Помоги проекту - поделись книгой:
Невольно отдашь справедливость и тому, кто сделал его. Всякий русский душевно порадуется, что министр его отечества с таким вниманием всматривается в нравы, обычаи, образ жизни и учреждения чуждых народов, замечая все могущее быть полезным для своего. Бог одарил русских острым умом, а Россию всеми дарами своими. Она должна быть счастлива!
Из Дрездена ехали мы чрез Герцогс-Вальд, Фрейберг, Одеран, Хемниц. Фрейберг, кроме бывшего при нем сражения в Семилетнюю войну, достопамятен еще славными рудокопами. Горное искусство доведено там до высшей степени. Профессора преподают науку о ископании руд. Из разных частей света приезжают ей учиться. Здесь целый горный народ. Шесть тысяч человек беспрестанно роются под землею. Дети наследуют отцам в их искусстве и в их болезнях, ибо всякий горный работник — бергман — в тридцать лет получает уже горную чахотку. Это доказывает, что для блага человека несравненно полезнее обрабатывать поверхность земли, нежели рыться в глубине ее!
Хемниц, прекрасный городок, славится редкими своими фабриками и красотою женщин. Здесь есть также, как в Варшаве, ванны, но с тою выгодою, что можно купаться в какой вам угодно воде: в Теплицкой, Карлсбадской, Пирмондской и проч. Сегодня сидели мы в морской ванне; завтра будем купаться в железной; а пьем всякий день Зельцерскую воду. Кто захочет, может купаться в ароматах. Но теперь не время нежиться: уже гремит труба, зовущая нас в огонь сражений. Правда, роскошные осаждатели Трои, как говорит Гомер, из купален ходили в бой, а после боя погружались в аромат ванны. Но то было время, если оно когда-нибудь было, — а теперь иное! Грязное поле, труды и непогоды: вот наша участь!
Я был в механическом мире. Что за чудеса искусства! Какое облегчение в ручных работах, какая польза для промышленности та прядильная машина, которую я сегодня видел. Огромнейшее здание, в несколько этажей, занято этою машиною. Входите и удивляетесь, видя такое множество бездушных вещей в движении. Там крутятся колеса, там обращаются валы, там стучат берда и гребни; множество ремней, как облака, волнуются вверху под потолком и помогают движению валов и колес. Сотни веретен в быстром кружении прядут очень тонко хлопчатую бумагу. Шум, треск, стук и скрип наполняют все здание. Здесь все шевелится, ходит, движется, живет; а причиною движения — большое горизонтальное колесо, весьма несильною водою, из небольшого озера вытекающею, в действие приведенное. Сие-то колесо заставляет крутиться в трех ярусах множество валов, шестерней, бесконечных винтов и тысячи веретен. Каждое отделение имеет по нескольку станов; каждый стан по нескольку десятков веретен и колесо, движущее его. Здесь весят, бьют, очищают, прядут и подводят под пробу бумагу. Прекрасное заведение, прекрасная работа; но всего прекраснее — работницы! Это прелестные молодые девушки из Хемница… Каждая из сих трудолюбивых красавиц может получать до двух талеров в неделю: в два, три года может составить себе хорошее приданое. Вот редкая выгода для нравов! Вот способ для предохранения беззащитной невинности от нищеты, влекущей к разврату. Скромная девушка работает несколько лет на фабрике, получает через то приданое, выбирает молодого человека по сердцу, выходит за него по любви и, приученная к трудам, становится попечительною хозяйкою, верною женою и доброю, заботливою матерью семейства: праздность, роскошь и рассеянность не заражают ее своими отравами. Фабрика, нами виденная, принадлежит господину Бекеру. У него же и ситцевые, которые не уступают английским, фабрики. Везде торжество промышленности, труда, искусств и художеств.
Все движется!.. Главная квартира авангарда переходит в Пенниг, три мили вправо от Хемница, конечно, для того, чтоб сосредоточиться более с Блюхером, находящимся в Альтенбурге. Французские аванпосты между реками Салою и Эльстером. Маршал Ней в Веймаре. Наполеон сам при войсках своих.
Посмотри на карту, ты увидишь, что Хемниц, Пенниг и прочие саксонские городки означены небольшими, едва приметными кружочками. Распространи их воображением своим, наполни прекрасными домами, садами, фабриками, обведи картинною цепью холмов и насели добрейшими людьми — тогда будешь иметь понятие о таких городках, из числа которых и Пенниг, где мы только ночевали.
Оставя в Пенниге все обозы, все тяжести, мы подвинулись еще вправо в Альтенбург с тем, чтобы, заняв близ него позицию, нажидать неприятеля. Альтенбург — пространный и великолепный город герцога Гот-Сакского. Всего примечательнее в нем огромный старинный замок на высочайшейскале, имеющий, в основании целый холм дикого гранита. В сем замке показывают, в числе прочих редкостей, окно, чрез которое украдены были малолетние Альберт и Эрнест, дети герцога. Случай этот достопамятен в саксонской истории, ибо от них произошли две наследственные линии — альбертинская и эрнестинская.
Наконец сбылись мрачные предчувствия, оправдались печальные догадки: неумолимой судьбе или непостижимому провидению угодно было лишить нас великого человека!..[36] Его уже нет!.. В Бунцлау прекратилась жизнь мужа знаменитого. Давно ли, вызванный из глубокого уединения общим голосом народа, восстал он от бездействия и ополчился великим умом своим на защиту отечества? Давно ли грады и области называли его спасителем? Матери несли младенцев, и внуки вели дедов своих, чтобы удостоиться его лицезрения? Давно ли сам государь назвал его Светлейшим и фельдмаршалом? Еще не обсохла кровь врагов, пролитая им на полях Бородинских; еще не истлели трупы, которыми устлал он великое пространство от Оки до Немана; еще блестят трофеи, им собранные, зеленеют лавры, им пожатые; еще не успела обтечь круг земной слава, вещая о нем… А его уже нет!
Что ж значит в мире сем слава? Что значит величие людей?.. Песнопевцы земли русской! Предайте потомству стоны соотчичей своих в печальных звуках ваших лир!
Около половины апреля неприятель начал показываться в больших силах близ города Наумбурга, известного в 30-летней войне, когда оружие гуситов гремело в Германии. Отряды и передовые посты его распространялись между реками Салою и Эльстером. Намерение его, устремиться на Лейпциг для расхищения славной ярмарки, час от часу становилось очевиднее; а посему и все российско-прусские войска сосредоточивались в окрестностях сего города. В это время авангард главной армии, под начальством генерала от инфантерии Милорадовича, из расположения своего при Хемнице, предпринимает косвенное движение вправо. В течение нескольких дней, следуя сему направлению и движением своим прикрывая все дороги в Дрезден, авангард рассылает вперед отряды до Цвикау, Плауена, Гофа, Лобенштейна и Геры для разведывания о неприятеле; а между тем постепенно приближаясь и Лейпцигу, занимает Пенниг, Альтенбург и Цейц, более или менее останавливаясь в каждом из сих мест.
С первым лучом зари выступили мы из Альтенбурга в Цейц. Едва прошли милю, как услышали пушечные выстрелы. Чем далее подавались вперед, тем слышнее становились они; наконец облака дыма на краю горизонта, блеск обширного зарева и все признаки великого сражения представились глазам нашим. Там, на дороге в Наумбург, близ Люцена, где уже один раз в 1652 году решалась судьба Германии и где путешественники привыкли останавливаться над памятником великодушного Густава Адольфа, там сражались теперь за жребий всей Европы. Наполеон с великими силами ломился к сердцу Пруссии. Российско-прусские армии, под начальством графа Витгенштейна и генерала Блюхера, встретили его — и они сражаются!.. Авангард наш, с поспешностью достигнув Цейца, стал в боевом порядке на выгодных высотах вокруг оного. Жители их города и окрестных деревень идут толпами к нам в лагерь, неся добровольно вареное кушанье и вина. Солдаты паши готовы сражаться за счастие таких добрых людей и за прекрасную землю их.
С высоты древнего и величественного замка в Цейце смотрели мы на сражение, кипевшее за две отсюда мили. Долго гром рокотал на одном месте. Наконец дым и выстрелы начали отдаляться — и все сердца наполнились приятнейшим предчувствием, что неприятель отступает. Генерал Милорадович во все это время не сходил с балкона, прилежно наблюдая в зрительную трубу и взглядывая на карту. Еще в первый раз в жизни смотрел он на сражение, не участвуя в нем. Несколько раз объезжал он полки, спрашивал солдат, хотят ли драться, — и всеобщий голос был: ура! готовы, вперед! Я не знаю, для чего мы остаемся праздными свидетелями общего сегодняшнего дела: 15 000 лучших солдат, восемьдесят пушек и генерал Милорадович смогли бы сделать немалый перевес. Но говорят, что неприятель отрядил сильную колонну на ту дорогу, которую мы заслонили. Последствие все объяснит. Гром пушек опять усиливается, небо дымится! Народ и войска молят бога, да благословит он оружие правых, да увенчает славою победы императора и короля.
В сию минуту получил генерал Милорадович от партизана полковника Орлова рапорт, который, стоя с отрядом своим на высотах близ деревни Вебау, видел все сражение и в коротких словах уведомлял, что неприятель, беспрестанно получавший подкрепления, принужден, однако ж, был уступить нам на целую милю пространства; но к нему подоспели еще свежие войска, и сражение воскипело с новым жаром.
На городской башне бьет полночь; но спокойствие не водворяется в город. Все тоскует и волнуется. Войска готовятся к походу. Конница гремит по мостовым, проходя через город. Пехота еще в лагере. С наступлением ночи генерал Милорадович приказал развести большие огни, дабы внушить неприятелю некоторое опасение видеть на крыле своем новое войско. С нашей стороны огни в лагере, с противной — пылающие окрестности Люцена все небо обагрили заревом. Лошади наши оседланы, мы готовы. Два часа дозволено нам сдремать; с рассветом должны быть в поле и в деле. Прощай!
Весь вчерашний день провели мы в движении. Будучи посылаем в разные места, я проскакал более шестидесяти верст и ввечеру едва не падал с лошади, которая и сама готова была упасть. В позднюю ночь уже войска наши, сделав весьма большой переход чрез горы, ущелины и леса, прибыли наконец к Фробургу, где неприятель не мог нас ниоткуда отрезать.
Генерал-адъютант князь Волконский известил генерала Милорадовича, что государь поручает ему учредить вновь партизанскую войну для действий на сообщения неприятеля в гористом пространстве от Иены до Лейпцига. С этого времени не ожидай подробных описаний, мы в арьергарде; следственно, в беспрерывных трудах и опасностях. Не сходить по целым суткам с лошадей, валяться на сырой земле, не иметь сна и хлеба — вот что нас ожидает и что нам уже не ново. Хотя Саксония и не менее прелестна, как древняя Капу; но мы не растаяли в роскоши, как Ганнибаловы воины, и с прежнею бодростию готовы терпеть и сражаться.
Соединенные армии отступают за Эльбу. Наполеон ведет с собою великие силы и теснит. Наша армия отступает довольно покойно: арьергард выдерживает весь натиск. Покамест отделываемся кое-как перестрелками, скоро дойдет дело до сражения. Мой друг! Самая бурная осень не так обнажает природу, как война опустошает цветущие области! Что сделалось с Саксониею? Мы не узнаем ее! Какая разительная во всем перемена! Домы пусты; лица мрачны; у нас голод, у жителей стон… Уже французы в Лейпциге!.. Опасность и тревога распространяется повсюду. Все ужасы войны постигают прекраснейшую из стран Германии. Нет больше сил писать — сон давит меня. Каждая минута дорога… Перо падает из рук, а друг твой на солому… Прощай!
Сейчас только вышли из жаркого дела. Смерть так близко прошла мимо меня!.. Чуть было не взяла с собою! Отвезши одно приказание графу Сент-Приесту, бывшему в сильной схватке с неприятелем, и получа другое, чтоб провезти несколько пушек на известное место, тихо ехал я подле оных. Недалеко случился генерал Мерлин. Некоторые товарищи мои были тут же. Неприятель открыл из лесу пальбу — и ядра запрыгали через, между и около нас. Мы ехали шагом. Я слышал шепенье множества ядер, как вдруг одно, провизжав мимо самого уха, ринулось в землю у самых ног моей лошади!
Товарищам показалось, что меня уже не стало! Им со стороны полет рокового ядра был виднее.
Склонясь чуть-чуть вправо,
Все обозы и артиллерия тянутся за город, дабы заранее высвободиться из тесных ущелий. Прочие войска обночлежились пред городом. Ярко пылают огни на полях. Добрые саксонцы дают нам последние куски зачерствелого хлеба: голод приправляет самую скудную пищу, а удовольствие победы заставляет забыть о всем претерпенном. Что покажет завтрашний день? Отзовется ль громом сражения? Сегодня слава богу! Прощай!
Сегодня принц Евгений Виртембергский, начальствуя передовым отрядом, выдержал жаркий бой близ деревни Этсдорфа и опрокинул несравненно превосходнейшего в силах неприятеля. Принц этот, конечно, один из храбрейших и любезнейших принцев в Европе. Помня о службе и обязанностях своих, он, кажется, вовсе не помнит о сане, чине и высокой породе своей. Он умен — следственно, не горд. Часто разговаривать с солдатами, ласкать офицеров и жить у полевых огней — вот обыкновенное дело его.
Неприятель остановился отсюда верст за пять. Генерал Милорадович, генерал Уваров, командующий кавалериею, английский генерал Вильсон, который ездит прогуливаться в сражения и не пропускает ни одного почти авангардного дела, все вместе заняли пространный, прекрасно убранный дом. Адъютанты всех генералов были тут же. Будучи послан далеко с приказаниями, я приехал несколько позже других. Все наши радовались светлой и покойной квартире. Одни играли на фортепианах, другие смотрели библиотеку. Я подумал было, что это дом если не князя, то, по крайней мере, какого-нибудь барона; но мне сказали, что владелец его даже не дворянин! Крайне бы удивился сему, если б это было не в Саксонии. Две прекрасные девушки, Вильгельмина и Шарлота, играли на фортепианах, пели, показывали свои рисунки, альбомы и в то же время суетились по хозяйству: сами накрывали на стол генералам, заботились о кухне и везде поспевали. Они разумели французский язык, читали лучшие книги на своем; а сверх того были так добры, так любезны, что нельзя было не восхищаться воспитанием этих недворянок! С невинною простотою спрашивали обе сестры у генералов: будет ли завтра здесь сражение? — Будет, отвечали им, и очень жаркое. — Так мы на заре убежим к нашей тетушке в горы, говорили они и просили только охранной бумаги.
Уже раздалась пушечная пальба (обыкновенный, ежедневный вызов к бою), и мирные окрестности застонали. Дождь ливмя льет. Наши богатые домоседы в такую пору и на охоту не выезжают, а мы должны ехать на сражение. Бедная Вильгельмина и Шарлота, получа охранный лист, бегут в горы: так спасаются невинные горлицы от лютых ястребов! Все в доме плачут; поселяне с имуществом скрываются в леса; матери уносят детей — все спасают жизнь, а мы спешим жертвовать ею! Прощай!
Все платье на нас хоть выжми! Целый день были под дождем. Неприятель с самого утра начал сбивать передовые посты. Мы предполагали защищать тесные ущелья по дороге, но он не шел ими, а тянулся вправо по полям. Ему удалось поставить батарею на правом нашем крыле; орудия его были морские, и ядра хватали ужасно далеко. Мы уступали, сражаясь, до самого Вильсдруфа. Почти при начале сражения стрелки французские ворвались в ту мызу, где мы ночевали, и начали все грабить и жечь.
Вот мы опять в Дрездене, или, лучше сказать, в Нейштате. Колонны авангарда, разными дорогами, быстро подвигались к Дрездену; неприятель преследовал слабо. День был прекрасен, солнце сияло в полном великолепии. Быстро обскакали мы Дрезден, спеша переправиться через понтонный мост, ибо большой горел. Каштановые аллеи цвели; в воздухе разливалось благоухание. Великолепный Дрезден, увенчанный цветами и зеленью садов, уподобился жертве, обреченной на заклание!
Около 2-го часа пополудни французы толпами ворвались в город и как вода разлились по улицам: прибежали к мосту и, казалось, хотели перескочить через Эльбу, чтоб грабить Нейштат, который мы охраняли. Но злость не дает крыл. Они остановились и начали стрелять. Наши егери, засевшие в развалинах моста, отвечали им, и перестрелка не умолкала. Вскоре раздался по всему Дрездену колокольный звон и возвестил прибытие Наполеона. Итак, в сию минуту владычество Александра и противника его разделяла только одна река. По ею сторону благословляли добродетельного защитника прав Европы, по ту со стоном покорялись врагу. Французские офицеры, богато одетые, расположив в разных местах музыку, прогуливались в набережном саду с дрезденскими женщинами. Они, конечно, хотели осуществить мечту о золотом веке и доказать, что тигры могут гулять с агнцами! Хотя с их и с нашей стороны стреляли только вдоль по мосту, однако пули и картечи хватало далеко через, и они свистали по улицам. С нашей стороны на конце моста возвышен был земляной траверс[37]. Пули жужжали, как пчелы, везде носилась смерть. Можно было быть убиту на гулянье, у окна, переходя из улицы в улицу, сидя в кругу мирного семейства; за столом, за стаканом мороженого…
Опасность была одинакова для обеих сторон. Многие из французских офицеров, подходившие на линию выстрелов упадали мертвые к ногам своих красавиц. Музыка мешалась с пальбою; стоны умирающих с песнями веселящихся; жизнь с смертию. Многие граждане, даже женщины и малые дети, ранены — вот в каком состоянии была прелестная столица Саксонии!.. К вечеру, когда пальба начала несколько затихать, вздумали мы взойти на мост, где так часто наслаждались весенними сумерками; но едва дошли до половины, как французы открыли по нам огонь; пули засвистали… Мы присели на каменную скамью подле сквозной железной решетки; щедрые приятели на каждого из нас троих выпустили десятка по два пуль; большею частию они летели через, иные, однако ж, попадали в решетку подле самых наших голов. Наконец смерклось, все утихло; месяц начал посребрять город, и мы пошли в свою квартиру. Однако ж и там не менее безопасны были от пуль и картечи, ибо дом, где стоял генерал Милорадович, был на самом берегу. Ему старались дать о сем заметить; но генерал, хранимый своим ангелом, надеющийся на бога, как Суворов, не знал страха и спал спокойно под тучею смертей. За великие труды, понесенные им в течение последних дней, к нему по всей справедливости можно было применить стих одного из лучших стихотворцев наших, что:
Бессонница и заботы подействовали на его здоровье. Он заболел, известил о сем Главнокомандующего графа Витгенштейна, созвал всех генералов и сдал начальство над арьергардом старшему по себе князю Горчакову. Итак, мы на несколько дней будем покойны. Ночь и безмолвие уже повсеместны, свеча догорает, полно писать, задремлем, пока еще возможно!..
Сейчас дунул в растворенное окно свежий весенний ветерок, окурил комнату ароматами расцветающего сада, и я проснулся! Утро прекрасно; солнце только что взошло; неизъяснимая сладость распространяется в воздухе. Спят люди, спят страсти их, и перуны молчат. В ближней улице поет соловей. Смотрю в окно — вижу Эльбу спокойною и природу величественною. Боже! Как прелестно творение твое! Но для чего так мятежны люди! Отколе сие смешение добра и зла? Для чего прекрасная весна твоя вместе с розою и соловьем оживляет ядовитого змея?.. Спешу насмотреться на сии прелестные картины природы, спешу запечатлеть их в памяти и сердце моем. Душа с жадностью наслаждается ими. Никто, никто не отымет у нее сего мгновенного и единственного наслаждения.
Жизнь и деятельность пробуждаются в городе. В разных местах показываются граждане и поселяне, а французы еще спят! Но вот идет один с коротким ружьем и будит других на зеленом окопе близ моста. Они встают один за другим, хватают ружья и приветствуют утро стрельбою и кровопролитием… Вот и около пушек засуетились!.. Вот и выстрел! — другой картечью… Шумят ядра… Небеса дымятся — и бледнеет жизнь и природа!.. Вот густые облака пыли движутся по течению Эльбы: верно, французы идут туда переправляться. Пальба усилилась. Генерал Милорадович услышал — и забыл болезнь свою! Он велит седлать лошадей, и все мы едем в дело. Оно будет жарко. Прощай!
Вчера имели мы жаркое сражение. Оно началось тем, что французы, под прикрытием сильного картечного огня с бастиона, на их стороне находившегося, нося фашины и доски к пролому большого моста, показывали вид, будто хотят переправиться в городе, и до тех пор толпились на мосту, пока несколько удачных наших выстрелов не смели их дочиста с оного. Эта переправа была ложная. В самом же деле Наполеон, подвинув армию свою за четыре версты влево, вниз по течению реки, приказал ей переправляться в глазах своих под покровительством великого множества пушек, которыми унизан был высокий в том месте берег. С нашей стороны граф Сент-Приест с отрядом оставлен в самом городе, а прочие войска небольшого арьергарда нашего поспешили сопротивляться многочисленным войскам Наполеона. Роты артиллерии Нилуса и Башмакова подоспели туда же — и сражение загорелось. Неприятель засыпал нас бомбами, гранатами и картечью. Наша артиллерия действовала искусно и удачно. Солдаты дрались с неимоверною храбростию. Оторванные руки и ноги валялись во множестве на берегу, и многие офицеры и солдаты, лишась рук и ног, не хотели выходить из огня, поощряя других примером своим. Целый день кипело сражение; Наполеон истощил все усилия, но не переправился. К вечеру бой укротился, и мы возвратились по-прежнему в Нейштат ночевать. Мы бы могли еще держаться, но в общем плане положено не удерживать, а только замедлить переправу французов. Посему-то, отступив, стоим теперь верстах в десяти от Дрездена, в деревне Вейсиг. Французы не беспокоят нас сегодня. Передовые посты молчат.
Вчера, во время самого жаркого дела, поселяне ближайших окрестностей пахали землю. Еще страннее: едучи в город с приказанием, я видел в одной аллее, очень недалеко от того места, куда падали ядра, порядочно одетого человека, спокойно читающего книгу под страшным громом сражения. Должна быть очень любопытная книга!
Несколько наших адъютантов заняли пустую избу. Все поселяне, боясь французов, скрылись в ближние горы, но узнав, что не французы, а русские к ним пришли, многие хозяева возвратились в дома, в том числе был и наш. Добрый Вильгельм принес с собою хлеба, достал спрятанное в земле масло, кофе, потчевал нас с непритворным усердием. Вчера я сам слышал, что, когда солдаты наши, утомленные сильным жаром, просили у жителей воды, добрые люди говорили им: «У нас есть еще для вас пиво; с русскими готовы делиться последним: вы наши защитники!» Вот как обходятся с нами саксонцы! Между прочими книгами в крестьянской библиотеке нашего хозяина нашли мы одну книжку под заглавием «Политические разговоры европейских государей». Она была написана немецкими стихами и в лицах. Разумеется, что Наполеон занимал здесь первое место; все государи благоговели пред великим могуществом великого народа и великой армии. Вот какими средствами действует Наполеон на души и умы всякого состояния людей. Хозяин наш прочитал нам почти всю эту книжку наизусть; однако ж он не считает Наполеона великим, а только — страшным.
Сегодня в час пополудни неприятель начал затрагивать наши передовые посты. Часа с два продолжалась перестрелка; потом великими силами начал он теснить отовсюду наш арьергард. Мы отступали по узкой мощеной дороге, имея справа и слева лес, холмы и болота. Артиллерия наша занимала каждую выгодную высоту, и неприятель чувствовал искусное действие ее. Вопреки всем его усилиям, он подвигался вперед только на такое пространство, какое начальник арьергарда, по довольном защищении, за благо рассуждал уступать ему. Стрелки неприятельские в великом множестве, как ртуть, растекаясь в густоте леса, обходили наши фланги и нередко заставляли даже резервы вступать в дело. Но сии храбрецы лесные останавливались при первой полянке: русский штык и поле всегда им страшны.
Вчера дрались мы целый день, защищая дорогу. Истоща все усилия сбить нас с одной высоты, неприятель вздумал было обойти ее долиною. Покушение дорого ему стоило. Генерал Милорадович, показывая, будто не примечает его движения, сделал все, что нужно было. Едва спустилось несколько колонн в лощину, как вдруг, дозволя им пройти, со всех сторон открыли по ним страшную пальбу из потаенных и открытых батарей. Расстрелянные колонны, потерпев великий вред, тотчас рассыпались и побежали в леса. Неприятель, полагая, что мы будем держаться в Бишефс-Верде, пустил на нее тучу бомб и гранат — и вмиг несчастный городок превратился в огромный столп огня и дыма. Сегодня мы опять покойны. Неприятель перевязывает вчерашние раны.
Вчера неустрашимый полковник наш Сипягин, занявшись обозрением мест за городом и проезжая потом через оный, вдруг был отрезан толпою ворвавшихся со стороны французов. За ним ехал Александрийского гусарского полка поручик Пороховников и Лубянского гусарского корнет Григорьев. Две колонны пустилипо них батальный огонь: они были в дожде пуль — и остались невредимы! Это, однако ж, не редко встречается в войне.
По словам пленных, неприятель потерял очень много убитыми и ранеными в последние два дня. Слова пленных: «Против нас командуют Макдональд и вице-король Италиянский. Войска имеют они в своем авангарде сорок тысяч, да сверх того большие колонны вправо и влево».
Передовые караулы наши и отряд графа Сент-Приеста перед местечком Бишефс-Вердою, а в четырех верстах за оным и весь небольшой арьергард наш расположен при деревне Рот-Наустиц.
Здесь жители не так смелы, как в Дрездене; все ушли в горы. Села опустели. У нас все покойно: неприятель стал воздержнее в преследовании нас и до сих пор ничего еще не предпринимает. Со времени выступления нашего из Дрездена, в целые пять дней, неприятель, невзирая на великое превосходство сил его, не мог отодвинуть нас более четырех здешних миль или двадцати восьми наших верст; следственно, мы уступали ему не более пяти верст в день… Притом, несмотря на повседневные сражения с 21 апреля и по сие время, арьергард имел самый малый урон в людях и во множестве тесных проходов по самым трудным путям не потерял ни одной повозки из своих обозов. По сему можешь судить, как искусно пользовался местоположением, как храбро сражался и с какою твердостию отражал все усилия неприятеля арьергард наш. Такой арьергард, доставляя всевозможные выгоды, время и спокойствие армии, которую он отстаивает грудью, приобретает полную благодарность и, обращая на себя внимание даже самого неприятеля, по всей справедливости заслуживает место в воинских летописях будущих времен.
Сейчас привезли генералу Милорадовичу Высочайший Рескрипт, в котором его императорское величество за важные услуги Отечеству всемилостивейше жалует его и с будущим потомством графом Российской Империи. Рескрипт наполнен лестнейшими выражениями, какими только может великодушнейший из монархов осчастливить вернейшего из подданных. Один Суворов получал такие Рескрипты от Великой Екатерины, в блистательный век ее[38].
Итак, генерал, отличенный знаменательными заслугами, получает теперь новый блеск с новым достоинством. Весь арьергард радовался атому, как собственному благополучию. Солдаты окружали нового графа и кричали ему: ура!..
В шесть часов поутру на передовой отряд наш учинено нападение. По упорной перестрелке, неприятель сильными колоннами начал обходить оба фланга его, имея, однако ж, более направления на левый. Передовой отряд, сходственно с повелением, уклонился к выгодной позиции арьергарда, где неприятель встречен перекрестными выстрелами всех наших батарей, действием которых и остановлен. Он опять было устремился на левый фланг наш к горам, но стремление его не имело никакого успеха. Генерал-майор Юзефович, с частию кавалерии, ударил в правый фланг неприятеля столь счастливо, что тотчас опрокинул его. Такой же успех имели и на правом фланге кавалерийские атаки князя Трубецкого и генерал-майора Лисаневича. Вообще вся кавалерия, под начальством генерал-адъютанта Уварова, показала в сей день, какой великий вред может претерпеть неприятель от блистательной храбрости ее в стремительных, смелых и удачных нападениях. Харьковский и Каргопольский драгунские полки наиболее отличились. Истребленные колонны и много пленных были плодами кавалерийских атак. Известный отличною своею службою генерал-майор Еммануель, действуя в сей день из-за гор в правый фланг неприятеля, взял также пятьсот пленных, сверх коих много переколото. Получа новое подкрепление, неприятель с большим стремлением начал развивать сильные колонны свои вправо и влево, угрожая опять обойти паши фланги. Уступая превосходству сил, но сражаясь, однако ж, за каждый шаг земли, арьергард медленно отступал к городу, пред которым расположился на биваках, заставив и неприятеля сделать то же. По словам пленных, в одном из их пехотных полков урон простирался до трехсот человек; вся же потеря неприятеля в сей день достигала до четырех тысяч. С нашей стороны урон не превышал двухсот пятидесяти человек. Вот выгоды оборонительного отступления: уступая пространство, сохраняешь людей. Смотря теперь на солдат наших, отличающихся не одними минутными порывами храбрости, но постоянным мужеством, твердостию духа и безропотным терпением, нельзя не признаться, что война образует войско.
В течение священной Отечественной войны и настоящего похода за границу солдаты совершенно привыкли к трудам и опасностям. Они бодры, терпя голод и нужду; в самом пылу сражения, под ядрами и гранатами, наблюдают совершенную стройность в движениях и, отступая, уверены в победе. Всего важнее то, что солдаты наши вовсе перестали бояться французов. В сражении 3 мая полковник Керн хотел было сменить цепь стрелков, бывших уже несколько часов в деле. «Не сменяйте нас! — кричали солдаты, — мы еще можем стоять до вечера, пришлите только патронов!» При многих атаках кавалерии пехота спешила бегом подкреплять ее и довершать истребление неприятельских колонн штыками. Штык и сабля теперь в совершенном согласии. Сражение 3 мая сдружило пехоту с конницею. Таким образом, опыт, пример и внушения храбрых и благоразумных начальников действуют к возвышению духа и усовершенствованию солдат. И после этого можно уже понять, отчего горсть войска, составлявшая арьергард, могла быть столь страшною для неприятельской армии. Я забыл тебе сказать, что главная армия наша давно уже стояла за Бауценом, отдыхала и укреплялась на высотах.
Итак, мы опять в Бауцене, в том прекрасном Бауцене, где я имел такую покойную квартиру, такого ласкового хозяина, который разговаривал со мною о Тридцатилетней войне, о гуситах… Но вот выстрел!.. Еще другой!.. Пальба! Видно, неприятель наступает. Бросаю перо и сажусь на лошадь. Прощай!
Неприятель сделал только попытку, или, говоря военным языком, он сделал усиленное обозрение левого нашего крыла и средины. Колонны его подходили на пушечный выстрел к городу, и некоторые батареи наши действовали по ним.
Чрез целый день с обеих сторон все было покойно. Примечено только в войсках неприятельских беспрестанное движение. Колонны их тянулись то вправо к Каменцу, о чем извещал партизан Давыдов, то на левый наш фланг к горам. С нашей стороны занимались устроением батарей на правой стороне города.
Лишь только старая хозяйка наша принесла нам кофе и хотела наливать, как раздался гром пушек; окна в доме затряслись, у доброй старушки задрожали руки и кофейник выпал из них. Между тем народ суетился; конные взад и вперед скакали по улицам; мы тотчас на лошадей и за графом к батареям. Но дело кончилось ничем; неприятель выглянул и опять скрылся за гору. Движение в войсках его не прекращается; он затевает дело не на шутку. По вечерам видны большие огни и слышны музыка и песни. Соседи наши живут весело, только не слишком сыто: по словам пленных, они крайне нуждаются в хлебе и фураже. Разные сборные дружины в войске Наполеоновом крайне неохотно ходят в дело. Многие, как сказывают, сами себя ранят, чтобы иметь причину выйти из рядов. Кроаты[39] уходят целыми ротами.
В четыре часа пополудни весь авангард наш стал в ружье; некоторые батареи изредка действовали, и стрелки заводили перепалку. Все сие было сделано для того только, чтоб привлечь па нас внимание неприятеля и тем способствовать генералу Барклаю-де-Толли поражать идущий на соединение к своим корпус Лористона, далеко от нас вправо. Сегодня насладился я приятнейшим зрелищем: в первый раз видел короля, которого народ любит как отца. Король Прусский еще не стар, свеж, бодр и имеет весьма приятное лицо. Рядом с нашими и своими офицерами стоял он опершись на батарею и пристально смотрел в трубу на движение неприятеля, нимало не заботясь о том, что ядра летали над самою головою его. Вот государь, о котором, пройдя всю Южную Пруссию, нигде, начиная от хижины и до палат, не слыхал я худого слова!..
Среди беспрерывной работы в авангарде мы заросли было бородами, сейчас цирюльник-немец выбрил, остриг и причесал нас. Вдруг слышим выстрелы!.. Велим подавать лошадей. Итак, мы сегодня не нарочно подражали великому Ксенофонту, который всегда щегольски одевался перед сражением. Но может быть, дело кончится опять военным обозрением: пушечною пальбою!..
Вот где уж отозвался я тебе! Пять дней молчал: четыре дня были мы в самых жарких сражениях. Ад, со всеми огненными бурями своими, свирепел около нас. Голод, бессонье и усталость отнимали у меня способность мыслить, не только писать. Теперь мы в тишине, в деревне, я сижу под липами у светлой воды и могу писать. Как очутились мы здесь, о том речь впереди, а теперь опишу по порядку то, что было. Нет! Не военное только обозрение, не перепалка была 8 числа у Бауцена, но самое жаркое, упорное сражение. В 9 часов утра множество колонн французских вдруг из-за горы двинулись к Бауцену: одни двинулись штурмовать город, другие обходили его. Ядра и гранаты посыпались, как самый сильный град.
Граф Милорадович имел предписание от Главнокомандующего, чтобы, не давая окружать себя в городе, оставить оный и уклониться к твердой позиции главной армии, наводя на нее неприятеля. Так было сделано пред великим сражением Бородинским. Наши и здесь вызывали французов на общее или генеральное сражение. Вскоре неприятель, овладев одною высотою на правом фланге, выставил большое число орудий и начал действовать вкось. Другие батареи открылись за городом, и выстрелы сделались перекрестными, и не было места, где бы не падали ядра, где бы не разрывало гранат. Я еще теперь не могу надивиться, как мы уцелели. Несмотря на все это, арьергард отступал медленно и в обыкновенном порядке. Около половины дня государь император сам изволил выехать и стать на одном высоком холме, чтоб быть очевидным свидетелем сражения. Между тем неприятель вывез пушки на одну высоту, которую мы ему только что уступили — и ядра начали доставать до того места, где стоял император. «Уехал ли государь?» — спросил граф. «Нет, — отвечали ему, — он стоит неподвижно под ядрами». Можно ль было допускать далее опасность? «Вперед!» — закричал граф и во всю прыть своей лошади поскакал к самым передним колоннам. Вскоре миновали мы, картечный выстрел и очутились в пулях у стрелков; и граф стал на одной черте опасности с прапорщиком. Но какое неописанное действие производит присутствие генерала! Я видел артиллерийских офицеров, у которых пыль и порох запеклись на лицах, которые едва стояли на ногах от усталости, вдруг оживотворившихся как бы новою силою и подвигавших пушки свои вперед. Я видел, как раненые возвращались назад и становились в ряды; слышал, как кричали офицеры и солдаты: «Граф велит идти вперед; посмотрите, он сам здесь! Его ли здесь место?» — говорили многие — и цепи стрелков, одни других перегоняя, крича «ура!», бежали вперед, артиллерия подкрепляла их. В эту минуту всеобщего исступления можно б было взять Бауцен штурмом, но это совсем не нужно было. Граф велел стрелкам остановиться. С длинным султаном на шляпе, окруженный конвоем, долго разъезжал он под страшным дождем пуль и картечи, и сражение кипело на одном месте. «Стойте крепко! — кричал граф солдатам. — Государь на вас смотрит!» Они стояли, и неприятель не мог выиграть ни аршина земли. Во все это время государь император не оставлял прежней высоты. Когда начали падать ядра, он приказал
Вспорхнул жаворонок, вылетел из дымного облака и запел прекрасную песнь свою в высоте. За час на сем месте свистали пули. В стороне, где стоял наш лагерь, выехал крестьянин обрабатывать поле. Бедный! думал я, обманутый мгновенною тишиною, ты не знаешь, что скоро опять загремят перуны, и нива твоя потонет в крови!.. Французы в целодневном сражении обыкновенно приостанавливаются на час времени, чтоб с сугубым потом стремлением возобновить нападение. Так затихает огнедышущий вулкан, готовясь поглотить целую область!.. К вечеру большие колонны их засинелись у подошвы горы на левом нашем фланге. Намерение неприятеля было овладеть горами, с высоты которых он мог бы стрелять вдоль главной нашей позиции и сбивать целые полки. Семилетняя война, Гохкирхенское сражение и сами собою горы сии показывали, сколь они важны. Там поставлен был небольшой корпус принца Виртембергского. Но неприятель потянулся к горам, как грозная туча, с силами ужасными, и граф Милорадович должен был послать еще несколько полков в подкрепление нашим, растянув между тем по всем противолежащим холмам баталионы пехоты и эскадроны конницы. Известно, что издали каждый баталион, стоящий на гребне холма, может показаться колонною — и это называют французы: (faire paroitre les masses) выдвинуть толпы, чтоб показать, что у нас много!.. Часто мера сия останавливает неприятеля в дерзких его намерениях обходить фланги и проч. Граф Милорадович, привыкший сражаться с французами, нередко поражает их — их же оружием. В горах началось самое жаркое дело. Спустились сумерки, и мелкий огонь заблистал в них. Гром то возвышался, то сходил вниз, по мере того как неприятель занимал высоты или наши сбивали его. Наконец нашла мрачная ночь и стала между теми и другими. Сражающиеся, с обеих сторон, так близко одни от других расположились на ночлег, или, лучше сказать, от усталости попадали на землю, что одна только темнота разделяла их. Граф остановился на бивак в Лубенском, храброго генерала Мелиссина полку, которым на то время командовал полковник Давыдов. Развели огни, и мы без сил попадали около них. Кусок хлеба был тогда великою драгоценностию. Привели
9 мая было у нас общее большое сражение, о котором подробное описание будешь ты читать в газетах и потом в журнале, о действиях большой армии, когда оный будет сочинен. Я не распространяюсь даже и в описании отличных действий, покрывшего себя в сей день блистательнейшею славою,
Графу Милорадовичу опять поручено было остаться в арьергарде и прикрывать отступление армий. Колонны наши пошли боковою дорогою на Лебау, чтоб выйти потом у Рейхенбаха на большую Герлицкую дорогу. Мы проходили Гохкирху, и достопамятное 1758 года сражение живо представилось воображению нашему. Другие колонны шли большою дорогою, которая прямее; их прикрывал известный генерал Раевский с гренадерами.
К ночи неприятель совсем остановился; мы от него далеко ушли. Граф Милорадович уехал к государю, который вблизи оттуда находиться изволил. Французы зажгли свои биваки и окрестные деревни. Все небо обложилось багрянцем. Пехота наша медленно тянулась; мы могли нагнать ее во всякое время; голод мучил нас; недалеко в стороне показался неразоренный господский дом, и мы вчетвером решились заехать туда попросить куска хлеба. По счастию, хозяин, добрый саксонец, имел еще кое-что более. Он дал нам бутылку вина и миску картофельного супу. Надобно не есть два дня, чтоб почувствовать, в какой цене приняли мы этот дар. Бедные лошади наши приводили нас также в жалость: двое суток они ничего не ели, кроме гнилой соломы с старых шалашей, и двое суток, день и ночь, были в езде. Сострадательный хозяин вынес им охапку сена; мы остались на час покормиться. Между тем усталость наша так была велика, что всякий, как будто от какого волшебного прикосновения, кто где сидел, так и уснул. Различные смешанные сновидения: кровь, огонь, гром пушек и поля сражений представлялись встревоженному воображению моему. Вдруг раздался треск; необыкновенный свет блеснул в глаза — и я проснулся. Вышед на крыльцо, я увидел, что ближайшая деревня загорелась, и по всем окрестностям Бауцена пламя разливалось, как море!.. Народ, выбежав из домов, стоял толпами. Мужчины с пожитками, матери с грудными детьми на руках, старцы, белеющие в сединах, и кучи малых детей в каком-то ужасном оцепенении, без воплей и без слез, смотрели на сгорающую землю и раскаленное небо. Глубокая ночь, повсеместный пожар, войска, проходящие мимо, как тени, и длинный ряд блестящих вдали штыков представляли какую-то смешанную картину ужасов.
Я пошел опять в дом разбудить товарищей, чтоб ехать; заглянул нечаянно в боковую комнату и оцепенел от удивления!.. Прекрасная, очень молодая девушка, сидя на стуле и положа обе руки и голову на стол, спала самым приятным сном. Русые волосы, рассыпанные по плечам, не закрывали белой груди, которая тихим колебанием показывала, что сон ее был покоен, как сон невинности. Щеки алели, на губах порхала улыбка. Среди ужасного пожара целой области, в виду тающих окрестностей,
В это время треск пожара раздался еще сильнее; несколько домов вдруг рухнули — и уничтожились!.. Старая женщина, испугавшись, выбежала из другой комнаты; молодая красавица проснулась. Тут увидел я ее прелестные голубые глаза; слезы сверкнули на них. Раздался голос тихий и приятный; я услышал: «Боже! как пылает отечество наше!» Так говорила молодая девушка старухе, продолжая: «Чем виновны бедные саксонцы, что король их
Хотя, по распоряжению Главнокомандующего, графу Милорадовичу и можно было оставаться в Лебау до половины дня и соединиться с Раевским у Рейхенбаха около вечера, но граф, рассмотрев внимательнее карту и поговорив с жителями, почувствовал, что неприятель, а особливо такой, как французы, может прервать, наверное, сообщение его с большою дорогою и отрезать его от нее. Посему, не теряя времени, повел войска, привыкшие не знать с ним усталости. Путь от места сражения при Бауцене на Лебау почти вдвое далее прямой дороги, оттуда же чрез Вюршен в Рейхенбах.
Счастливое соображение графа было спасительно для арьергарда и корпуса Раевского; неприятель точно покусился разделить их и отрезать. Наполеон, как говорят пленные, взбешен будучи столь малым успехом великого Бауценского сражения, укорял маршалов, для чего не взяли они у нас ни одного даже значка, ни одной пушки, и в горячности сказал им: «Я вам покажу, как бить русских и отнимать у них трофеи!» Сказал и повел сам отборные войска. Гвардейская кавалерия его, вовсе не участвовавшая во вчерашнем деле, пущена была вперед. Перестрелка началась с рассветом. Генерал Раевский отражал по возможности превосходные силы неприятеля; но, будучи сильно утеснен при Вейсен-Берге, ускорил несколько отступление свое, и потому не мог уже быть на одной высоте с графом Милорадовичем. Но сей между тем, сближась к пункту соединения, удалялся от опасности быть отрезанным. Ничего не зная, что делается с Раевским, арьергард наш, состоявший из корпуса принца Виртембергского и кавалерии князя Трубецкого, пришел к Рейхенбаху около полудня и начал располагаться на отдых в глубокой долине, от которой высота горы заслоняла большую дорогу. Вместе с некоторыми из наших адъютантов взъехал я на гору, чтоб взглянуть на город и дорогу — и как удивились мы, увидя так рано корпус Раевского уже подле нас! Все показывало какое-то смятение. Войска поспешно проходили. Храбрый полковник Криштафович[40], покрытый потом и пылью, ведя свой Екатерининский полк, остановился и рассказал нам, что они несут неприятеля на плечах; что генерал Раевский, со всею храбростию и благоразумием своим, едва мог избегнуть, чтоб не быть окруженным. А это что за кавалерия скачет по долине? «Это французы! — говорил он. — Они уже несколько раз старались перерезать нам дорогу». Наполеон послал эту кавалерию с повелением втесниться между двух дорог и, укрываясь под закрытием лесистых гор, пробраться к самому Рейхенбаху, чтоб захватить его прежде нас. Намерение было хитро и дерзко, но неудачно! Граф Милорадович, сведав о прибытии Раевского, дает ему знать о себе — и в минуту делает распоряжения. Кавалерийские полки наши, расположившиеся для отдыха, поспешно садятся на лошадей, кричат
Солнце было еще высоко. Неприятель, беспрестанно показываясь в новых силах, тянул слева пехоту свою к лесам, а кавалерию вел справа по долинам. По всем обстоятельствам, ожидали великого дела и в ожидании не ошиблись. Оно началось сильным с обеих сторон действием батарей. Неприятель, сосредоточивая орудия, ставил по сорока и более пушек вместе. Бомбы вредили даже резервам нашим; гранаты и ядра осыпали высоты. Арьергард, упорно сражаясь, мало-помалу отступал, занимая каждую высоту и на каждом месте выдерживая жаркий бой. По словам пленных, три сильных корпуса, при личном присутствии самого Наполеона, дрались в сей день против нас. Но невзирая на стремительное наступление свежих войск, на жестокий огонь многочисленной артиллерии, на быстрое движение колонн, беспрестанно обходивших наши фланги, арьергард выдержал весь натиск и остановил неприятеля в шести верстах от Герлица, вопреки всем усилиям его, чтоб занять этот город. В пылу самого жаркого боя Наполеон, раздраженный неуступчивостию наших войск, спросил с сердцем у своих: «Кто командует русским арьергардом?» «Генерал граф Милорадович!» — отвечали ему. Он нахмурился и начал доказывать маршалам, что нас можно было отрезать. Но в сие самое время ядро, пущенное с батареи нашей, коснулось маршала Мармонта, вырвало живот герцогу Фриульскому (Дюроку) и зашибло до смерти одного дивизионного генерала. Так рассказывали пленные, и то самое подтвердил после французский бюллетень. С нашей стороны ранен храбрый генерал князь Сибирский. В сей достопамятный день конница наша покрылась ранами и славою. Многие отличнейшие офицеры, в виду, водили отряды свои в атаку. Ротмистр Орлов, с эскадронами разных полков, несколько раз делал смелые нападения, рубился с французскими офицерами и получил тяжелые раны. Другой брат его лишился ноги в битве Бородинской. Третий брат их — известный партизан, а четвертый, адъютант его императорского высочества Константина Павловича, находился с нами при графе во всех арьергардных делах. Все эти Орловы, с прекрасным воспитанием и дарованиями, поддерживают славу имени своего. Большое число лошадей досталось победителям, пространное поле сражения покрыто трупами и два эскадрона лучших гвардейских гусар, в богатых красных мундирах, взяты в плен. Сегодняшнее сражение, начавшееся в 6 часов утра, продолжалось почти беспрерывно до 10 вечера, следственно, 16 часов! Все мы третьего дня, вчера и сегодня были в огне, не сходя с лошадей, всякий день с лишком по 12 часов!..
Поздно уже замолкло сражение. С наступлением ночи полил дождь, и мы приехали в Герлиц. Я зашел с товарищами к прежнему хозяину, который с такой же добротою, как и прежде, принял пас к себе. С нами стал вместе Денис Васильевич Давыдов и читал нам свои стихи. Приятные звуки лиры его заставили всех, забыв усталость и шум сражений, пленяться ею.
Между тем, для избежания тесноты по узкой дороге и в улицах города, граф Милорадович приказал войскам тихо сняться и перейти на ту сторону города и реки Нейса. Впереди оставлены одни только отводные караулы и генерал Корф с легкою конницею.
С первым лучом света выбрались мы из Герлица. С нами ехал полковник Давыдов и показывал нам подробную топографическую карту тех мест. На ней означены были все поля сражений 7-летней войны. Мы отыскивали и нашли близ Герлица ту продолговатую гору, на которой дрался генерал Винтерфельд. Путешественники отыскивают следы древних зданий и городов. Умный и чувствительный Мориц искал в Италии места жилищ Горация, Цицерона и Вергилия, а мы отыскиваем места, где лилась кровь!.. Все почти поля сражений означаются на военных и исторических картах двумя накрест положенными шпагами. Скоро, кажется, вся карта Германии испестрится такими знаками, ибо нет почти места, где бы в ней не дрались. При одном Ландсгуте, где так славно защищался несчастный Финк, стоят три знака сражений; там дрались в 1745, в 1757 и 1760 годах. Сколько крови усыряло тамошнюю землю!.. Германия есть классическая земля военных действий, так как Италия земля древностей. Читая творения славного Жомини[41] и смотря на те места, которые мы теперь проходим, можно живо воображать Семилетнюю войну — училище военных людей.
Неприятель сегодня стал наступать очень рано, но не с тем уже жаром, как накануне. Передовые посты, подкрепленные артиллериею, достаточны были к удержанию его. Около первого часа колонны французские стали обходить город вправо и занимать оный, но генерал граф Милорадович успел уже в сие время передвинуть войска фланговым маршем с Бунцлавской на Лаубанскую дорогу. Защищение большой Бунцлавской дороги предоставлено прусским войскам. Они должны идти на Бунцлау, Гайнау, Лигниц, Яуер и Стригау, а русские войска следовали кратчайшею, параллельною сей дорогою чрез Лаубан, Левен-Берг, Гольд-Берг и далее. Целию всеобщего движения и точкою соединения армий есть известная, разоренная французами крепость Швейдниц.
12 дрались мы еще в последний раз у Лаубана, а оттуда граф Милорадович, у которого глаза совсем опухли от трудов и бессонницы, поехал в Главную квартиру, где государь император весьма милостиво приглашал его провести несколько дней в покое. Начальство над арьергардом принял отличный воинскими дарованиями своими граф Пален. И вот каким образом после 20-дневного пребывания под ядрами очутились мы при Главной квартире, где все покойно и где бури передовых битв слышны только издалека. Не могу описать тебе, как приятна была та ночь, в которую я мог скинуть мундир и надеяться, что никакая тревога не прервет уже сна!..
Поделиться книгой: