Помоги проекту - поделись книгой:
Мне трудно выразить всю радость по поводу чудесных достижений советской науки, которые вызвали бы восхищение у того, кто, доверяя перу свои научные мечты, верил, что люди их осуществят. («Техника – молодежи», 1966, № 6.)
После первой лунной экспедиции американских космонавтов Жан Жюль-Верн был приглашен в США на торжественный акт в честь автора «С Земли на Луну». В 1969 году он встречался в Париже с американским космонавтом Фрэнком Борманом и преподнес ему антикварный экземпляр лунной дилогии Жюля Верна. Внук писателя присутствовал на открытии выставки на Елисейских Полях, на открытии юбилейных Жюль-верновских выставок в Нанте и Париже и так далее. Но только после того, как в 1973 году в издательстве «Ашетт» вышло капитальное биографическое исследование «Жюль Верн», зафиксирован ощутимый вклад Жана Жюль-Верна в изучение жизни и творчества его великого деда.
Материал для своей книги он собирал около сорока лет и выпустил ее в свет на восемьдесят втором году жизни, что само по себе, не говоря о достоинствах монографии, – факт почти беспримерный.[9]
В предисловии Жан Жюль-Верн признаётся, какие его одолевали сомнения: «Имеем ли мы право, отряхнув пыль времен, – спрашивал он себя, – приподнимать некий саван», писать «историю человека, из жизни которого на поверхность потока времени всплыли события лишь самые незначительные?… А что скажешь, если тот, кто намерен искать ответа у могилы, принадлежит к семье покойного?…»
Предприняв изыскательскую работу «наподобие шерлок-холмсовской», автор испытывал беспокойство и чувство вины, оправдывая себя тем, что со временем все тайное становится явным.
«Архивы скромностью не отличаются, и оставшиеся в них следы всегда могут быть открыты любопытными исследователями». Так не лучше ли взяться за это человеку, который ручается за точность всех документов и достоверность излагаемых фактов? Тем более, что он один из последних, кто лично знал писателя, чье творчество давало повод для всевозможных истолкований, иногда столь же блестящих, сколь и ошибочных. Ошибочных из-за недостатка документации…
У самого Жюля Верна на этот счет было вполне определенное мнение. «История моей жизни, – писал он в 1902 году итальянскому литератору Марио Туриелло, – не имеет ничего по-настоящему интересного, мои путешествия тоже ничем не примечательны. Писатель интересен для своей страны и всего мира только как писатель». Еще раньше, в 1900 году, по свидетельству Маргарет Аллот де ла Фюи, племянницы и автора первой его биографии (1928), Жюль Верн «сжигает сотни писем, личных бумаг, счетов и даже неизданных рукописей. При последнем переезде на другую квартиру он словно нарочно «затерял» бесценные документы. Он заметает следы своего материального бытия». А после его смерти ближайшие родственники еще раз ревизовали архив, уничтожив все, что считали «лишним».
С тех пор минуло три четверти века. Почти со столетним опозданием «детский беллетрист» Жюль Верн занял свое законное место в Пантеоне французских и мировых классиков. Когда-то он обронил очень верную мысль: «Редко случается, чтобы личность автора не наложила отпечаток на его творчество». Тем больше оснований заинтересоваться такой личностью. И тем более понятно желание исследователей стереть с «биографической карты» Жюля Верна многочисленные белые пятна.
Суперобложка французского (Париж, 1973) издания книги Жана Жюль-Верна «Жюль Верн».
Суперобложка русского (Москва, 1978) издания книги Жана Жюль-Верна «Жюль Верн».
Между тем отсутствие документов, хранившихся за семью запорами, порождало различные домыслы. Ни один исследователь не мог похвалиться, что видел подлинные рукописи и читал письма писателя, кроме тех немногих, что были опубликованы в книге Аллот де ла Фюи и в бюллетенях Жюль-верновского общества.
Главное достоинство работы Жана Жюль-Верна – ее документальная оснащенность. Любой из бесчисленных фактов, впервые приводимых автором, подтверждается ссылкой на источник. А ведь это и есть начало начал любого биографического исследования!
Прежде всего мы узнаем – и это очень важно – где и в чьем ведении находятся ныне архивные документы.
Вопреки распространенному в прежние годы ошибочному мнению, которое поддерживалось прессой, внук писателя, по его словам, владел не «массой рукописей», а лишь сравнительно небольшой частью семейного архива. Он унаследовал от своего отца Мишеля Верна преимущественно рукописи неопубликованных драматических произведений, а также неизданные путевые записки «Путешествие в Шотландию». Были в архиве Жана Жюль-Верна и рукописи отдельных романов. Какие именно и в каком количестве? Об этом он предпочел умолчать… Эпистолярное же наследие – сотни писем! – наиболее ценное для биографа, рассредоточено у потомков сестер и брата Жюля Верна, владеющих также архивом родителей, с которыми писатель на протяжении десятилетий поддерживал регулярную переписку. Все эти лица – двоюродные братья, сестры и другие родственники Жана Жюль-Верна – предоставили в его распоряжение свои семейные досье, что и позволило ему обнародовать массу неизвестных биографических фактов. Кроме того, он цитирует многочисленные документы, переданные одним из племянников писателя в городскую библиотеку его родного города Нанта, где теперь создан Мемориальный музей Жюля Верна.
Но поистине неоценимым источником оказался колоссальный по объему архив издателя Этцеля, поступивший в 60-х годах от его внучки Катрин Боннье де ла Шапель в Национальную библиотеку Франции. Не будь этого архива, появление монографии в таком виде, как она есть, вообще было бы невозможным.
Дело в том, что Жюль Верн сообщал в письмах к издателю все подробности своей повседневной работы, обсуждал с ним каждый новый замысел, названия книг, малейшие изменения первоначального плана, связь сюжетов с общественными событиями и так далее. Переписка с Этцелем велась непрерывно с конца 1862 до начала 1886 года, а после его кончины – с Жюлем Этцелем-младшим, восприемником издательской фирмы отца. В архиве обоих Этцелей находится огромное количество писем Жюля Верна (по неточным сведениям, более восьмисот).
Все это, вместе взятое, позволило биографу восстановить жизненный и творческий путь «знакомого незнакомца» даже не по годам, а по месяцам. В ходе дальнейшего изложения мы будем еще говорить о находках внука, привлекая также любопытные сведения, почерпнутые из других источников и сочинений самого Жюля Верна.
Дорога на Парнас
Благодаря удобному местоположению у выхода в Бискайский залив, на берегу судоходной Луары, в 50 километрах от ее устья, торговый и промышленный Нант издавна славился своим портом, к которому в годы детства Жюля Верна был приписан морской флот в две с половиной тысячи судов. Из слухового окошка родительского дома на острове Фейдо, образованном одним из рукавов Луары, мальчику открывалось чудесное зрелище: просторная гавань, загроможденная густым лесом мачт с привязанными к реям парусами, среди которых кое-где мелькали длинные трубы «пироскафов», извергавшие в небо черные клочья дыма.
Впрочем, в те годы моряки относились с презрением к этим невзрачным «небокоптителям» и не верили, что они когда-нибудь смогут состязаться с гордыми парусниками.
Жизнь Нанта была тесно связана со многими портами мира. Всезнающие мальчишки легко разбирались по парусному вооружению в типах кораблей, в колониальных товарах; хорошо знали, что и откуда привозится в бочках, ящиках, тюках, складывается под брезентом навалом вдоль длинной портовой набережной; по цвету кожи, одежде и говору матросов, слонявшихся по улицам города, безошибочно определяли в пестрой толпе национальность каждого моряка.
«Я не могу равнодушно видеть, как отчаливает судно – военное, торговое, даже простой баркас, – чтобы всем своим существом не перенестись на его борт. Я, должно быть, родился моряком, и теперь каждый день сожалею, что морская карьера не выпала на мою долю с детства» – спустя много лет признавался писатель в романе «Зеленый луч».
Вид Наята (со старинной гравюры). Так выглядел родной город Жюля Верна в 30-х годах XIX века.
«Я жил среди портовой суеты большого торгового города, откуда начинались и где завершались длительные морские плавания… При том, что было мне тогда два года, я уже видел, как совершаются революции, свергается политический строй, приходит новая монархия; я до сих пор слышу ружейные залпы 1830 года на улицах города, где, как и в Париже, народ сражался с королевскими войсками» (из «Воспоминаний детства и юности», написанных около 1890 г.).
Романтика моря имела для него такую притягательную силу, что однажды, когда ему было одиннадцать лет, он убежал из дому с небольшим запасом сухарей и нанялся юнгой на трехмачтовый парусник «Корали», державший путь в Индию. В тот же день блудный сын был возвращен поднявшим тревогу родителям и вынужден был подтвердить догадку матери, что отправился в Индию на поиски без вести пропавшего тридцать лет назад нантского капитана Санбена.
Неизгладимо яркие впечатления детских лет впоследствии дали Жюлю Верну много тем и образов и даже в старости продолжали служить источником вдохновения.
Мы находим в его романах пейзажи, навеянные воспоминаниями о поездках на побережье Бискайского залива, о привольной жизни в живописном нантском пригороде Шантене, куда владелец адвокатской конторы Пьер Верн из года в год вывозил на лето свою большую семью – жену и пятерых детей.
В книгах Жюля Верна встречаются колоритные образы матросов, боцманов, капитанов, старых «морских волков», вроде честного упрямца дядюшки Антифера или суеверного ворчуна Жана-Мари Кабидулена.[10] Маленький Жюль готов был часами слушать, затаив дыхание, рассказы бывалых бретонских моряков, ветеранов парусного флота, претерпевших на своем веку немало бурь и кораблекрушений. А его юные герои, вроде Роберта Гранта или Герберта Брауна! Разве не ожили в них и не заиграли новыми красками светлые ребяческие мечты о приключениях и подвигах в далеких, неведомых странах?
Вот несколько выдержек из его «Воспоминаний детства и юности», написанных на склоне лет по просьбе редактора американского детского журнала «Goalh's companion», который должен был выходить в Бостоне, но…не значится ни в одном справочнике иностранных периодических изданий.
По-видимому, издание так и не состоялось, а рукопись Жюля Верна (из восьми страниц) в 1931 году неожиданно всплыла на аукционе в Лондоне, была куплена одной швейцарской библиотекой и опубликована только в 1974 году в парижском литературном сборнике «Herne».
Книга «Рядом с Жюлем Верном» была уже подготовлена к печати, когда я получил ксерокопию от бельгийского коллеги, профессора Р. Пурвуайера. И тут я удостоверился, что заметки самого писателя полностью соответствуют тому, что сообщали биографы о его ранних годах, полагаясь скорее на интуицию, чем на точные сведения.
«Ну, прежде всего, – начинает Жюль Верн, – всегда ли я питал пристрастие к историям, где можно дать волю воображению? Наверное, да. В нашей семье литература и искусство были в чести. Отсюда я заключаю, что это пристрастие передалось мне по наследству. Кроме того, немаловажно, что я родился и вырос в Нанте. Сын полупарижанина[11] и коренной бретонки, я жил среди портовой суеты большого торгового города, откуда начинались и где завершались дальние морские плавания. Я вновь вижу Луару и множество ее рукавов, соединенных мостами, которые протянулись на целую милю, ее набережные, где в тени раскидистых вязов свалены разные грузы. Но здесь еще нет ни железнодорожных путей, ни трамвайных линий. У причалов в два или три ряда выстроились корабли. Другие плывут вверх или вниз по реке…В то время у нас были только тяжелые парусные торговые суда. Сколько воспоминаний у меня с ними связано! Мысленно я карабкался по вантам, влезал на марсы, цеплялся за топы. Как мне хотелось взбежать по шатким сходням, перекинутым на берег, и очутиться на палубе! Но из детской робости я не решался…».[12] Спустя два-три года, не одолев искушения, он пробрался на трехмачтовую шхуну, пока матрос «стоял на вахте» в соседней пивной. «Вот я на палубе… Я схватил канат и протаскиваю его по шкиву. Как здорово! Люк трюма открыт, и я наклоняюсь над его бездной. Мне в нос ударяют острые запахи – едкие испарения смолы перемешиваются с ароматом колониальных товаров; я выпрямляюсь и возвращаюсь на полуют. Он весь пропитан морем – он пахнет Атлантикой. Вот кают-компания со столом, приспособленным для качки, увы, он неподвижен на спокойных водах порта. А вот каюты со скрипящими переборками, где я хотел бы жить месяцами, узкие жесткие койки, где мне хотелось бы спать ночи напролет. Дальше каюта капитана, «первого хозяина после бога», который, по-моему, главнее любого королевского министра или главнокомандующего армией. Я выхожу, поднимаюсь на полуют и там осмеливаюсь на четверть оборота повернуть штурвал. Мне кажется, что корабль сейчас отчалит, что раздастся команда: «Отдать швартовы!», на мачтах развернутся паруса, и я, восьмилетний рулевой, поведу корабль в открытое море. Море! Ни мой брат, который через несколько лет стал моряком, ни я сам, мы его еще не видели…»
Дом адвоката Пьера Верна в Шантене (с современной почтовой открытки).
«Тогда еще почти не путешествовали, – пишет Жюль Верн в «Воспоминаниях детства и юности». – Это было время масляных светильников, панталон со штрипками, национальной гвардии, огнива. Да, уже на моей памяти появились фосфорные спички, пристяжные воротнички, манжеты, почтовая бумага и марки, брюки без штрипок, пальто, шапокляк (складной цилиндр), штиблеты, метрическая система, пароходы на Луаре, которые назывались «невзрывающимися», потому что они взлетали на воздух реже других пароходов; омнибусы, железная дорога, трамваи, газ, электричество, телеграф, телефон, фонограф. Я принадлежу к поколению, которому суждено было жить между двумя гениями – Стефенсоном и Эдисоном».
Далее идет выразительный перечень того, что было и чего еще не было в эпоху «между двумя гениями – Стефенсоном и Эдисоном» (см. подписи под фотоиллюстрациями).
А затем Жюль Верн рассказывает, как плавал с братом на ялике по Луаре, лавируя против западного ветра, отправляясь в путь при отливе и возвращаясь с приливом в Шантене.
Жюлю не было и десяти лет, когда он усвоил морские термины, разбирался в судовождении, читал и перечитывал Купера, помнил чуть ли не наизусть «Историю знаменитых кораблекрушений», «Робинзона Крузо» Дефо, «Швейцарского Робинзона» Висса. Однажды, когда он был один в плохом ялике без киля, в нескольких километрах' от Шантене, внезапно отошла обшивка, и ялик наполнился водой. С трудом добравшись до песчаного островка, Жюль превратился в «Робинзона».
«Я уже представлял себе, как построю хижину из листьев, как из тростника смастерю удочку, а из шипов – рыболовные крючки, как буду, уподобившись дикарям, добывать огонь с помощью двух сухих кусочков дерева. Сигналы? Но мне незачем их подавать, так как их могут сразу заметить, и меня спасут раньше, чем мне бы того захотелось… Но прежде всего, нужно было утолить голод. Как? Весь мой провиант пропал во время кораблекрушения. Охотиться на птиц? Но без собаки это невозможно, ружья у меня тоже не было. Может быть, ракушки? Но где их взять? Теперь-то я испытывал все муки одиночества, весь ужас лишений на пустынном острове… Мой желудок взывал!
Это продолжалось всего несколько часов. Как только наступил отлив, воды стало по щиколотку, и я смог добраться до континента, так я называл правый берег Луары. Я спокойно вернулся домой, и мне пришлось довольствоваться банальным домашним обедом, вместо трапезы Крузо, о которой я мечтал – сырые ракушки, кусок пекари[13] и лепешки из муки маниока.
Таким оно было, столь захватывающее плавание против ветра, по реке, на терпящем бедствие корабле – все, о чем может мечтать мореплаватель моего возраста».
Сильнейшее впечатление произвела поездка на пироскафе № 2 к устью Луары. «Какое счастье! Есть от чего потерять голову! И вот мы в пути… Позади справа и слева остаются причалы Куэрсон, Пеллерен, Памбеф. Пироскаф пересекает по диагонали широкое устье реки. Вот Сен-Назер, небольшой мол, старая церковь с покосившейся колокольней, крытой шифером, несколько домов, вернее, лачуг, из которых когда-то состояла эта деревенька, так быстро превратившаяся в город.
В несколько прыжков мы сбежали с парохода, скатились по камням, заросшим водорослями, и, наконец, зачерпнули морскую воду и поднесли к губам.
– Она же не соленая! – воскликнул я, побледнев.
– Совсем пресная! – подтвердил брат.
– Нас обманули! – вымолвил я.
И в моем голосе чувствовалось глубокое разочарование.
Какими же мы были неучами! В тот момент был отлив, и мы просто-напросто попробовали воду Луары, зачерпнув ее в углублении у камней. А когда наступил прилив, мы обнаружили, что она даже солонее, чем мы себе представляли».
Мальчик взрослел, не переставая бредить морем…
Однако жизнь будущего писателя складывалась по-другому. Весной 1847 года выпускник нантского лицея, не решаясь перечить отцу, едет в Париж держать первый экзамен для получения адвокатского звания и ученой степени лиценциата прав. Как он завидовал счастливой судьбе младшего брата Поля, отправившегося в свою первую навигацию на шхуне «Лютэн» к Антильским островам!..
Юный провинциал жадно ловит новые впечатления. Покончив с экзаменами за первый курс, он спешит воспользоваться короткой передышкой – слоняется по парижским бульварам, посещает музеи, знакомится с достопримечательностями столицы.
Мать писателя Софи Аллот де ла Фюи, из оскудевшего дворянского рода нантских судовладельцев, кораблестроителей и арматоров, в замужестве, по французскому обычаю, приняла не только фамилию, но также имя супруга. Мадам Пьер Верн была неплохой пианисткой, а ее зять (муж сестры) Франсиск де ла Селль де Шатобур был умелым художником, о чем мы можем судить по сохранившимся семейным портретам.
Отца писателя Пьера Верна, владельца адвокатской конторы в Нанте, Ф. де Шатобур изобразил с атрибутами его почтенной профессии: бумаги, письменные принадлежности на бюро, книги в одинаковых переплетах, должно быть свод законов. Впрочем, говорят, он не чуждался изящной словесности и даже сочинял оды по случаям семейных торжеств.
Эти мальчики в нарядных костюмах, сшитых по моде 1830-х годов, – братья-погодки, сыновья супружеской четы Верн. Старший, Жюль, удерживает обеими руками Поля, готового погнать дальше свой обруч и подобрать с дорожки щегольскую шляпу. Поза немного манерная и картина получилась статичной. Позировали они дяде де Шатобуру в парке Шантене, пригороде Нанта, где обычно проводили летние каникулы.
Революционные события 1848 года (свержение Июльской монархии) застали его в Нанте, под мирным родительским кровом. Но как только волнения улеглись и лекции в Школе права возобновились, он снова сдает экзамены.
– Я вижу, что вы в провинции обуреваемы страхами и боитесь всего гораздо больше, чем мы в Париже… – пишет он родителям по поводу недавних событий. – Я побывал в разных местах, где происходило восстание. На улицах Сен-Жак, Сен-Мартен, Сент-Антуан, Пти-Пон, Бель-Жардиньер я видел дома, изрешеченные пулями и продырявленные снарядами. Вдоль этих улиц можно проследить за направлением полета снарядов, которые разрушали и сносили балконы, вывески, карнизы. Это жуткое зрелище!.. (Письмо от 17 июля 1848 г.) Незадолго до отъезда в Нант ему посчастливилось попасть на заседание в Палату депутатов.
– Это заседание, – писал он отцу, – было особенно интересным благодаря шуму, которым оно сопровождалось, и большому числу присутствовавших на нем модных знаменитостей. Один депутат, сидевший рядом со мной, показал мне всех…
Следует длинный перечень имен, а затем:
– …и – о счастье! – Виктор Гюго!!! Виктор Гюго, которого я хотел видеть любой ценой, говорил в течение получаса. Я его знаю теперь. Чтобы получше разглядеть его со своего места, я раздавил одну даму и вырвал лорнет из рук какого-то незнакомца. Должно быть об этом происшествии будет упомянуто в «Монитере»… (Письмо от 6 августа 1848 г.)
После третьего тура экзаменов под отчий кров он уже не вернулся. К тому времени Жюль Верн под воздействием политических веяний осознал себя убежденным республиканцем и вопреки родительской воле окончательно выбрал призвание: раз уж ему не суждено стать моряком, он посвятит себя литературе и театру.
Когда до Пьера Верна дошли тревожные слухи о том, что Жюль ведет в Париже «беспорядочную жизнь», он сократил ему денежную помощь, думая, что это заставит сына усерднее заниматься юриспруденцией. Жюль запутался в долгах, недоедал, недосыпал, но никакая сила не могла бы его теперь отвлечь от творческих замыслов, хотя в угоду отцу он все же защитил диссертацию. Преисполненный радужных надежд, он работает за гроши переписчиком бумаг в нотариальной конторе, сближается с литературной богемой, пробует свои силы в драматургии.
На повторные и все более настойчивые требования отца вернуться в Нант – к адвокатской конторе и материальному благополучию – Жюль отвечает:
– Твоя контора в моих руках только захиреет… Я предпочитаю стать хорошим литератором и не быть плохим адвокатом… Моя область еще дальше отошла от севера и приблизилась к знойной зоне вдохновения…
Легче всего ему давались веселые куплеты и жанровые песенки. Положенные на музыку его близким другом, композитором Аристидом Иньяром, они не без успеха исполнялись в литературных и театральных кабачках. Особенно посчастливилось лирической песенке «Марсовые». Позже она стала любимой песней французских матросов и перепечатывалась в сборниках как произведение фольклора. О том, что популярная морская песня принадлежит Жюлю Верну, стало известно только в 1883 году, когда один из его старых приятелей напечатал ее в нантской газете «Маяк Луары».
Любопытно, что Жюль Верн с первых шагов обнаруживает пристрастие к морской теме, сохранившейся до конца жизни.
Вот перевод этой песни, выполненный по моей просьбе поэтом Игорем Михайловым.
Песни и куплеты Жюль Верн сочинял между делом. Надежды на блестящее будущее он связывал в эти годы с театром. Немаловажную роль в судьбе начинающего литератора сыграл Александр Дюма, находившийся тогда в зените славы.
В феврале 1849 года с помощью влиятельного родственника Жюль Верн попадает на прием к автору «Трех мушкетеров» и «Графа Монте-Кристо». Оробевшего юношу проводят через анфиладу ярко освещенных комнат, убранных с кричащей роскошью; он чувствует себя затерянным в шумной толпе веселящихся гостей. Но стоило хозяину дома сказать ему несколько приветливых слов, и застенчивость как рукой сняло… Этот синеглазый, белокурый бретонец пришелся Александру Дюма по душе. Писатель оценил его начитанность и остроумие и даже пригласил на премьеру в свой «Исторический театр».
Покровитель начинающего драматурга Жюля Верна, прославленный Александр Дюма, также запечатленный «фотоглазом» Надара.
– Я присутствовал на премьере «Юности мушкетеров», – сообщает Жюль Верн родителям. – Я сидел у авансцены в ложе Александра Дюма. Мне действительно повезло. Это очень занятно. Его драма – инсценировка первого тома «Трех мушкетеров». В этом произведении, пусть оно и не отличается большими литературными достоинствами, чувствуется удивительный сценический талант… (Письмо от 22 февраля 1849 г.)
Жюль Верн решил ковать железо, пока горячо. Быстро закончив две исторические драмы – «Пороховой заговор» и «Трагедию из времен регентства», он отдал их на суд Дюма. Первую пьесу Дюма признал неприемлемой по цензурным соображениям, а вторую – недостаточно сценичной.
– Ничего, вы еще научитесь писать, – утешал он приунывшего дебютанта. – А не попробовать ли вам себя в жанре водевиля?
Совет принят был к исполнению, но только в мае 1850 года Жюль Верн решился показать «Александру Великому» одноактный водевиль в стихах «Сломанные соломинки».
Какова же была его радость, когда Дюма выразил желание поставить пьесу на сцене своего «Исторического театра»!
Первое представление состоялось 12 июня, и в том же году «Сломанные соломинки» были изданы отдельной брошюрой. Это было первое напечатанное произведение Жюля Верна.
Поделиться книгой: