. Корбин хотел схватить её за наглую конечность, но почему-то промазал. Джурайя крутанулась на месте, резко подсекая ноги противника. Инстинктивно уйдя от подсечки, он всё же изловил вертлявую девчонку поперёк живота. Что он хотел сделать дальше совершенно вылетело из его головы, потому что сейчас, лицом к лицу, он стоял с самой, как ему показалось, красивой женщиной в мире…
…Джурайя проснулась от дикой головной боли. В глазах двоилось, во рту было ощущение, будто все кошки Альдерры устроили там туалет. Её изрядно мутило. Комната вокруг была явно НЕ ЕЁ… С трудом сфокусировав взгляд она повернула голову и увидела рядом тело. Тело лежало, зарывшись в подушку лицом, но стянутые кожаным шнурком на затылке русые волосы выдавали Корбина. Джурайя скосила глаза вниз и облегчённо вздохнула – одежда была на месте. Память возвращалась какими-то отрывками. Она отчётливо помнила, как начинался их дурацкий поединок, и что в какой-то момент оба забыли зачем пришли… Чёртов Веллер со своими палочками… – так думала Джурайя, пробираясь к своей комнате. Стояло раннее серое утро, вокруг царила тишина и у неё был шанс проскользнуть к себе незамеченной…
Возле двери её комнаты стоял Корнелиус и двое незнакомых… людей? Женщина (одним из незнакомцев была явно женщина) обречённо махнула рукой и сказала странную фразу:
– Вся в Шалопая…
Мужчина – второй незнакомец – неуверенно произнёс:
– Дорогая, ты слишком драматизируешь, всё же в ней есть половина и эльфийской крови…
Корнелиус, сохраняя внешнее спокойствие, выдавил:
– Джуня, мы с твоими бабушкой и дедушкой ждём тебя в моём кабинете…
…Корбин проснулся в состянии тяжолого похмелья и частичной амнезии около полудня. Память подсовывала ему странные картины и ощущения: горящие глаза напротив… тонкое, сильное девичье тело под его ладонями… Корбин недоверчиво осмотрел комнату – ничего не выдавало присутствия этой ночью здесь… Джурайи?! Нет, не может быть… Приснится же такое… Чертов Веллер со своими палочками…
Глава 3
Да уж, воистину, как этот проклятый праздник встретишь – так потом весь год и проведешь. Это что же получается? Два варианта: или в полубессознательном состоянии, или как сейчас вот, мучаясь тошнотой, головной болью и всеми прочими прелестями похмелья в смеси с отходняком от дурмана. И, главное, стандартное заклинание от похмелья ничуть не помогает. Веллер – идиот, притащил курительные палочки из храма Волосолапа, бога-паука… Абсолютно безобидное божество, и столь же бесполезное, покровительствует песням и пляскам. М-да, вот потому-то его жрецы и практикуют у себя в храме эти курительные палочки на дурман-траве, да еще столь разрушительной силы. Это ведь, действительно, только по укурке можно вообразить, что та тварь, статуя которой стоит у входе в храм, может вообще хоть чему-то покровительствовать. Угораздило же Веллера стибрить эту отраву именно там… Надо будет всерьез заняться учеником, а то что-то нездоровые увлечения у него в последнее время появились. И ведь, главное, он, Корбин, когда аромат унюхал, начал было соображать, что за дрянь Веллер принес, даже хотел выкинуть их, но сладкий, обволакивающий мозг запах лег на уже затуманенные игристым вином мозги чуть раньше, чем мысли дошли до спинного мозга… А потом было уже просто весело, и совершенно не соображалось, что он делает. Дальше память подбрасывала какие-то обрывки, совершенно, казалось бы, не связанные между собой.
Прим, танцующий на столе. Ну, в принципе, ничего удивительного. Наш аскет и не на такие выходки способен, это он с виду тихоня, но иногда, если слетает с тормозов, может учудить и что-нибудь похлеще. И катана в зубах… Ну и зубы у человека! А откуда катана? Ну да, Джурайино старье. Все хотел ей подарить нормальное оружие, обещал, а потом и не до того стало. Надо будет все-таки подарить, а то у него эта железяка только висит на стене без толку.
Адрис играет, а он, Корбин, поет… Мама, роди меня обратно! Встретились две бездарности.
Корнелиус о чем-то шепчется с Кариной. Это при том, что он, как казалось Корбину, относится к ней не то, чтобы настороженно, а, скорее, малость пренебрежительно – ровней своему сыну он ее, похоже, не считает. Если быть до конца честным, Корбин был с ним в этом согласен – провинциальная вдовушка и знаменитость международного масштаба… Хотя Прим, вроде, пока что вполне счастлив, так что пусть его.
Элька сотворила огненный шар. Ар-ригинально, а ведь она чистый менталист. Считается, что магам-менталистам такие игрушки сотворить невозможно в принципе. Шар летает по комнате, все ловят его, как бабочку… До тех пор, пока он не вылетает в каминную трубу, проделав перед этим в ограждающей камин решетке солидную брешь.
Веллер жрет. Иначе и не скажешь – именно жрет, так, будто его перед этим месяц не кормили.
Корнелиус на спор достал ногой до настенного светильника. Ну ничего себе! Похоже, молодость вспомнить решил. Он, Корбин, повторил… Да уж, посуда бьется к счастью. Интересно, к чему бьются плафоны?
Джурайя смеется. Ее, похоже, весь вечер на хи-хи пробивало. А вот что было дальше?
Память подсказала. Корбин рывком сел на кровати и взвыл – голова будто взорвалась от боли. Ну надо же… И, главное, тут помню, тут – не помню… Проклятие!
Корбин схватился за голову. Ого! Похоже, тут не только дурманящие палочки да вино. На затылке явственно прощупывалась небольшая, но очень горячая шишка. Случайно задев ее, граф взвыл снова.
Кое-как встав, Корбин босиком (о боги, а ведь на празднике он точно был в своих любимых тапках!) прошлепал к вделанному в стену потайному шкафчику. Ну да, так и есть – та отрава, которой он в молодости лечился от похмелья, по-прежнему на месте, и наверняка не выдохлась – рядом кристалл, погружающий содержимое шкафчика в стазис. Дезактивировав заклинание, Корбин достал пузырек, налил в кружку воды, добавил десять капель лекарства… Подумал, покосился на свое отражение в зеркале и, вздохнув, добавил еще столько же, взболтал. Понюхал…
Бр-р-р… В нос шибануло нашатырем. Боги, какая гадость! Стараясь не дышать и подавляя рвотные позывы, Корбин залпом осушил кружку и замер. А ничего так, действует. Во всяком случае…
Додумать он не успел – успел только добежать до туалета, благо в его комнате был свой санузел. Минуты две Корбина усиленно выворачивало, но тут уж ничего не поделаешь – организм, подхлестнутый алхимическим, усиленным магией зельем активно очищался от той дряни, что с вечера была вполне даже добровольно в него запихнута. Впрочем, пускай уж лучше так – легче две минуты потерпеть такое вот издевательство, чем целый день мучаться похмельем.
Ну вот, вроде бы, отпустило. Состояние, конечно, далекое от идеального, но все же куда более приличное, чем пятью минутами ранее. Если по-простому, то жить будем, хотя, возможно, не хорошо и недолго.
Корбин кое-как умылся, потом, посмотрев на себя в зеркало, плюнул и, на ходу сдирая мятую одежду, полез под душ. Хорошо хоть, поместье Корнелиуса могло похвастаться собственной водонапорной башней. В городе практически везде, кроме королевского дворца, мылись, в лучшем случае, из обычных рукомойников, а полное омовение осуществляли, дай Единый, раз в два-три месяца. Привыкшего к чистоте и еженедельной бане провинциала Корбина это, в свое время, безумно раздражало. Потом ничего, привык, хотя к запаху, исходящему, порой, от столичных жителей, он так до конца и не притерпелся. Женщины-то еще обычно старались скрывать свои запахи духами, хотя, порой, теряли чувство меры, и результат выходил, в прямом смысле слова, убойным. Мужчины же этим и вовсе пренебрегали. Корбина это бесило, но он умел заставлять себя не обращать внимания на досадные мелочи – только старался держаться подольше от столичных дам, их серебряные вошеловки его решительно отпугивали.
Правда, в королевском дворце бил мощный артезианский источник, поэтому с водой проблем не было. Король чистотой, конечно, тоже не злоупотреблял, но все-таки мылся почаще своих подданных. Большинство магов, как Корбин знал, за собой следили, но для получения должного эффекта просто заставляли воду течь, куда им хотелось, с помощью магии. Корнелиус же, насмотревшись в Айноре на тамошние достижения, построил в свое время в поместье водонапорную башню, заполнял ее, по мере необходимости, с помощью магии, заодно тренируя учеников, и всегда имел столько воды, сколько ему требовалось, причем под необходимым напором. Выходило проще и дешевле, чем извращаться каждый раз с магическими потоками. Корбин, посмотрев в свое время на башню и оценив ее удобство, построил в своем замке такую же – очень удобно получилось.
Постояв несколько минут под бьющими со всех сторон ледяными струями, Корбин почувствовал себя почти что в норме. Обильно намылился и, поработав над собой жесткой мочалкой, от чего и без того покрасневшая кожа начала, в буквальном смысле слова, гореть, он смыл пену и понял, что жизнь налаживается. Вылез из душевой, растерся мягким полотенцем и, оставляя на полу мокрые следы, вышел в комнату. Там он вызвал ток теплого воздуха и с минуту, раскинув руки, просто блаженствовал, после чего, окончательно обсушившись, понял, что ему, в общем-то, совсем хорошо. Если бы еще не гаденькая мыслишка, по-прежнему точившая его изнутри, можно было бы считать, что жизнь и вовсе удалась.
Открыв еще один шкаф, Корбин убедился, что и чистая одежда тоже на месте, причем безо всякого стазиса – спасибо Полин, похоже, она присматрывала за состоянием его комнаты, пока он на всех дулся. Почему Полин? Да потому, что от остальных такого внимания не дождешься. Корбин быстро оделся, привычным, до автоматизма отработанным движением кинул в ножны меч. Не то, чтобы кто-нибудь мог угрожать ему, тем более здесь, но клинок был таким же привычным атрибутом одежды, как штаны, или там рубашка. За долгие годы Корбин настолько привык к внушительной тяжести на бедре, что без меча, пусть даже такого, как сейчас, парадного, легкого, с изукрашенной гардой, чувствовал себя почти что голым. Впрочем, хотя меч и был парадным, но от этого декоративным он отнюдь не стал – клинок был сработан из прекрасной стали, баланс был отличным, а гарда, при всей своей богатой отделке, надежно защищала кисть. Красивый атрибут положения в обществе, изящная игрушка, в любой момент способная превратиться в оружие для отстаивания чести, а в руках Корбина, если называть вещи своими именами, в инструмент палача, жуткий по своей эффективности. Корбин привычно погладил эфес – все-таки в любом оружии есть какая-то магия, человек с оружием и человек без оружия – это два разных человека.
Взглянув на себя в зеркало, граф остался вполне доволен увиденным. Как обычно, уверенный в себе, наглый тип – маска, ставшая уже настолько привычной, что практически приросла к лицу. Увы, как ни крути, а местное общество понимает только силу. В столице, особенно в высшем свете, тот еще гадюшник, поэтому надо вести себя соответственно. Боятся – значит, уважают. Старая и, увы, актуальная в этом злосчастном городе пословица. Общество, способное воспринимать только силу и деньги, обречено. Мимолетом подумав, что если (хотя какое там "если", процесс уже запущен) он станет, королем, то "высший" свет он перетрясет очень тщательно и с особым цинизмом, Корбин еще раз посмотрел в зеркало.
Ну да, все нормально, прямо хоть на королевский бал иди… Хотя, если честно, круги под глазами выдают тяжелую ночь. Ну, ничего страшного – есть три варианта: попросить Прима или Веллера обработать его каким-нибудь лечебным заклинанием, воспользоваться, по примеру некоторых аристократов, косметикой, или пойти хлопнуть бокал вина для улучшения кровообращения. Второй вариант отпадал однозначно, уподобляться этим, с позволения сказать, мужчинкам, Корбин не стал бы и под страхом смерти. Вариант с целителями Корбин, подумав, тоже с сожалением отбросил – неизвестно, в каком состоянии сегодня Веллер с Примом. Так колданут, что потом вместо здорового цвета лица будешь флюсами с обеих сторон щеголять. Стало быть, остается бокал вина для поднятия тонуса, ну и, вероятно, плотный завтрак.
Корбин прислушался к своим ощущениям. Ну что же, вроде, все в порядке – голова окончательно пришла в норму, не мутит… Осталась предательская слабость, но она пройдет, никуда не денется. Голова, правда, пустая и звонкая, как храмовый колокол – побочный эффект лекарства, но это тоже пройдет, да и не мешает, если честно.
Маг улыбнулся собственным мыслям, еще раз поправил меч и, решительно выйдя из комнаты, направил свои стопы к сердцу дома – его кухне. Идти было довольно далеко – комната Корбина по причине наложенного на дверь неснимаемого заклинания располагалась в ученическом крыле. Ну а что делать – бросать комнату и переселяться в другую, а ту замуровать? Да зачем? Корбина это не слишком напрягало, другое дело, что до места, где можно поесть, было топать и топать. Такое расположение кухни было выбрано с умыслом: во-первых, если бы кухня была рядом, то вечно голодных адептов от нее было бы не отвадить. Просто нереально перекрыть все пути, которые могут прийти в голову мальчишкам, задумавшим какую-нибудь каверзу. Хоть к каждому входу голема с мечом поставь – все равно залезут и что-нибудь сопрут, уже просто так, из принципа. А когда до кухни далеко идти, то число попыток проникновения можно с чистой совестью делить на два, потому что многим будет просто лень туда тащиться. Лень-матушка – она ведь раньше нас родилась. Ну а во-вторых, раз уж адепты, особенно в первые годы обучения, все равно попрутся за ночным перекусоном, то пусть они подольше походят, ноги потренируют. Лишняя зарядка никогда не лишняя.
Вообще, изнутри особняк Корнелиуса представлял собой кажущееся хаотическим переплетение лесенок, коридоров, переходов… Несведущий человек мог запросто заблудиться в нем так, что проблуждал бы несколько часов. Более запутанная архитектура была разве что во все том же королевском дворце – дань прошлому, когда штурмы поместий были отнюдь не редкостью, а запутавшийся в коридорах враг мог запросто потерять темп и, в результате, тем самым давал обороняющимся лишний шанс бежать, а если повезет, то и отбиться. Те времена, конечно, давно ушли в прошлое, но королевский дворец никто не пытался перестраивать в целях спрямления коридоров, а Корнелиус решил остаться верен традициям. Хотя, возможно, он просто был предусмотрителен, тем более что людям, давно жившим здесь и привыкшим к прихотливости местной архитектуры, это совершенно не мешало. Более того, такие вот изгибы фантазии архитектора (Корнелиус скрывал, кому поручил проектирование особняка, но Корбин подозревал, что старик занимался этим лично) служили для адептов поводом для гордости при общении со сверстниками, а также помогали во всевозможных, не всегда безобидных, шутках, которые мальчишки периодически устраивали гостям. Корбин, правда, в свое время в подобных развлечений не участвовал – он, как-никак, был постарше, но что могут натворить мающиеся от безделья адепты, знал очень хорошо, а в последнее время еще и сам вынужден был бороться с плодами фантазии таких же вот мальчишек и девчонок. Если честно, справиться с ними у графа получалось далеко не всегда.
Впрочем, сейчас в коридорах никого не было – адепты разъехались на праздник по домам. Традиционные для Дня Великого Зарождения каникулы были длинными, поэтому, как правило, ребятня предпочитала навещать родных, и эта зима не была исключением. Корбин же шел по коридорам уверенно – он их в свое время изучил так, что мог пройти куда угодно с закрытыми глазами. Поэтому до кухни он добрался в рекордные сроки и был удивлен, обнаружив там Полин.
– Явился, оглоед? – сверкнула на него глазами кухарка.
– Явился, тетя Полин, – виновато развел руками Корбин. – Как там, осталось что-нибудь? На предмет пожрать?
– Да есть, конечно. Когда это у меня не было чего поесть? – ворчливо отозвалась кухарка, собирая на стол с такой скоростью, что Корбин только диву давался. Минуты не прошло, а перед ним уже была груда снеди и, пусть стол и не блистал сервировкой, но зато количеством выставленных на него продуктов можно было накормить взвод изголодавшихся наемников.
Корбин, благодарно кивнув, сел за поздний завтрак… Или, может, скорее, ранний обед? Хотя почему же ранний? Вполне даже своевременный обед получился. Правда, ожидаемого вина на столе он не обнаружил, зато огромная кружка ароматного, слабо дымящегося кофе наводила на мысль, что не так уж и необходимо оно, это самое вино. Полин уселась напротив, по-бабьи подперев кулаком щеку.
– Ты зачем девочку-то обидел? – спросила она, когда Корбин, покончив с едой, с удовольствием откинулся на спинку стула и прихлебывал живительный напиток. Корбин был так ошарашен, что поперхнулся кофе и закашлялся, едва не упав со стула.
– Ты… чего? – спросил он, когда кашель, выбитый молодецким хлопком ладони по спине, в страхе убежал. Полин потерла руку – ударила она малость посильнее, чем следовало.
– А ничего. Видела я, как она от тебя утром выскочила. Глаза красные, руки трясутся…
– Теть Полин, ну чес-слово, ничего я не делал. Во всяком случае, не помню… Ай!
Следующие несколько минут были потрачены на то, что Корбин метался по кухне, пытаясь не разнести вдребезги посуду и не перевернуть кастрюли и судки с едой, и одновременно уклоняясь от полотенца, которым Полин старательно пыталась его огреть. Со стороны это, неверное, смотрелось весело – здоровенный, богато одетый детина убегает от кухарки… Вблизи это было отнюдь не так смешно – во всяком случае, когда один из ударов Полин достиг-таки цели, Корбина буквально унесло на пару локтей, а задница, по которой пришелся удар, изрядно заныла. Хорошо еще, что Корбин был отлично тренирован и ухитрялся практически не сбивать дыхание.
Наконец, молодость взяла-таки верх над опытом, и Корбин, тяжело дыша, смог, наконец, остановиться. Полин, дыша еще более тяжело, уперлась рукой в стол – сохранять равновесие ей сейчас было сложно.
– Теть Полин, ну правда же ничего не помню. Сейчас пойду, во всем разберусь… Все будет в порядке, обещаю. Если, не дай Единый, было что… Ну, женюсь, в конце концов…
Поделиться книгой: