Под утро она приходила к моей кровати и пищала, тоненько, не вздорно, но настойчиво. Я шутила: «Лифт вызывает!». Я опускала, почти не просыпаясь, руку, подхватывала ее под мягонький животик и подсаживала на кровать. Мы обе знали, что она имеет на это право.

Чуточку побегав вдоль кровати, порывшись носом в складках одеяла, Джи пристраивалась у меня под бочком и сладко задремывала. И я, слушая ее тихое посапывание, таяла в нежном тепле, исходящем от детского тельца, я вместе с ней погружалась в ее милые молочные сны.

Вот уже много лет есть у меня это счастье — прижаться к ней, спящей, вдохнуть родной аромат, обнять и лежать, не шевелясь, боясь спугнуть трепетный собачий сон. А когда она поднимает изящную головку, чтобы приласкаться, потереться по-кошачьи щечкой о мою руку или лизнуть во что попало — погладить, пошептать бессмысленные нежные слова. И услышать ее ответ!

Имя ей тоже было выбрано заранее. Я вообще придаю громадное значение именам — собаке ведь совсем не все равно, какое созвучие, нежное или резкое, расслабляющее или энергичное, она будет слышать из ваших уст в течение всей своей жизни. Я много раз убеждалась в том, что собака во многом становится такой, каково ее имя. А в тот раз по очередности пометов в клубе на мой выпадала любимая моя, очень плодотворная буква Д. Вот и получились у меня Джанго, Дара, Джок и Деррик. Джи-Джи — название любимых когда-то духов, что-то острое и нежное, берущее за душу ароматом гиацинта и лилии.

На третий день после их рождения к нам пришли фоксятники из охотничьего клуба. Им интересно было взглянуть на моих детишек — один из первых в нашем городе пометов от молодого и очень перспективного кобеля, привезенного из Финляндии, сегодня уже оправдавшего все племенные надежды специалистов. Да и Бамби моя, очень породная, красивая, крепкая, им понравилась. Она ведет свой род от прекрасных отечественных кровей, начало которым положили во время оно отличные немецкие и скандинавские предки. В моих собаках и их детях наследников этих кровей признают даже при случайных встречах на улице. Заодно с осмотром я просила специалистов и хвостики детям купировать — это делается не позже третьего дня от рождения.

При осмотре моя Джинечка была оценена ниже всех. И корпус-то оставляет желать лучшего, и шерсть матовая, точно белесой пыльцой покрытая, и голова ничего особенного не обещает. Не стану лукавить, сердце мое дрогнуло: что ж я выбрала ее, такую? Неужели ошиблась? Может, пока не поздно, на сестру поменять? Но тут же опомнилась: какой бы она ни была, она и есть моя. Я же ее, по сути, и не выбирала вовсе!

В возрасте восьми недель, когда моих первых детей актировали кинологи нашего родного клуба, я с замиранием сердца ждала оценки Джинечки. Осматривала щенков Лилия Константиновна Попова, и нет человека, которому я верила бы больше во всем, что касается экспертизы и разведения собак. Дело тут даже не в опыте, накопленном за многие десятилетия, не в обширнейших знаниях и не в судейских титулах. Такое понимание и чутье никакими титулами не выражается. Мне порой кажется, будто Лилия Константиновна, едва взглянув на месячного щенка, уже видит, что он даст в потомстве через несколько поколений. Она всегда высоко ценит все достоинства собаки, но порой видит и недостатки, пропущенные не только мною, но и более опытными кинологами — бывало такое, помните, Лилия Константиновна? Правда, скажете вы об этом не всегда, бережно относясь к самолюбию хозяина.

Вот и тут я не задавала вопросов впрямую, опасаясь, что из доброго ко мне отношения Попова ответит уклончиво. Пусть уж лучше скажет про Джи-Джи все как есть, не щадя моих нежных чувств.

— Какая великолепная девочка! — показала она на Джинку. — Отличная голова, вон, морда какая длиннющая. И шея хорошая, и корпус.

Если бы эти слова не подтверждались потом на каждой Джинечкиной выставке, я все же отнесла бы их за счет такта Поповой, почуявшей мою к Джинечке любовь.

Сияя, как медный грош, я призналась, что хочу оставить эту девочку себе. Я ведь тогда еще очень мало знала о развитии новорожденных фокстерьеров и не в состоянии была оценить произошедшие с Джинечкой изменения. Думала, грешным делом, что Валентина Павловна Иванищева (по моему скромному мнению — лучший в стране специалист по фоксам) была при первом осмотре к ней слишком придирчива. Но ведь через три года сама Валентина Павловна признала Джинку «Лучшей сукой породы», хотя в сравнительном ринге ее обошел собственный сын, Лестер Гиль Эстель!

Сегодня я понимаю, что сама «слепила» свою собаку, мало того — я знаю, как именно это происходит. Это подтвердилось опытом с другими щенками, и в первую очередь, с Джинкиной же дочерью, Лэйсой Гиль Эстель, унаследовавшей от матери очень многое.

К моменту актировки Джинкиных детей Лесенька была плохо сформировавшимся, немножко растянутым щенком с чуть кругловатой головенкой и вздернутым носиком, что фокса вовсе не красит. Взяв ее в руки, Лилия Константиновна глянула на меня с сомнением и осторожненько спросила:

— Ты не боишься, что она курносенькой вырастет?

А что сделаешь, бойся — не бойся! Помет был почти экспериментальным. Я повязала Джинку с ее двоюродным братом, пытаясь закрепить близкородственным скрещиванием достоинства перспективных финских кровей. Когда я посоветовалась на этот счет с Поповой, та отнеслась к моей идее с пониманием: мол, выявишь сразу все, что есть. И о возможных неприятностях тоже предупредила. Так что тут уж — что выросло, то и выросло!

Но присматриваться к Лесе я стала очень внимательно, постоянно представляя себе тот экстерьер фокса, в который она должна была «вписаться». Помните, в замечательном собачьем каталоге Джоан Палмер именно так нарисована фигурка фокса, служащая для сравнения размеров разных пород. И я мысленно сглаживала расхождения, как бы подтягивая к своему идеалу формы головы, носик, формат корпуса.

Через две недели ко мне заглянула Ирина, знавшая, как обычно, моих детишек едва ли не с первого дня. И изумилась.

— А это что еще за девочка?

— Как? Это та самая «девочка с фестончиками». — Так Леська была обозначена при рождении в моем дневнике пометов, где новорожденные описываются главным образом по окрасу, поскольку ни других особых примет, ни имен у них, как правило, еще нет.

— Не может быть! Она на себя не похожа!

— Да где ж я, по-твоему, взяла бы другого щенка того же возраста и, главное, того же окраса? — только и нашлась я ответить.

Ирина присутствовала на актировке и, естественно, слышала и помнила замечание Поповой. Помню, как сочувственно она тогда на меня посмотрела, — при всей нашей дружбе мы чуточку ревнуем к щенкам, обеим хочется получить что-то достопримечательное. Хорошо еще, что в разных породах — у нее пудели, у меня фоксы.

Сейчас Лэйса чуть ли не лучше всех в помете, хотя есть и ее родной брат Лестер Гиль Эстель, моя несомненная разведенческая удача. Правда, Леське на беду незнакомая овчарка разорвала в драке ухо (мои фоксы, выросшие при овчарках, чересчур доверчивы) и из-за плохо сросшегося хряща она никогда в жизни не была на выставке. Однако по неофициальным оценкам видевших ее специалистов это прекрасная, очень породная собака. На «простых смертных», не кинологов, она, грациозная, изящная, аккуратненькая, производит впечатление драгоценной статуэтки. Она так похожа на мать, что унаследовала даже одно из ее домашних прозвищ. Впервые назвав Лесеньку «принцессой» ее хозяйка даже не подозревала, что точно так же мы зовем порой и нашу Джи.

Мне очень жаль, что теперь наша доченька навсегда уехала вместе с хозяевами из Петербурга. Я не видела Лесеньку уже несколько лет. Верьте, не верьте, а я и в самом деле скучаю по своим фоксячьим детям.

Встречаясь с юной Джинечкой, Лилия Константиновна не переставала восхищаться. «Как только она носит длиннющую голову на такой тоненькой шейке!» — восклицала она.

И правда, росла моя Джи хрупкой, тоненькой девочкой-стебельком. Есть среди человечьих девчонок-подростков такие очаровательные создания, и у собак, как выяснилось, тоже. Мне не верилось, что с годами Джинка наберет свойственную настоящим фоксам крепость и силу, которые всегда отличали ее мать. И прелестный контраст деловитой энергии матери с нежной утонченностью дочери был мне особенно дорог.

Получилось так, что после того, как я перестала работать в клубе, Лилия Константиновна не встречалась с Джинечкой больше года, и даже при актировке собственных детей Джинка не присутствовала. Только тогда, когда Джинкиным детям уже перевалило за полтора годика, я взяла ее с собой, отправляясь в клуб по каким-то делам.

Сдержанная в проявлениях эмоций, насмотревшаяся за свою жизнь на самых разных собак, Попова даже из-за стола привстала.

— Что это за собаку ты с собой привела?

— Да это же моя Джи-Джи, вы ее маленькой знали.

— Ох, какая хорошая! Что ж ты ее так мало выставляешь? Ей бы на самых престижных выставках ходить!

Джинка, как и Черный, чарует всех, кто ее видит. Сейчас я зловреднейшим образом эксплуатирую ее обаяние на телевизионных съемках.

Если вам угодно, отнесите мои восторги по поводу Джинечкиного экстерьера и породных качеств на счет моей неукротимой любви к ней. Только есть в этом и другая сторона — именно наша любовь и наша душа делает таким даже не особенно перспективного щенка. Хотите иметь по-настоящему красивую собаку? Так любите ее, любите, не стесняясь, так, как я люблю мою Искорку-в-Тумане.

И все-таки вовсе не экстерьер в Джинке главное. Она выросла совершенно особой собакой. Об этом-то мне и хочется вам рассказать.

Радость-собака

Джи-Джи и впрямь — собака необыкновенная. Естественно, мне, пристрастной, решительно все, что касается моей любимицы, представляется необычайно важным и интересным, но, поверьте, она честно заслужила эту дополнительную главу в моем повествовании. Она в своем роде еще удивительнее, чем Рольф — среди овчарок. Именно она, можно сказать, реабилитирует в глазах собачников целую породу, которую принято считать трудновоспитуемой, не слишком понятливой и удобной в быту, приспособленной исключительно для охоты.

Джинечке не было и трех месяцев, когда она отправилась в свое первое автомобильное путешествие. Примерно в том же возрасте ездил из Питера в Смоленск и Рольфушка, только с ним мы жили все же в обычных для маленького щенка условиях, в квартире городского образца. Джинка же, противу всех обыкновений, угодила в дикий лес. Ошалев от работы, от города, от людей, мы спрятались тогда от всех и от всего на берегу прекрасного Лижменского озера в Карелии.

Первое время я, конечно, волновалась за малютку. Правда, она бывала в лесу под Петербургом с месячного возраста, когда я, грешная, в нарушение правил брала ее, одну-единственную из всего помета, на дальние загородные прогулки. Но там ведь — на часок-другой, под неусыпным присмотром всей семьи, и людей, и собак. Теперь же мы по своей доброй воле оказались отрезанными от людей и цивилизации не меньше, чем на две недели. И с кормежкой не то, что в городе, и потеряться в лесу малышке ничего не стоит. Ну, так и быть, решила я, буду в машине запирать!

Не тут-то было! Джи-Джи, понятное дело, моментально все перерешила по-своему. На первой же промежуточной ночевке, на высоком берегу реки Олонки, стоило нам выпустить из машины взрослых собак, она принялась колотиться всем телом в стенки и окошки, точно пленная царевна. Сдались. Выпустили.

Сначала мы, разумеется, глаз с нее не сводили, но сколько же мы можем быть сверхбдительными? Есть в походе и другие дела. Я не могу не готовить пищу, не следить за нехитрым бивачным бытом. И вскоре она уже паслась на свободе, на равных правах с матерью и Рольфом. Только в лес, за дорогу и холмы, куда старшие собаки имели право ходить самостоятельно, я ее не отпускала. Время от времени я вскрикивала: «Где моя Джинечка?», на что практично настроенный сын меланхолично ответствовал: «Где-нибудь да ест…». Он не ошибался. Джинка, истинный фокс, постоянно «шакалила» по всей стоянке и в ближайших ее окрестностях, высматривая, что плохо лежит. Даже консервные банки, плохо зарытые предыдущими туристами, раскопала. Думаю, без деятельной помощи любящей матери дело тут не обошлось.

Когда при мне произносят распространенное присловье: дескать, собака жрет все, что не приколочено, я только ухмыляюсь. Моим на то, что приколочено, потребуется чуточку больше времени, вот и вся разница. Они и кота воровать обучили — кто же иначе будет скидывать вкусненькое сверху, с буфета, со стола, с холодильника? Мой народец лопает все, включая перец и горчицу — если не уследить. В отчаянной попытке отучить одну из фоксюх облизывать оставленные без присмотра на плите кастрюли и сковородки я попробовала подбросить ей в разогретый жир из-под котлет острейший кайенский перец, который сама-то, при моей любви ко всему острому, ем нечасто и не без труда. Думаете, она не осилила? Как бы не так!

И не потому они прожорливы, что не получают положенного. Нет, за их рационом я слежу довольно бдительно, хотя бы из-за их породной склонности к полноте, ведь толстая собака — это всегда нездоровая собака. Они у меня всегда держатся в одном весе, положенном им по стандарту породы. Дело тут не в голоде, а во врожденном стремлении самим добывать себе пропитание, на котором основаны рабочие качества всех охотничьих собак. Мне приходилось наблюдать, что ненасытность охотничьей собаки прямо пропорциональна выраженности у нее других специальных наследственных качеств. Именно поэтому среди фоксов и других охотников так много злостных «помоечников», поэтому их так тяжело приучить к отказу от корма, найденного самостоятельно или предложенного посторонними людьми. И если уж к этому тяготеют даже пудели, у которых в роду охотники, конечно, были, но в очень далеких поколениях, то моим сам Бог велел. Честно сказать я уже и бороться бросила. Такие уж они у меня, такими я их люблю. Ведь собак без проблем, как и людей, не существует. Однако, и в этом Джинечка отличается от обычных фоксов — она обшаривает двор исключительно со скуки и от недостатка внимания на прогулке. Самым послушным, между прочим, внимания всегда достается меньше всего.

В свои два с небольшим месяца Джинка прекрасно освоилась с бивачной жизнью, хотя, замечу в скобках, той пылкой любви к лесу, как у матери, у нее нет и по сей день. Объясняется это, я думаю, наследственностью со стороны отца, предки которого много лет жили в вольерах хотя и очень хорошего, но все же специализированного питомника. Джи не только никуда не стремилась удрать от палатки и машины, но и начала активно охранять стоянку, быстренько сообразив, что там, где живем мы, чужим людям делать нечего.

Наш кусочек берега отделялся от песчаного проселка, ведущего из деревни в деревню, отличным малинником, самым обильным в здешних местах. Раз-другой в день женщины, проходившие из одной деревни в другую, останавливались за кустами «побрать ягоду». Малышка наша тут же, недолго думая, вылетала на дорогу, заливаясь характерным «сторожевым» лаем. Как бы ни забавно выглядело это в исполнении двухмесячного щенка, это все-таки были первые попытки заявить свои права на территорию. Известное дело, нарушительницы спокойствия пугались вовсе не щенка, а неспешно, с достоинством выступающего из кустов, где сам лакомился спелой малиной, громадного нашего Рольфа. Он смотрел на теток солидно и неодобрительно: что, мол, за переполох тут устроили? Не ребенок же в этом виноват, право слово! Переходить к военным действиям повода не было, да и я, не теряя времени, отзывала Рольфа и вертевшуюся тут же, у него в ногах, Бамби, забирала на ручки малюсенькую Джи — я не желаю людям незаслуженных неприятностей. Но с тех самых пор Джи-Джи свято и нерушимо уверовала в свои силы. Кстати, несколько лет спустя точно так же обрел веру в себя и ее внучонок Барт, только было это не на Лижменском, а на Двиньем озере.

Гораздо позже, уже в годовалом возрасте, она научится по-настоящему «брать нарушителя», висеть в мертвой хватке на одежде, а если повезет и одежда окажется непрочной, то и на ноге. Она еще выработает свои собственные, очень эффективные, несмотря на малый рост, боевые приемы, еще привыкнет неподдельно звереть от удара ногой. Но само стремление уберечь от чужих то, что ей дорого, и, главным образом, мою священную особу — это оттуда, из светлого лижменского детства.

Сейчас Джи — самая надежная моя телохранительница, и я говорю это без тени иронии. Как и всякий профессиональный телохранитель, она невозмутимо спокойна при хороших людях, с ней можно заговорить, ее можно погладить. Но случись любая угроза!.. Не задумываясь ни на секунду, она бросится и на собаку, и на рослого хулигана. И пьяный хам отступает — не только перед неукротимым напором, но и перед острыми, крепкими и не такими уж маленькими зубами. Что-что, а кусаться фоксы умеют! Если ее родной брат, Джок, охотится на медведя, почему бы не применить те же приемы против человека — когда заслужил!

Именно Джинку я беру с собой на дрессировочные занятия, когда мне нужно не просто показать воспитанникам технические приемы, а «завести» их для серьезной охраны хозяина. Ее ярость неподдельна, она передает ее даже самым ленивым и пассивным. Азартная, как и положено по породе, Джи работает бесстрашно и безотказно. Глядя на дочку, так же выучилась работать и Бамби, куда более спокойная и бесконфликтная по характеру. А когда они вдвоем показывают задержание нарушителя и охрану хозяйки в наших показательных программах, где мы демонстрируем неожиданные стороны собачьего поведения, равнодушных в зале не остается. И это совсем не заранее разученные и тщательно отрепетированные цирковые номера. Это — их призвание, их добровольная святая обязанность. Правду сказать, они будут столь же беззаветно охранять меня, случись что, от кого угодно, даже от членов моей семьи.

В шутку я называю Джинечку «мамелючкой». Она и впрямь, не хуже шахских телохранителей-мамелюков, блюдет мою неприкосновенность, едва лишь в доме появляются посторонние. Она точно знает: по боевому расписанию ее пост — рядом с хозяйкой. Пусть все остальные сражаются за дворец, казну, гарем шаха! Рубеж мамелюка — последний при священной особе!

И это — малютка, тридцати семи сантиметров в холке, которая примерно в десять раз меньше меня по массогабаритным показателям! Ведь я, с ее точки зрения, всемогущая великанша, так мне бы и отбиваться от любой опасности, да еще и ее лелеять! Но она, верная моя подружка, бросится на любого нападающего, стараясь только оставить меня подальше позади, в самом безопасном месте. Закрывая меня своим маленьким тельцем! Пренебрегая всеми законами самосохранения!

Джинка настолько уверена в своих силах, что, на правах Старшей суки стаи, метит территорию наравне с Вожаком. А когда я впервые увидела, как она по-мальчишечьи поднимает ножку на дерево, я, признаться, растерялась. Если бы я сама не принимала в родах ее детей, я бы, чего доброго, усомнилась в ее сексуальной принадлежности. Ведь до тех пор мне не приходилось видеть таких боевых девиц.

При всей своей неукротимой активности в охране она невероятно послушна и выдержанна. Придя с ней в магазин, я даже не привязываю поводок, просто бросаю его на пол, а она сидит, не двигаясь с места. Тут хоть кошка мимо прогуливайся, дразня ее злобным шипением, хоть люди соблазняй чем угодно, — она точно каменеет столбиком. В присутствии кошки это внутреннее напряжение достигает такого накала, что она порой не сразу понимает, когда я берусь за поводок, чтобы ее увести. Она словно приходит в себя после мощного транса (так оно, впрочем, и есть) — глядит на меня чуточку недоверчиво и встает медленно, едва заметно потягиваясь, поочередно приводя в порядок схваченные стальной волей мышцы.

Как-то я пришла по делам в банк и посадила ее в уголочке, чтобы спокойно управиться с делами. Попутно я поболтала немножко со знакомым охранником, заядлым собачником, который в свободное время занимался дрессировкой служебных собак. Народу не было никого, и разговаривали мы минут десять. Джинка сидела в сторонке по команде «Место», сидела неподвижным, точно из металла отлитым столбиком, как она умеет.

Собравшись уходить, я подозвала ее к себе, втайне возмечтав, чтобы она подошла по всем нормативным правилам, предусмотренным для служебных собак (которым, скажу по секрету, я ее никогда не учила). Умница моя услышала и чинно подошла на подзыв, выполнив классический армейский обход сзади, и ровненько уселась у моей левой ноги. Поводок забавно волочился по полу.

— Надо же, работает не хуже овчарки! — восхитился охранник.

— Да она и есть овчарка, только крошечная, — пошутила я в ответ.

— Бросьте издеваться! Я же вижу, что фокс.

Фокс-то фокс, да по душе — овчарка. Такая же дисциплинированная, выдержанная, такая же энергичная и сообразительная. И лишь одна неистребимая черта терьеров остается в ней при любых обстоятельствах. Это та самая неколебимая верность раз и навсегда усвоенным правилам поведения, которую многие по незнанию принимают за упрямство.

Когда мы гуляем во дворе, особенно вечером, она по собственной инициативе занимает такую позицию, чтобы ей видны были все подходы и подступы, все арки и парадные, которых в наших девяти(!) смежных дворах четырех старых домов на Невском предостаточно. Она, первой из известных мне фокстерьеров, первой, кроме овчарок, стала выполнять довольно сложную команду дозорных пограничных собак «Слушай!». По этой команде собака, обнаружившая чужого, не заливается отчаянным лаем, не бросается очертя голову наперерез врагу, как это свойственно многим собакам и посерьезнее фокса, но остается на месте и только поворотом головы, настороженным поставом ушей, направлением взгляда дает понять хозяину, куда и откуда движется посторонний и что он может замышлять. А можете ли вы себе представить, чего стоит неугомонному фоксу не разораться благим матом и не броситься в безрассудную атаку? Но, глядя на Джинку, так же выучились работать и другие мои фоксы. И пусть трусливо-подозрительные и возбудимые собаки всех пород, разучившие эту команду, которая облегчает жизнь не только им, но и их хозяевам, скажут спасибо ей, моей Джинечке!

Не хуже овчарки слышит она и мой «внутренний голос». Мне не приходится объяснять ей, чего я от нее хочу, она, как и ее мать, знает все без слов. Так и по деревьям научилась лазить, передав потом это умение своим детям. Ну, не по отвесным, не буду врать, но градусов эдак под шестьдесят — забирается, не моргнув глазом.

Как-то, гуляя в скверике с мужем и тремя собаками, я, не подумав, подсадила Джинку, тогда еще совсем юную, в развилку старого тополя, на высоте больше двух метров от земли. Во всяком случае, ей пришлось слегка оттолкнуться от моих вытянутых вверх рук. Снять ее оттуда нечего было и думать, но спрыгнуть она вполне могла.

Могла-то могла, да не захотела! Оказавшись наверху, заметно выше моей головы, Джинка посмотрела на меня обычным своим светлым и невозмутимым взглядом и попыталась определить, по какой из двух толстых ветвей ей легче будет подниматься к вершине. Забраться дальше ей, к счастью, не удалось — после развилки ветви росли почти отвесно. Тогда, спокойно усевшись в развилке, она принялась ждать, когда я придумаю, чего от нее хочу. Я растерялась. Она совершенно точно знала, что, раз уж я ее туда подсадила, то спрыгнуть, не сделав для меня ничего хорошего, она не имеет права. Иначе — с чего бы ей вообще там оказаться? Она явно собиралась сидеть на дереве, пока я не скажу определенно, что ей надо сделать. И саму растерянность мою она понимала вполне однозначно: люди — тугодумы, хозяйке нужно время, чтобы хоть что-нибудь изобрести. Ведь мы и раньше много импровизировали, придумывая упражнения по ходу дела.

Снимал ее, подмостив под деревом какое-то бревно, мой муж. В последний момент, когда он уже почти дотянулся до нее рукой, милая моя собаченька решила, что хоть спрыгнуть-то она должна по всем правилам, и сильно оттолкнулась от дерева задними ногами. Они так и падали — в обнимку. А я корила себя за глупую шалость, боясь, что после этого Джинка перестанет принимать мои распоряжения всерьез. Какое там! Веры в меня Джи не потеряла!

Теперь я, конечно же, поступила бы иначе. Я сумела бы сформировать четкий мысленный приказ.

Наши с ней отношения не имеют ничего общего с привычной всем дрессировкой. В ее воспитании были две существенные особенности, которые, я полагаю, немало удивят бывалых дрессировщиков. Во-первых, она воспитывалась и училась без традиционных «кусочков», а во-вторых, совершенно без наказаний!

«Кусочки», которыми принято набивать карманы, идя на прогулку с молодой собакой, я попросту забывала взять с собой. Самостоятельно выучившись всему, что положено знать порядочной служебной собаке, наработав собственный богатейший арсенал технических приемов, Джинечка только во время моей работы с ее собственными детьми узнала, что за это, оказывается, еще и вкусненькое положено! Сначала она изумилась и глянула на двоих сыновей и дочку осуждающе: мало вам, дескать, благой возможности хозяев порадовать, вам еще и лакомства подавай? Потом, правда, Джинка и Бамби, демонстрировавшие щенкам разные упражнения, на какое-то время вышли в присутствии ребятишек из повиновения — пока не наелись всласть сухариков. И опять заработали, обучая детишек всевозможным штучкам из нашего с ними наполовину игрового, наполовину рабочего репертуара. К слову, тут мне есть чем похвастаться: в те поры, когда в нашей стране никто и слыхом не слыхивал про такой вид соревнований с собаками, как «аджилити», мы с моими фоксами сами изобрели многие из упражнений, входящих в эту программу.

А что касается наказаний, то лет эдак до трех Джинка вовсе не понимала самой идеи. Разве может быть такое, чтобы мне захотелось сделать ей что-то плохое?! Если даже мне случалось все-таки ее шлепнуть или одернуть поводком, она смотрела на меня снисходительно и чуть насмешливо: что, мол, рука сорвалась? Она считала это случайностью, в крайнем случае — ошибкой, которую, по благородству своему, легко прощала, не держа на меня зла. А я сдавалась, мгновенно забывая обо всех и всяческих педагогических соображениях. И только после одного случая, когда я рассвирепела по-настоящему (дело того стоило!) и хорошенько оттрепала ее за холку, она сообразила, как и за что наказывают собак. Чем и доказала мне — в очередной раз! — что собака реагирует на истинные наши эмоции, а никак не на внешнее их выражение. А попутно и научила меня воспитывать собак не плохо понятыми «методами дедушки Дурова» — поблажками да уступками, — а настоящим, действенным добром.

И до сих пор, вот уже много лет, мне не приходится, как с другими собаками, произносить укоризненное: «Джина, ты опять…». Она может сплоховать по незнанию, но никогда не повторяет своих проступков. Разве что драки с сестрой… но это не что иное, как затянувшийся воспитательный процесс. Это мне не хватает выдержки, чтобы позволить им «додраться» до логического конца.

Впрочем, то, что можно делать с кобелями, у сук чревато неприятностями. Собачьи дамы, независимо от породы и возраста, дерутся без объявления войны и без пощады — это связано с их наследственными видовыми особенностями. А мои девчонки, столетиями приспособленные к тому, чтобы брать зверя вмертвую, точно так же «охотятся» и друг на друга. И все же, хотя я стараюсь подходить к этому профессионально, их драки утомляют до крайности. Вспыхивают они даже без повода, стоит им перевозбудиться, скажем, от присутствия и наглого поведения третьей собаки. И только я, прикрикнув: «Следующая драка будет со мной!», могу охладить их боевой запал.

Сейчас уже очень трудно поверить, что Джи-Джи долгое время была не столько моей собакой, сколько Рольфиной. В нашей стае через это проходит вся молодежь, без исключения, и я не вмешиваюсь в их отношения, зная по опыту, как много дает детям общение с Вожаком, с великолепной, сильной и очень умной овчаркой.

Однако Джинка много дольше других относилась ко мне как к привходящему обстоятельству, своего рода элементу окружающей среды. Нет-нет, она и любила меня больше, чем кого-либо из семьи, и слушалась безотказно, и защиты от праведного негодования мужа искала у меня, и с щенячьими бедами своими она, наученная старшими, приходила ко мне и только ко мне. И о моей к ней любви она знала прекрасно. Но радости она во мне не искала. Я просто полагалась ей «по должности», будучи так же неотъемлема от нормальной собачьей жизни, как полная миска, как кров над головой, как уютное местечко. А радостей ей хватало в стае. Гордая и независимая, она благоволила принимать мою беззаветную любовь, словно бы все время давая мне понять, что обойтись без меня ей, в случае чего, совсем не так трудно. Вряд ли я сумею передать это ощущение словами. Вроде бы, все, как положено, по всем самым взыскательным меркам — моя собака, и ничья больше. Да только мне ли не знать, не чувствовать, что — не до конца!

А для меня она стала воплощением всей радости жизни — беспечная, игривая, подвижная и необычайно яркая во всех своих проявлениях. Девяносто третий год выдался для нашей семьи, как и для очень многих, весьма и весьма нелегким. И среди всей жизненной смуты, среди неисчислимых забот и сложностей быта, Джи сделалась для меня животворным огоньком, той самой Искоркой-в-Тумане, какой остается по сей день. Назвав ее так впервые из-за беленькой «звездочки» на темной спинке, за правой лопаткой, я не подозревала, что имя это обретет символический смысл.

Мужчины мои говорят, будто тогда их «держала» я. А меня «держала» Джинечка, крошечная собачка, совсем еще молоденькая. От одного взгляда на нее теплело на душе. Бамби моя обладает свойством успокаивать не хуже валерьянки, да только не спокойствие мне было тогда необходимо. Не могу не признаться: бывали минуты, когда не отчаяться, не пасть духом мне удавалось исключительно благодаря Джи-Джи.

Вот она играет с матерью и суровым дядькой-воспитателем. Мать неутомимо отрабатывает с наследницей боевой славы охотничьи приемы, а Рольф возится с любимой приемной дочкой упоенно, самозабвенно. Джинка, резвушка и проказница, прыгает вокруг развалившегося на полу великана, а тот, блаженно урча, делает вид, будто отчаянно ловит ее страшенными своими зубами, да вот поймать все никак не может.

Вот они на прогулке учат ее драться, заставляя отбиваться то от каждого по очереди, то сразу от обоих, и отступают, когда она, устав от возни, прижимается к моим ногам. Они-то знают, что уметь защитить тылы едва ли не важнее, чем храбро идти в атаку.

А я наблюдаю за веселой суматохой и сердце мое обмякает и теплеет. Уходят, тускнеют житейские заботы и неприятности. Я словно бы сама напрыгалась, набегалась, зарядилась невероятной фоксячьей энергией. Так Джинка и росла обожаемым и людьми, и собаками, забалованным сверх всякой меры ребенком.

Я любила ее всегда, любила самозабвенно и преданно. Я сердиться-то на нее не умела, да и до сих пор не научилась.

Время шло, выросла и Джинка. Пора ей было становиться мамой.

Когда я вяжу Бамби, я на сто процентов уверена в ее абсолютном доверии ко мне. Она вытерпит все причуды даже очень трудного партнера (всяко ведь бывает при вязке!), без капризов выносит детей, всегда скажет мне, если, паче чаяния, что не так, а уж родит — как подарит. С Джи предсказать ничего было нельзя. Беременность она воспринимала как исключительно свое, глубоко личное дело. Она подолгу лежала в задумчивости, «беседуя с детьми», и не больно-то желала, чтобы я вмешивалась в этот интимный процесс.

А как она боялась родов! Месяцем раньше, когда мама Бамби родила Каську, Джи все видела и, казалось бы, все должна была понимать. Бамби показывала ей гнездо, учила ухаживать за щенком. Но вот настала Джинкина пора — и почти двое суток мы с ней места себе не находили.

Я очень старалась бояться только тайком от нее, специально уходила в сторону, когда становилось не по себе. Со своими всегда так — умом понимаешь, что оснований для тревог нет никаких, но сердце съедают сомнения: а что, если я чего-то не вижу? Но рядом с ней я обязана была излучать спокойствие и уверенность в счастливом исходе. Почти двое суток я твердила ей, словами и без оных: «Не бойся! Я все время с тобой! Вдвоем нас голыми руками не возьмешь!».

Когда родился первенец, Ларс, это событие так потрясло ее, что рожать дальше она забыла. Господи, еще трое детей, главное еще впереди, а Джина моя все облизывает сына, не позволяя мне ни на минуту убрать его в специально приготовленную рядом с гнездом коробку на грелке. Начинаются новые схватки, я, как положено, откладываю в сторону младенца, чтобы мать случайно не задела его в родовых судорогах, — и схватки тут же прекращаются, она бросается искать малыша. Так она и не доверила мне ни одного ребятенка, пришлось оставлять их в гнезде и бдительно следить за их безопасностью при следующих родах. Вот уж не знала я таких хлопот с Бамби!

Зато потом, чуть только придя в себя после родов, Джинка стала льнуть ко мне как никогда прежде. Она как бы вовсе перестала разделять себя и меня, мы окончательно стали единым целым. А я бесконечно рада была делать для нее все, чего только она ни пожелает, я баловала ее больше, чем Бамби (хотя и первую свою подружку я балую безобразно), лишь бы она, в свою очередь, не переставала твердить мне: «Я всегда буду с тобой!».

Теперь она всегда рядом, в паре метров от меня. Очень сдержанная во всех проявлениях чувств (ее поцелуи, на которые так щедры Бамби и Каська, еще надо заслужить), неразговорчивая, она иногда плачет в открытую, когда я, уходя из дома, не могу взять ее с собой. Вообще-то, они всегда знают, куда я иду, но бывают же случаи, когда я сама колеблюсь, не взять ли ее, — вот тогда она, понадеявшись и разочаровавшись, расстраивается беспредельно. А потом встречает у дверей первой и ворчит, если кто-то другой пытается поздороваться нежнее, чем она.

Мужчины мои рассказывают, что без меня она словно бы угасает, впадает в своего рода эмоциональный анабиоз. Я-то знаю, что она в это время в буквальном смысле сопровождает меня душой, где бы я ни была. Собаки намного легче нашего путешествуют в астрале.

Не так давно, когда ей было уже около четырех лет, мы впервые расстались на несколько дней. Мне пришлось уехать по неотложному делу, а взять ее с собой не было никакой возможности. Разлука стоила нам обеим немалых переживаний, но самое главное, оказывается, ожидало меня уже после моего возвращения.

Мы с мужем пришли домой рано утром — благо от Московского вокзала до нас совсем недалеко. Собаки встретили нас радостно, как всегда, но Джинка была чуточку холоднее обычного. Как будто и приласкалась, и поздоровалась, но той бурной радости, какой я ожидала, не было и в помине. Я не обиделась, я вообще крайне редко на нее обижаюсь, но мне это показалось странным. Мы прилегли подремать после неважной ночи в поезде. Джинка, как обычно, пристроилась у меня под бочком. Я чувствовала в ней какое-то странное оцепенение, как бывает у собак при легком наркозе, и в ауре все ее эмоции задавлены были волей и дисциплиной.

Отдохнув с дороги, я отправилась ненадолго в магазин, а когда вернулась… Вот тут Джина встретила меня по-настоящему! Тут было все: и прыжки, и ласки, и радостное, нежное, особое собачье «мурлыканье». Я думаю, утреннее наше возвращение было для нее такой неожиданностью (хотя я говорила ей по телефону из Рязани, что скоро вернусь, и она отвечала мне ласковым урчанием), что она не успела отойти от того самого «анабиоза», в котором приказала себе находиться в продолжение нашей разлуки. А может быть, она боялась, что я вот-вот снова исчезну. И только после моего прихода из магазина она поверила наконец, что я по-настоящему дома, что снова буду уходить и возвращаться, как всегда.

Пожалуй, надо рассказать вам, как именно мы с ней общаемся. Вот эпизод, который произошел недавно и не вызвал бы у меня никакого удивления, если бы не изумилась присутствовавшая при этом приятельница.

Сын одевает собак для прогулки, но Джинке, уютно устроившейся возле меня на диване, идти не хочется. Собираясь испечь к вечернему чаю кексик или печенье, я говорю:

— Ты погуляешь с Юрой, а потом я пойду готовить, и ты будешь мне помогать.

Помощь собак при стряпне состоит обычно в «предварительном мытье посуды», а потому я отчетливо представляю себе желтую кастрюлю, в которой обычно замешиваю тесто, стоящей на полу и изготовленной для вылизывания.

Джинка переспрашивает: пристально глядя мне в глаза, она чуть высовывает язычок и имитирует облизывание. Я подтверждаю:

— Да, вкусное!

Она, успокоившись, идет гулять, но едва вернувшись, теребит меня до тех пор, пока я не прерываю увлекательную болтовню и не ухожу на кухню. А ведь если бы она не поняла и просто просила чего-нибудь вкусненького, она не ушла бы с сыном, а потащила бы меня, как бывает, прямиком к холодильнику. Нечего и говорить, что кастрюлей она после этого не поделилась ни с кем и вылизала ее на совесть.

Так мы разговариваем с ней, да и с другими собаками, в любой ситуации. Так я могу объяснить им то, чего они до сих пор не знали, а могу и добиться от них чего-то.

Однако, одних наших разговоров, как бы ни были они интересны, было бы мало, чтобы именоваться Волшебной Собакой. Надо наконец рассказать вам о том, как и почему она заслужила право на этот поистине гордый титул. Впрочем, не я первая говорю о магических возможностях наших с вами собак. Вспомним хотя бы Папюса — известнейшего исследователя Магии, одного из Великих Посвященных начала двадцатого века. И, как бы я ни осторожничала, затрагивая эту тему, в разговоре о Джи-Джи без нее не обойтись.

Именно Джи-Джи служит мне надежнейшей защитой не только в реальном нашем темном переулке, ведущем из глубины двора на Невский, но и в закоулках Тонких Миров. Там, где Черный предоставляет мне самостоятельность и только присматривает за мной со стороны, в точности, как в реальной жизни, Джи всегда вместе, всегда рядом. Она со мной во всех моих «астральных эскападах», она всегда проследит за моим состоянием и предупредит, когда мне почему-либо лучше не соваться в Миры. Да что там — она и карты Таро разложить не позволит, если что не так, как надо.

Она рассказала мне много интересного, совсем иного, чем Рольф, — в том числе, и о своих реинкарнациях. Это от нее я знаю, как и за что человека могут «разжаловать в собаки» — чтобы, пройдя суровую школу стаи, лучше уразумел суть отношений с себе подобными. Ах, какое искушение — выдать вам ее секреты! Да только, простите, не имею права. Свои — пожалуйста, но не ее.

Благодаря ее постоянному присутствию и помощи я никогда не испытывала в астрале характерных, как меня уверяли опытные люди, неприятных ощущений, связанных с сущностями инфра-астрала. Судя по всему, она проводит меня известными только ей, безопасными дорожками. И я стараюсь оправдать ее доверие.

Случалось и мне выручать ее по-настоящему. История эта — в двух действиях.