Помоги проекту - поделись книгой:
Владимир Томсинов
АРАКЧЕЕВ
ПРЕДИСЛОВИЕ
Он слыл среди своих современников человеком злым и жестоким — как бы нарочно созданным для того, чтобы омрачать их существование. Не только в характере его, воззрениях и поступках, но и в самом его внешнем облике усматривали прямо-таки врожденную предрасположенность к злодейству.
«По наружности Аракчеев походил на большую обезьяну в мундире, — писал в своих мемуарах Н. А. Саблуков. — Он был высок ростом, худощав и жилист; в его складе не было ничего стройного, так как он был очень сутуловат и имел длинную тонкую шею, на которой можно было бы изучать анатомию жил, мышц и т. д. Сверх того, он как-то судорожно морщил подбородок. У него были большие мясистые уши, толстая безобразная голова, всегда наклоненная в сторону; цвет лица его был нечист, щеки впалые, нос широкий и угловатый, ноздри вздутые, рот большой, лоб нависший. Чтобы дорисовать его портрет, у него были впалые серые глаза, и все выражение его лица представляло странную смесь ума и злости». Сходным образом описывал внешний облик Аракчеева и А. К. Гриббе, служивший с 1822 года офицером в военных поселениях: «Фигура графа, которого я увидел тогда впервые, поразила меня своею непривлекательностью. Представьте себе человека среднего роста, сутулого, с темными и густыми, как щетка, волосами, низким волнистым лбом, с небольшими, страшно холодными и мутными глазами, с толстым, весьма неизящным носом формы башмака, довольно длинным подбородком и плотно сжатыми губами, на которых никто, кажется, никогда не видывал улыбки или усмешки; верхняя губа была чисто выбрита, что придавало его рту еще более неприятное выражение. Прибавьте ко всему этому еще серую, из солдатского сукна куртку, надетую сверх артиллерийского сюртука, и вы составите себе понятие о внешности этого человека, наводившего страх не только на военные поселения, но и на все служившее тогда в России».
Многие современники Аракчеева считали, что он не заслуживает обыкновенного человеческого имени, и звали его между собой именами необыкновенными — в буквальном смысле сказочными: «людоед», «змей горыныч», «змей, который живет на Литейной» или просто «змей». Князь П. М. Волконский писал, например, графу А. А. Закревскому: «Змей, говорят, сидит в своей конуре». И адресату все было понятно: Аракчеев пребывает в собственном имении. «Еще в ребячестве слышал я, как с омерзением и ужасом говорили о людоеде Аракчееве, — вспоминал Ф. Ф. Вигель. — С конца 1796 года по 1801-й был у нас свой терроризм, и Аракчеев почитался нашим русским Маратом. В кроткое царствование Александра такие люди казались невозможны; этот умел сделаться необходим и всемогущ. Сначала был он употреблен им как исправительная мера для артиллерии, потом как наказание всей армии и под конец как мщенье всему русскому народу».
Наверное, всегдашней тайной для рассудка будет тот закон, по которому люди выбирают себе, кого чтить, а кого ненавидеть, и непостижимыми останутся мотивы, по каким одного государственного деятеля общество, несмотря на множество обличающих его фактов, всячески превозносит, а другого — при всех оправдывающих его обстоятельствах — безжалостно проклинает. Есть в странности этой нечто первобытно-религиозное, идущее от язычества. Так древний человек, не способный ни объяснить, ни приручить природные стихии, персонифицировал их; выдумывал себе добрых и злых богов и приписывал им все непонятное из происходившего вокруг.
Каждый человек таит в себе желание спастись от бесследного исчезновения, оставить по себе хоть какую-то память в потомстве. Марк Аврелий смеялся над сим желанием: «Нет, что они делают! — людей, живущих в одно с ними время и вместе с ними, они хвалить не желают, а сами тщатся снискать похвалу у потомков, которых никогда они не видели и не увидят. Отсюда совсем уже близко до огорчения, что предки не слагали тебе похвальных речей». Но смеясь над этим странным желанием людей, римский император-философ тем не менее сам носил его в себе и непроизвольно выказывал в грустных размышлениях о человеческой жизни: «Как быстро все исчезает, из мира — само телесное, из вечности — память о нем!»
В графе Аракчееве желание оставить после себя память в потомстве имело свойство настоящей страсти. «Надо строить и строить, — советовал граф одному из своих друзей, — ибо строения после нашей смерти, некоторое хотя время, напоминают о нас; а без того со смертью нашею и самое имя наше пропадает». Но он боялся напрасно: уж что-что, а имя его прочно и надолго вошло в память русского общества.
В 1882 году историк Н. Г. Богословский писал в своей книге «Аракчеевщина»: «Ему не суждено было принадлежать к числу тех людей, деяния и предначертания которых переживают целые поколения. От него осталось одно прозвище «аракчеевщина», синоним словам «татарщина», «архаровщина» и другим подобным, которые так неприятно поражают наше ухо». Имя Аракчеева оказалось удобным знаком для обозначения и обличения возникающих в обществе в результате насилия со стороны властей бесчеловечных отношений и порядков. И в данном своем качестве оно пережило имена многих прославленных его современников.
Год 1917-й стал роковой гранью для исторической памяти русского общества. Сколько имен славных своими делами русских обречено было новой властью на забвение! Имя же графа Аракчеева не просто уцелело в выпавшей на долю русского общества страшной катастрофе, но заработало с небывалой прежде интенсивностью — на все политические силы одновременно: как против новых властителей, так и на них.
Первую попытку использовать имя Аракчеева для критики захвативших власть большевистских вождей предпринял меньшевик Ю. О. Мартов. В начале декабря 1917 года в письме к старому своему соратнику по борьбе с самодержавием П. В. Аксельроду Мартов писал, что органически неспособен «примириться с тем аракчеевским пониманием социализма и пугачевским пониманием классовой борьбы, которые порождаются, конечно, самим тем фактом, что европейский идеал пытаются насадить на азиатской почве». В 1921 году в документах партии социалистов-революционеров, посвященных критике политики большевиков в русской деревне, было заявлено, что «под вывеской коммунизма повторяется печальный опыт генерала Аракчеева», который в начале XIX века организовал в нескольких губерниях России так называемые военные поселения, где солдат-крестьян заставляли работать на государство».
В 1924 году поэт и художник Максимилиан Волошин в поэме «Россия» следующими строками выразил утвердившееся к тому времени представление об Аракчееве:
Во второй половине 20-х годов олицетворением новой власти сделался Сталин. Критика обрушилась на него. И удивительно! — критикам тоже пригодилось имя Аракчеева. «Хлестаков и Аракчеев, Нерон и граф Калиостро — такова идейно-политическая и духовная физиономия Сталина», — заявлял в своем политическом трактате «Сталин и кризис пролетарской диктатуры» большевик М. Н. Рютин.
Полистав письма и документы той поры, когда утверждалась в России новая власть, вероятно, можно будет обнаружить немало и других случаев употребления имени Аракчеева для ее критики. Но противники большевистской власти появлялись и исчезали, а сама она оставалась и продолжала прежнюю свою политику. И образину «аракчеевщины», каковую ей подносили в качестве ее портрета, использовала в своих интересах: для обличения власти, ей предшествовавшей — самодержавно-монархической. Так граф Аракчеев зажил новой жизнью в прежнем образе «людоеда», который вырисован был когда-то немилосердными его современниками.
Именно в этом мрачном образе представляла Аракчеева статья в «Большой советской энциклопедии» (повторенная в «Советской исторической энциклопедии»):
«Аракчеев Алексей Андреевич (23. 9. (4. 10) 1769, Новгородск. губ. — 21. 4. (3. 5) 1834, с. Грузино Новгородск. губ.), генерал от артиллерии (1807), временщик при дворах Павла I и Александра I. Сын небогатого помещика Тверской губ. В 1783–1787 учился в Арт. и инж. шляхетском корпусе. С 1792 инспектор гатчинской артиллерии и пехоты, гатчинский губернатор, в 1796 петерб. гор. комендант. При Павле I А. руководил реакц. преобразованиями в армии (насаждение прусских воен. порядков, суровой палочной дисциплины, линейной тактики и т. д.). Вместе с тем ввел некоторые улучшения в организацию и оснащение артиллерии. Несмотря на огромное влияние А. и награды, дважды увольнялся Павлом I в отставку (1798, 1799–1801). В 1803 восстановлен Александром I в должности инспектора артиллерии. В 1808–1810 воен. мин., с 1810 пред. департамента воен. дел Гос. совета. С 1815 А. сосредоточил фактически в своих руках руководство Гос. советом, К-том министров и Собственной его имп. величества канцелярией, был единств, докладчиком царю по большинству ведомств. Проводил политику крайней реакции, полицейского деспотизма и грубой военщины, которая по имени А. получила название «аракчеевщины». Снискал всеобщую ненависть современников. Широко известна эпиграмма А. С. Пушкина на А. «Всей России притеснитель, губернаторов мучитель… Полон злобы, полон мести, без ума, без чувств, без чести…». В царствование Николая I А. занимал лишь пост гл. начальника военных поселений (с 1817), но аракчеевские методы продолжали сохранять свою силу. Лит.: История СССР с древнейших времен до наших дней. Т. 4. М., 1967, с. 168–173».
«История этого временщика любопытна и поучительна», — писал об Аракчееве Н. И. Греч. Современник графа, лично и притом довольно коротко с ним знакомый, имел в виду, безусловно, ту жизнь Аракчеева, что прошла у него если не на виду, то на слуху, — жизнь, длившуюся шестьдесят четыре с половиной года — ни много ни мало, а примерно столько, сколько и отпущено жить человеку. Вряд ли мог Николай Иванович, как, впрочем, и другие его современники, представить себе, что не менее «любопытной и поучительной» будет и посмертная жизнь Аракчеева — жизнь не его самого, а его имени. А уж сам-то граф, живя и умирая, и не догадывался, какая страшная участь ждет его после смерти, не ведал, что умрет еще раз, и смертью более ужасной, нежели первая — телесная. Умрет смертью духовной в памяти русской и похоронен будет под именем своим, которое станет нарицательным для обозначения всего самого злого и бездушного среди людей…
Материалы для книги о графе Аракчееве я начал целенаправленно собирать еще в 1985 году во время работы над книгой о Сперанском[1]. Граф Аракчеев сыграл немаловажную роль в судьбе этого человека, он и Сперанский являлись двумя главными государственными деятелями царствования Александра I. Они нередко противопоставлялись своими современниками друг другу, с их именами связывались две противоположные тенденции царствования императора Александра I — реформаторская и консервативная. Слова Пушкина, сказанные в 1834 году Сперанскому: «Вы и Аракчеев, вы стоите в дверях противоположных этого царствования, как гении Зла и Блага» — воспринимались как приговор, не подлежащий обжалованию. И книга об Аракчееве представлялась мне логичным, необходимым дополнением к книге о Сперанском.
Однако чем больше материалов об Аракчееве накапливалось в моих папках, тем сильнее менялось мое представление об этом человеке. Знакомство с архивными документами[2] окончательно убедило меня, что на самом деле не так жил Аракчеев, не столь прост и примитивен он был, как показывают мемуары его современников и современные энциклопедии. Не был подлинный Аракчеев ни лучше, ни хуже Аракчеева мемуарного. Был он просто-напросто другим!
К концу 1989 года книга об Аракчееве была написана. Я решил дать ей название «Временщик». Это слово было прилеплено когда-то к Аракчееву его современниками — оно стало как бы вторым именем его.
В 1992 году книга «Временщик» должна была выйти в издательстве «Юридическая литература». Но вследствие изменения статуса издательства его планы по выпуску литературы были перекроены, и в них места книге об Аракчееве не нашлось. В итоге мой «Временщик» все же появился на свет, но только в 1996 году и в другом издательстве[3].
За шесть лет, прошедших с тех пор, мною были собраны новые материалы о жизни А. А. Аракчеева. Некоторые из них помог мне получить удомельский краевед Дмитрий Леонидович Подушков. В 1999 году он сообщил мне, что у петербургского художника Константина Кирилловича Иванова хранятся документы из аракчеевского дома деревни Гарусово, расположенной в 15 км от города Удомли на берегу Удомельского озера. Летом 1972 года К. К. Иванов проводил в этом доме занятия с учениками ленинградской художественной школы. Однажды здесь был затеян ремонт. И в процессе его в мансарде на втором этаже под слоями старых обоев были обнаружены наклеенные на стены пожелтевшие от времени листы бумаги с различными записями. Константин Кириллович отделил их от стен, очистил и сложил в три большие папки. Как выяснилось впоследствии, это были письма, прошения, доношения, квитанции и другие хозяйственные документы, касающиеся Аракчеевых. Многие из них были составлены от имени и соответственно заверены подписями живших на протяжении XVIII века предков и родственников графа Алексея Андреевича Аракчеева. Имелись среди этих бумаг и его собственные письма, написанные им в юности, во время учебы в кадетском корпусе.
Иванов попытался пристроить найденные бумаги в государственные архивы, но безуспешно. Находка в аракчеевском доме не произвела на архивистов какого-либо впечатления. Бумаги остались у петербургского художника и пролежали в папках более четверти века.
Летом 2000 года Константин Кириллович показал аракчеевские бумаги мне и не только позволил, но и помог снять с них копии. Надо ли говорить, как я благодарен ему за это!
В том же году некоторые выдержки из этих бумаг были опубликованы Д. Л. Подушковым на страницах альманаха «Удомельская старина» (№ 16), в 2001 году он опубликовал их в журнале «Русская провинция» (№ 4).
Благодаря Д. Л. Подушкову мне удалось познакомиться с результатами работы члена Русского генеалогического общества В. Б. Колокольцова. Он проживает ныне в Петербурге и в течение долгого времени буквально по крупицам собирает сведения о своих предках — дворянах Колокольцовых и о дворянских семьях, находившихся в родстве с ними. Род дворян Аракчеевых давно привлекает его внимание. Владимиру Борисовичу удалось уточнить и дополнить на основе материалов РГИА родословную А. А. Аракчеева, приведенную в «Русской родословной книге» князя А. Б. Лобанова-Ростовского (Том 1. Издание 2-е. СПб., 1895. С. 18–21, 422).
Много лет собирает материалы о жизни и деятельности графа Аракчеева Валентин Николаевич Папешин, проживающий в городе Чудово Новгородской области. По моей просьбе он прочитал книгу «Временщик» с пристрастием критика. Я благодарен ему за мудрые замечания и советы, оказавшиеся полезными при работе над новым вариантом книги об Аракчееве.
Одним из первых откликнулся на моего «Временщика» поэт Геннадий Викторович Иванов, живущий и работающий ныне в Москве. Он родом из Бежецкого района Тверской области и Аракчеева считает своим земляком (и не без основания). Своими статьями в газете «Литературная Россия» (1997. № 47. 21 ноября), в «Независимой газете» («Ех libris НГ». 1998. 21 мая) и в других периодических изданиях Геннадий Викторович способствовал тому, чтобы первая моя книга об Аракчееве стала известной как можно большему числу читателей. Он сделал публикуемые в настоящей книге фотографии села Курганы, в котором провел часть своего детства Алексей Аракчеев.
А. С. Пушкин сказал немало насмешливых и дурных слов о графе Аракчееве. Помимо широко известной ныне эпиграммы о нем:
поэту приписывали также две маленькие эпиграммки:
Следует, однако, заметить, что если подобные ругательства в адрес Аракчеева действительно выпалил Пушкин, то сделал он это в молодом еще возрасте — в пору, когда человеку вообще свойственны резкие, категоричные суждения о людях. Да и не знал он тогда Аракчеева, потому что если бы знал, то не сказал бы о нем: «Без ума, без чувств, без чести».
В 1834 году повзрослевший, посерьезневший поэт — отец семейства — по-другому будет оценивать графа Аракчеева. В беседе со Сперанским — 2 апреля — он назовет его «гением Зла». А это совсем не то же самое, что, скажем, «злой человек». Это даже и не «злой гений». К тому же Пушкин написал в своем дневнике слово «Зло» с большой буквы — следовательно, он подразумевал здесь не само по себе явление, а его символ. Представляя Аракчеева «гением Зла», Александр Сергеевич выражал тем самым лишь мысль о том, что этот человек —
Менее месяца спустя поэт сообщал в письме к своей жене о смерти графа. «Аракчеев также умер, — замечал он и добавлял удивительную фразу: —
П. А. Вяземский писал на склоне своих лет[6]: «Ясно и очевидно, что Аракчеев был не вполне тот, что мерещится нам в журнальных легендах, которые поются с такою охотою на удовольствие общественного суеверия». Но каким человеком был на самом деле Аракчеев? Можно ли нам, живущим через двести лет после него, воссоздать подлинный его образ?
Тело человека только оболочка для его духа, и, кто знает, может не постоянная, а временная, наподобие той, что имеет бабочка в пору, когда созревает для полета. Всего главнее в человеке дух. Его-то и возможно оживить спустя столетия. Особенно если человек оставляет после себя что-то — в письмах ли, записках, сочинениях или в памяти людской. Собрать это оставшееся воедино, соединить да окропить «живой водой» — и предстанет наяву душа жившего когда-то человека, пусть не во всей своей полноте, но всего лишь в очертаниях…
А «живой водой» будет в данном случае —
Глава первая
«ПОСЕЕШЬ ХАРАКТЕР — ПОЖНЕШЬ СУДЬБУ!»
Ранним утром июля 19-го дня 1783 года к дверям Артиллерийского и Инженерного Шляхетского кадетского корпуса в Петербурге подошли два человека — мужчина пожилых лет и мальчик-подросток, его сын. Необычайно исхудалые и усталые фигуры их никого уже не удивляли — к ним привыкли, как привыкают к колоннам и другим предметам внутреннего убранства здания. В течение шести последних месяцев изо дня в день приходили они сюда для того только, чтобы показаться на глаза директору корпуса и молча ему поклониться. Таким способом они пытались напомнить ему о себе и о поданном еще в январе прошении о зачислении мальчика в кадеты. Но робкие их движения никак не влияли на директора — каждый раз он безмолвно проходил мимо, и прошение оставалось без ответа.
В этот день, однако, с отцом и сыном что-то произошло. Изможденные их фигуры проникнуты были какой-то особенной обреченностью — такой, при которой и у самых робких, неуверенных в себе натур появляется решимость.
Они вошли в здание корпуса и встали на ступеньки директорской лестницы. Принялись ждать. Вот наконец директор вышел из своего кабинета, двинулся по лестнице, приближаясь к стоявшим в низком поклоне отцу с сыном. Безусловно, он бы и в этот раз прошел с равнодушием мимо, но вдруг мальчик, доведенный отчаянием до предела, распрямился, судорожно качнулся вперед и со слезами — нет, не в глазах, а в голосе — заговорил:
— Ваше превосходительство! Примите меня в кадеты! Мы ждать более не можем, потому что нам придется умереть с голоду. Всю жизнь буду благодарен вашему превосходительству и буду молиться за вас Богу! Батюшка мой не вытерпит и умрет здесь, а я за ним!
Выплеснув из себя эти слова-всхлипывания, мальчик облегченно заплакал, и столько было в его плаче чувства, что не выдержал, залился слезами и отец.
На сей раз директор не прошел мимо. Остановившись подле отца с сыном, он спросил, какая у них фамилия и когда они подали прошение. Получив ответ, вернулся к себе в кабинет. Через несколько минут вышел с запиской и, подавая ее мальчику, сказал:
— Ступай с этим в канцелярию: ты принят в корпус.
Пронзенный радостью подросток бросился целовать руки директора-благодетеля, но тот отстранился и быстро начал спускаться по лестнице.
Прошение, поданное в канцелярию корпуса почти за полгода до этого события, не пропало бесследно. Поступавшие в российские канцелярии бумаги если и терялись, то не где-нибудь, а, как правило, в пасти самих канцелярий. Архив корпуса сохранил для нас оригинал названного прошения. Приведем его текст полностью, дабы поближе познакомиться с героями описанного происшествия:
«Всепресветлейшая Державнейшая Великая Государыня Императрица Екатерина Алексеевна Самодержица Всероссийская Государыня Всемилостивейшая. Бьет челом недоросль из дворян Алексей Андреевич сын Аракчеев, а о чем мое прошение, тому следуют пункты:
Родитель мой Андрей Андреевич Аракчеев службу Вашему Императорскому Величеству продолжал Лейб-Гвардии в Преображенском полку, и от оной отставлен порутчиком. Я же, именованный, находясь при нем, обучался российской грамоте читать и писать; от роду мне тринадцать лет, родился в 1769-м году октября 5-го числа; в службе Вашего Императорского Величества никуда еще не записан, а желание имею, чтоб я определен был для обучения подлежащих до артиллерии, фортификации и прочим наукам в Артиллерийский и Инженерный Шляхетский Кадетский Корпус.
И дабы Высочайшим Вашего Императорского Величества указом повелено было сие мое прошение принять и меня для обучения вышеописанных наук в помянутый корпус кадетом определить, а ежели при оном корпусе порожних комплектных ваканций не имеется, то хотя и сверх комплекта, где до будущих впредь ваканций против комплектных кадет содержать себя обязуюсь своим коштом; крестьян же за показанным родителем моим состоит Тверского наместничества в Вышневолоцком уезде двадцать душ, а что я подлинно из дворян, в том из данной предкам нашим жалованной грамоты копии и какими чинами службу продолжали и родословную также к показанному отставному порутчику законный сын в службу никуда еще не записан, в том представляю присяжное свидетельство челобитной.
Всемилостивейшая Государыня! Прошу Вашего Императорского Величества о сем моем прошении решение учинить генваря… дня 1783 года. К поданию надлежит в канцелярию Артиллерийского и Инженерного Шляхетского Кадетского Корпуса. Прошение писал Архангелогородского пехотного полка первой мушкатерской роты солдат Кузма Мохов, недоросль Алексей Андреев сын Аракчеев руку приложил».
День 20 июля 1783 года наш маленький страдалец встретил в новом качестве — он стал кадетом. Его мечта исполнилась, его жизнь определилась, его будущее — в основных своих чертах — обозначилось.
Люди простого происхождения, достигшие высокого общественного положения, любят вспоминать свою юность — время, когда они жили в нужде и страданиях. Есть для них в этих воспоминаниях нечто притягательное, сладостное. Здесь и чувство гордости за себя, и сознание своей индивидуальности, своей особости в высшем обществе, состоящем сплошь из вельмож от рождения.
Граф Аракчеев вспоминал события ранних лет своей жизни с тем чувством, с каким стареющий полководец воссоздает в памяти картины первого выигранного им сражения. Социальное и материальное положение его родителей, условия, в которых он рос, начальное образование, которое получил, совсем не благоприятствовали будущей его карьере, никак не предвещали того удивительного взлета на политический олимп, который удалось ему впоследствии совершить.
Обстоятельствами ранних лет жизни Алексею Аракчееву уготована была довольно заурядная роль одного из тысяч мелких винтиков в административном механизме Российской империи, иначе говоря, ждала его должность какого-нибудь канцелярского служащего либо небольшой офицерский чин в армии, а в случае отставки — незавидная участь обыкновенного провинциального помещика.
Род Аракчеевых не был знатным. Это был род небогатых служилых людей, которые хотя и славились усердием на службе и храбростью на полях сражений, но не выходили в большие чины. Поручик или капитан — вот предел их служебной карьеры. Один из Аракчеевых в середине 30-х годов XVIII столетия пробился, правда, в генералы, но это был единственный случай.
Основу фамилии «Аракчеев» составляет азиатское по своему происхождению слово «арак». Владимир Даль включил его в свой «Толковый словарь живого великорусского языка», указав, что оно обозначает водку, выгнанную из сахарного тростника, патоки, риса или изюма. В странах Азии и Ближнего Востока словом «арак» до сих пор называют различные напитки, созданные на основе перегонного спирта[7]. В языке южных славян (македонцев, например) водка из винограда носит почти такое же название — rakija (ракия). По всей видимости, фамилия «Аракчеев» произошла от прозвища, которым наградили человека, имевшего какое-то отношение к водке (возможно, это был пьяница, но, может быть, и тот, кто эту самую водку производил или продавал). Такое происхождение данной фамилии делает весьма сомнительным нередко встречающееся в исторической литературе и энциклопедиях утверждение о том, что она принадлежала знатному татарскому роду. Татарскому — вполне вероятно, но скорей всего не слишком знатному.
Самое раннее упоминание фамилии «Аракчеев» в русских документах относится к третьей четверти XV века. В датируемых указанным временем двух актах Троицкого монастыря называется казначей и дьяк великого князя (Ивана III) крещеный татарин Евстафий Аракчеев. Так, в купчей троицкого старца Макария на деревню Оглоблино, у Соли Галицкой, записан в послухах (свидетелях) «Остафей Аракчеев, казначей великого князя». На оборотной стороне оригинала этого документа начертано: «Яз, Остафей, дьяк на сию грамоту послух», и после этого стоит подпись по-татарски.
А. Б. Лобанов-Ростовский в составленной им и дополненной В. В. Румелем родословной дворян Аракчеевых первым назвал Фому Аракчеева, который, по его словам, был «жалован поместьем, д. Гарусовым Новгородского уезда Бежецкой пятины в Тверской половине в 1607 г.»[8]. Он был еще жив в 1621 году.
Фома Аракчеев имел трех сыновей: Иева (Иова), Алексея и Василия.
Имя Василия Фомича упоминается на страницах одной из тетрадей Печатного приказа[9] в записях, внесенных 1 октября 1614 года. Вот эти записи: 1) «В Бежетцкую пятину — по челобитью Василья Аракчеева: дано ему поместья 70 чети. Пошлин двадцать девети алтын з деньгою для разоренья»; 2) «В Бежетцкую же пятину — по челобитью Ивана Мельнитцкого да Василья Аракчеева: дано им поместья 120 чети. Пошлин полтора рубли для бедности». Василий умер бездетным до 1639 года.
На основании записей, сделанных в 1639 году в писцовой книге Бежецкой пятины Тверской половины[10], можно сделать вывод, что Иев и Алексей получили в указанном году во владение в качестве поместья земли своего отца «в Бежецкой пятине, в Тверской половине в Никольском погосте, в Удомельской волости» и брата Василия — «в пустоши Лубенькине, на озере Удомля».
У Иева Фомича было три сына: Трифон, Панфил и Данила. Все трое упоминаются в одном из документов 1677 года, хранящемся ныне в РГИА. В нем говорится: «Дано в поместье Трифону да Панфилу да Данилу Иевлевым детям Аракчеева из порозжих земель в Бежецкой пятине в Никольском погосте в Удомельской волости в пустоши Рассамахине 12 четвертей с осминою, а всего за ними в пустоши Рассомахине 200 четвертей»[11]. Сохранились также сведения о том, что в 1683 году настоятель Иоанно-Богословского монастыря, располагавшегося на озере Удомля, старец Никон обращался в Новгородскую приказную палату с жалобой на действия трех упомянутых братьев Аракчеевых, присоединивших к своим поместьям часть примыкавших к ним монастырских земель[12].
Среди бумаг, найденных Константином Кирилловичем Ивановым в доме Аракчеевых в деревне Гарусово, я обнаружил челобитную, поданную Данилой Иевлевичем на имя «Великого Государя Царя Великого Петра Алексеевича… Великой и Малой и Белой Руси Самодержца… в ноннешнем 204-ом году». Текст челобитной начинается словами: «Бьет челом холопи ваш Данила Иевлев сын Аракчеев…» Данила упоминает в своем прошении также брата Панфила Иевлевича Аракчеева и сына Алексея Даниловича, называя его «капитан Алексей сын Аракчеев». Указанный в челобитной 204-й год — то есть 7204 год от Сотворения мира — соответствует 1696 году Христовой эры.
Данила Иевлевич имел двух сыновей — Ивана и Алексея. Иван Данилович Аракчеев упоминается в документе, датированном 14 декабря 1747 года и хранящемся ныне в РГИА, в качестве отставного каптенармуса, новгородского помещика, владельца усадища Щеберина Никольского Удомельского погоста Бежецкой пятины[13]. Имя Алексея Даниловича фигурирует в квитанции, обнаруженной мной среди бумаг из аракчеевского дома, хранящихся у К. К. Иванова. «По указу Ея императорскаго величества, — говорится в данной квитанции, — (велено?) в казначействе принять Удомельского погоста Алексея Данилова сына Аракчеева усадища Щербина з дватцати пяти душ… для благородного юношества училища…» Датирована квитанция 1779 годом. По всей видимости, Алексей Данилович Аракчеев незадолго до этого умер, не оставив после себя наследников.
У Алексея Фомича Аракчеева было два сына — Самуил и Степан. По грамоте царя Алексея Михайловича от 4 октября 1645 года им обоим были даны поместья в Бежецкой пятине. Имя Самуила Аракчеева присутствует также в вышеупомянутой жалобе старца Никона. Здесь утверждается, в частности, что «пустошь Погорилица в 165 (1657) году сыскана в даче за Самуилом Аракчеевым».
Степан Алексеевич имел по меньшей мере одного сына — Ивана. Его имя упоминается в грамоте царей Иоанна и Петра Алексеевичей, изданной 6 марта 1695 года. Согласно этой грамоте Ивану Степановичу Аракчееву жаловались вотчины в Новгородском уезде, в Бежецкой пятине, в Никольском и Петрово-Тихвинском погостах «за службу предков и отца его, и за его которые службы, ратоборство и храбрость и мужественное ополчение и крови, и смерти предки и отец его и сродники и он показал в прошедшую войну в Коруне Польской и в Княжестве Литовском». Военный историк В. Ф. Ратч полагал, что именно от Ивана Степановича «Аракчеевы ведут свой дворянский род»[14].
Родной брат Степана Алексеевича Самуил Алексеевич оставил после себя трех сыновей — Степана, Ивана и Зиновия. Согласно «Русской родословной книге» А. Б. Лобанова-Ростовского Иван и Зиновий Самуиловичи были в 1693 году вышневолоцкими помещиками. Имя Зиновия встречается в одном из документов 1709 года, хранящемся ныне в РГИА[15]. О Степане же сохранилось лишь сведение о том, что он владел поместьем в Бежецкой пятине[16]. А между тем Степан Самуилович Аракчеев приходится прадедом графу А. А. Аракчееву[17], а Самуил Алексеевич соответственно является его прапрадедом. В качестве «родного деда» отца графа Аракчеева Степан Аракчеев упоминается в одном из документов 1759 года, хранящемся ныне в частном архиве К. К. Иванова.
К прошению о приеме Алексея Аракчеева в кадеты Артиллерийского и Инженерного Шляхетского корпуса, которое цитировалось выше, была приложена «Родословная семьи Аракчеевых». Вот ее текст:
«Прадед Степан служил в армейских полках капитаном; умре.
Дед Андрей служил в армейских полках порутчиком; убит в прежнем турецком походе.
Отец Андрей служил Лейб-Гвардии в Преображенском полку; ныне находится в отставке порутчиком.
Алексей проситель».
Из этой родословной видно, что Алексей Андреевич знал о своем прадеде Степане Самуиловиче. Тем не менее в письме к писателю, издателю журнала «Русский Вестник» С. Н. Глинке от 4 мая 1808 года граф по непонятным причинам назвал своим прадедом другого Аракчеева, а именно Василия Степановича, родного сына своего настоящего прадеда[18]. «Родной мой прадед генерал-майор Аракчеев, — сообщал он, — служил в сем чине во время Минихова похода к Очакову. Кажется, что сии чины тогда были важны и более почтенны». Василий Степанович Аракчеев действительно был генерал-майором[19] и участвовал в знаменитом турецком походе генерал-фельдмаршала Б.-Х. Миниха в 1736–1737 годах. При взятии русскими войсками турецкой крепости Очаков 13 июля 1737 года он был ранен[20]. В аттестации, поданной Минихом императрице Анне Иоанновне по случаю взятия Очакова, генерал-майор Василий Аракчеев характеризовался как «храбрый и бросающийся в опасность воин», который «служит с охотою и надежен в деле». 3 марта 1740 года именным указом императрицы Анны Иоанновны Василий Степанович Аракчеев был отправлен в отставку. В 1752 году он являлся владельцем усадища Окулово[21], располагавшегося, как и деревня Гарусово, на берегу озера Удомля.
Помимо Василия у Степана Самуиловича Аракчеева был еще один сын — Андрей, а также дочь — Стефанида, умершая в девичестве. Андрей Степанович приходится дедом графу А. А. Аракчееву. В середине 30-х годов XVIII века он, будучи в чине поручика, был убит в одном из сражений Русско-турецкой войны.
Андрей Степанович был женат на дочери помещика Бежецкой пятины Иуды Михайловича Сназина — Ирине Иудичне[22]. У них было два сына, Иван и Андрей.
Иван Андреевич начал военную службу 17 октября 1738 года. 25 апреля 1755 года был произведен в подпоручики, в январе 1757 года — в поручики[23]. Служил он в Киевском пехотном полку. С 1755 года занимался межеванием земель в городе Клине[24]. После 1762 года вышел в отставку с чином капитана. В последующие годы проживал в своем доме в деревне Гарусово — в его владении находились часть сельца Гарусово и деревня Рудеево в Вышневолоцком уезде. В «Русской родословной книге» А. Б. Лобанова-Ростовского о капитане Иване Андреевиче Аракчееве говорится, что он умер бездетным до 1792 года (Том 1. С. 19). Документы, которые обнаружены мной среди бумаг из дома Аракчеевых, принадлежащих ныне К. К. Иванову, позволяют уточнить эти сведения и добавить к ним несколько любопытных фактов.
Во-первых, после своего увольнения с военной службы Иван Аракчеев работал в должности землемера. В частном архиве К. К. Иванова хранится докладная записка, в конце которой стоит дата «июня 2 дня 1772 году» и подпись — «Землемер капитан Иван Аракчеев», а также челобитная на имя «великой Государыни Императрицы Екатерины Алексеевны Самодержицы Всероссийской Государыни», начинающаяся со слов: «Бьет челом втораго класса землемер кап. Аракчеев, а о чем, тому следуют пункты…» Датирована эта челобитная июлем 1779 года. Есть в указанном архиве и фрагмент документа с текстом указа «Ея Величества Государыни Императрицы Самодержицы Всероссийской и прочая и прочая и прочая», в конце которого стоит подпись: «Землемер капитан Иван Аракчеев», а еще ниже фраза в двух строчках: «<нрзб> пашпарта втораго класса <нрзб> капитана Ивана Аракчеева».
Во-вторых, из некоторых документов видно, что Иван Аракчеев был женат. Его супруга именуется «капитаншей Марфой Александровной».
В-третьих, в июне 1781 года Иван Андреевич серьезно заболел и предположительно летом (скорее всего в августе — до 24-го числа) 1782 года умер. Среди бумаг из аракчеевского дома сохранилось объявление, написанное им 23 июня 1781 года на имя господина стряпчего Вышневолоцкого уезда поручика Петра Михайловича Затренина. В нем Иван Аракчеев сообщал о том, что накануне он «занемог головною болезнью», от которой пришел в состояние слабости. В связи с этим он просил стряпчего обратиться к вышневолоцкому дворянству с тем, чтобы его «в той болезни доставили бы к городовому лекарю». Болезнь оказалась смертельной. В документе из аракчеевского дома, датированном 24 августа 1782 года, Иван Андреевич называется уже покойным[25].
Андрей Андреевич — отец графа А. А. Аракчеева — родился около 1732 года[26]. Военную службу он проходил в лейб-гвардии Преображенском полку. После введения в действие Манифеста о вольности дворянства[27] вышел в отставку в чине поручика[28] и поселился в сельце Гарусово. Приблизительно в 1765 году Андрей Андреевич женился на дочери бежецкого помещика Андрея Ветлицкого — Елисавете. Мать графа А. А. Аракчеева Елисавета Андреевна родилась в 1750 году, то есть была почти на двадцать лет моложе своего супруга.
30 августа 1766 года у супругов Андрея и Елисаветы Аракчеевых родился сын Александр. Не прожив и дня, он умер. 30 июля 1767 года Елисавета снова родила, и опять сына — ему дали имя Степан. А 23 сентября 1769 года у четы Аракчеевых появился на свет сын Алексей, будущий граф и знаменитый государственный деятель[29]. 27 февраля 1771 года Елисавета Андреевна родила еще одного сына — его назвали Николаем.
1772 год оказался несчастливым для семьи Аракчеевых: 10 января умер сын Степан, а спустя ровно семь месяцев — 10 августа — Аракчеевы лишились и сына Николая. После этого Елисавета Андреевна родит еще семерых детей, в том числе трех сыновей, из которых двое переживут свои детские лета. Она будет доброй матерью всем своим детям и души их всех согреет своей материнской любовью, но Алексея Елисавета Андреевна будет любить по-особому — так, будто он первый и последний ее ребенок. В ее любовь к Алексею влились все те материнские чувства, которые она не успела растратить на своих умиравших один за другим сыновей.
Появление на свет в конце 1772 года пятого по счету сына прервало цепь несчастий, выпавших на долю Аракчеевых. Ребенок родился 19 ноября и был наречен так же, как отец его, — Андреем. Это имя стало в XVIII столетии родовым для семьи Аракчеевых: в трех поколениях подряд именем Андрей называли одного из сыновей. Андрей Андреевич Аракчеев станет генерал-майором и доживет до 22 августа 1814 года.
А имя Николай для Аракчеевых — словно приговор к смерти: рожденный Елисаветой Андреевной 30 ноября 1775 года сын будет назван этим именем и так же, как первый Николай, умрет ребенком 19 августа 1777 года, не дожив до двухлетнего возраста.
17 августа 1780 года у Елисаветы Андреевны родился еще один сын. Его назвали Петром[30]. Брат графа Аракчеева Петр Андреевич проживет дольше всех других его братьев. Он дослужится, как и брат Андрей, до чина генерал-майора и умрет 6 декабря 1841 года. П. А. Аракчеев будет похоронен в Симоновом монастыре у стен собора Тихвинской Божьей Матери.
Помимо семи сыновей Елисавета Андреевна родила четырех дочерей[31]: Надежду, Евдокию, Марию, Анну. Однако ни одна из них не пережила детского возраста[32].
Аракчеевы относились к числу мелкопоместных, небогатых дворян. К ним вполне приложима характеристика дворянства, данная в описании Вышневолоцкого уезда за 1783–1784 годы: «Дворянство в Вышневолоцком уезде многолюдно, но недостаточно (то есть небогато. —
Из «Окладной книги Вышневолоцкого уезда»[34] видно, что в 1783 году Андрею Андреевичу Аракчееву принадлежал 21 крепостной крестьянин. В сельце Гарусово за ним было записано 15 душ крепостных, в деревне Рудеево — 4, в деревне Меньшие Порожки — 2. Шесть крестьянских душ было закреплено за его сыном Алексеем.
К небогатым, мелкопоместным дворянам относилась и семья его супруги Е. А. Ветлицкой. Отец Елисаветы Андреевны, по всей видимости, умер рано. Мать — Надежда Яковлевна Ветлицкая (урожденная Тишкова) — была жива еще в 1805 году[35]. Ветлицкие имели в своем владении земли и крепостных крестьян в Бежецком уезде. Два принадлежавших им имения, одно из которых находилось в селе Курганы, а другое — в деревне Заужанье, оказались позднее во владении супруга Елисаветы Андреевны[36].
О том, каким было материальное положение семьи Аракчеевых, можно судить по содержанию договора о разделе имущества умершего Ивана Андреевича Аракчеева, заключенного между его братом Андреем Аракчеевым и вдовой — Марфой Александровной. Этот документ хранится в архиве художника К. К. Иванова. Я привожу его текст полностью, сохраняя по возможности орфографию (лишь кое-где предлоги отделены для большей ясности от слов). Многоточия даны вместо букв или слов, которые невозможно прочитать вследствие повреждений или оттого, что выцвели чернила.
«1782 года августа «24» дня. Мы (нижеподписавшиеся?) порутчик Андрей Андреев сын Аракчеев; да невестка, моя род[ная] [капи]танша Марфа Александровна доч[ь][37]…шем имени после покойнаго маего брата а ее мужа Ивана Андреева сына Аракчеева положили о нижеследующем; из недвижимаго имения ис крестьян достался мне Марфе крестьянин Никифор Андреев з женою Марфою Петровой; а движимае имение ис пасуды, серебряной медной палавяннак и платья мужененае, так же ис тыя образа все мне капитанши; а из скота ей и из хлеба четвертая; а из сена в полях и [пус]тошах получить мне седмуе часть; а з …что следует мне капитанши после мужа [моег]о получить одна третью часть то догаварила[сь] я одать ему, деверю моему, ценой за пятдесят рублей на что мне о крепостныя дел дать ему купчею; а как до дома и до всяковая строения мне капитанши дела нет в доме. Что есть деревянненное столы и стулья и всякая деревянная посуда, ему, деверю моему, а имеющиеся на покойном муже моем всякие долги как денежные, хлебные и скотные платить мне капитанши Аракчеевой; а ему, деверю моему, до того дела нет. И сему дагаворному писму порутчик Андрей Аракчеев руку приложил».
Из содержания приведенного документа видно, что материальное благосостояние дворян Аракчеевых было весьма скудным — такие бытовые условия вполне мог иметь любой зажиточный крестьянин.
Поделиться книгой: