Помоги проекту - поделись книгой:
Да вот и бывший полицейский Василий Стулов совсем недавно, 5 ноября 1956 года, то есть всего лишь за пять дней до задержания Иванова в Москве, говорил на допросе, что Иванов с ноября по декабрь 1941 года, т. е. еще до своего формального зачисления в полицию, работал в немецкой комендатуре, кем, он не знает, а с января 1942 года уже официально служил в полиции. Стулов показал, что Иванов пользовался большим доверием у коменданта Людинова майора Бенкендорфа, называл его «отцом родным». Летом 1942 года Иванов с полицаем Иваном Апокиным приезжал к нему в поселок Бытошь Дятьковского района, грабил местных жителей, давал ему, Стулову, тогдашнему начальнику тамошней полиции, указания на аресты и применение к ним надопросах розог. Были случаи, когда он увозил с собой в Людиново арестованных советских граждан. Обратно никто из них не вернулся.
Далее Стулов произнес совершенно, казалось бы, невероятную фразу: «Все его указания я исполнял, так как боялся его хуже всякого зверя».
Это звероподобный-то Стулов боялся какого-то двадцатилетнего, на десять лет моложе его, мальчишку!
Далее Стулов добавил: «Мне говорили, что Иванов был осенью 1941 года тайным сотрудником у немцев. Он был очень жестокий человек».
Сам палач, приговоренный через несколько недель судом к смертной казни за чудовищные преступления, считал Иванова очень жестоким человеком…
Бывший полицай Сергей Сухоруков (в полиции служили еще два его однофамильца!), не сговариваясь, понятно, со Стуловым, также показал: «Иванов был полным хозяином в людиновской полиции. Все полицейские боялись его. Его указания выполнял и начальник полиции».
Полицейский Михаил Доронин, игравший когда-то с Дмитрием Ивановым в одной футбольной команде, еще в 1950 году был осужден к 25 годам заключения в исправительно-трудовых лагерях. Это он стоит рядом с Ивановым на той фотографии, которая была использована при экспертизе. Оба они сняты в немецкой форме с медалями на френчах. Следствию было известно, что из всей людиновской полиции лишь несколько человек были отмечены оккупантами этой, хоть и позорной, но все ж наградой. Выходит, заслужил ее Дмитрий Иванов в числе немногих. Доронин показал, что приказ о расстреле одиннадцати человек — двух семей, Лясоцких и Рыбкиных, половину которых составляли дети, он получил лично от Иванова. Такой приказ мог отдать только человек, наделенный в полиции неограниченной властью.
Наконец, в розыскном деле Иванова появились фотокопии нескольких интересных и необычных документов. Их оригиналы были обнаружены в Польше, в архивах «Армии Крайовой». Видимо, ее солдаты, «аковцы», как их принято тогда было у нас называть, взяли их в качестве трофеев при захвате какого-то немецкого учреждения или штабной машины. Среди множества бумаг оказались и такие, что свидетельствовали о сотрудничестве ряда советских граждан с немецкими оккупационными властями. 5 октября 1949 года польские коллеги переслали их в Москву, в тогдашнее Министерство государственной безопасности СССР. Среди них оказались документы, прямо относящиеся к деятельности Иванова Д.И. Тогда же их из Москвы переслали в Калугу для оперативного использования.
Ничего подобного ни молодой Киселев, ни опытный Колосков в своей следственной практике не встречали. Не сталкивался с чем-либо похожим и начальник Калужского управления тогда уже КГБ при Совете Министров СССР полковник Михаил Андреевич Лякишев. Эти документы красноречиво и убедительно свидетельствовали, что Д.И. Иванов был не просто старательным полицаем, но человеком, имеющим перед гитлеровским рейхом особые заслуги.
Приводим их в переводе на русский язык.
«Командир части ф. Бенкендорф, Минск, 24 февраля
Минск/Остланд 1944 г.
Русский Иванов Дмитрий, род. 8.11.1921 г. в Бутчино (район Жиздры). В настоящее время проживающий в Минске (Остланд), в период с 18 янв. 1942 г. по 27.9.1943 г. находился на службе по охране порядка в прифронтовом секторе Людиново, район Жиздры (Орловская область).
Он добровольно (с семьей) зарегистрировался для эвакуации.
Использование по службе: розыскная служба, осведомитель, руководитель секретной службы района, командир роты.
Поведение: сразу же по поступлении на службу приобрел благодаря своим способностям совершенно особые заслуги в области розыска и осведомления; ему была поручена организация секретной службы и одновременно он был сделан ее руководителем.
В мероприятиях немецких вооруженных сил против партизан отлично проявил себя, особенно при поиске мин. Политически совершенно безукоризненен. Взысканий не имеет. Очень хороший характер.
За особую храбрость был награжден командиром 339 пех. див… 20.3.1943 г. серебряным крестом 2 класса с мечами за храбрость и 20.4.1943 г. дополнительно бронзовым крестом 2 класса с мечами за храбрость. 5.1.1943 г. был произведен в командиры роты и получил командование батальоном службы порядка. При этом он разработал всю систему службы порядка в политическом и военном отношении и проявил особые заслуги при использовании службы порядка вместе с немецкими соединениями и против партизан. Сильно ненавидит большевиков. Поскольку он имеет заслуги перед немецкими вооруженными силами и в борьбе против большевизма, просьба оказывать ему в случае нужды помощь и поддержку.
Из немецкого военного обмундирования ему предоставлены: 1 суконные брюки, 1 френч, 1 шинель, 1 шапка, 1 пара сапог, 1 пара носков.
Минск, 28.2.1944.
Второй документ: тот же бланк, только другая дата — 16 марта 1944 года.
Виртшафтелейтер Иванов Дмитрий, род. 7.11.1921 г., имеет право до выдачи официального удостоверения от комиссара города на ношение пистолета № 38 081.
Третий документ — выдан уже не майором фон Бенкендорфом, а генеральным комиссаром Минска.
Владелец этой охранной грамоты находится под особым немецким покровительством. Каждая мера, направленная каким-либо немецким учреждением против его собственности или его жизни, должна быть согласована с генеральным комиссаром.
Сверх того он освобождается от следующих повинностей и платежей:
От особых сборов и обязанностей, как квартирной повинности и реквизиции.
От физических работ или другого применения на работе вне его ведомства или места службы.
Владелец охранной грамоты должен пользоваться помощью и поддержкой всех немецких военных соединений и учреждений; она должна предоставляться ему по его желанию в необходимом объеме.
Минск, 28 июня 1944 г.
В охранной грамоте перечислены также приметы Иванова, в частности, указан его точный рост — 174 сантиметра. В тридцатые и сороковые годы мужчины такого роста считались высокими.
Несколько пояснений к этим, в чем-то уникальным документам.
Воинская часть «почтовый ящик 79», которой командовал майор фон Бенкендорф, являлась ни чем иным, как военным заводом, выпускавшим, в частности, ракетницы для немецкой армии. Дмитрий Иванов в должности виртшафтслейтера, что в переводе на русский означает нечто вроде «хозяйственного руководителя», работал на заводе в качестве заместителя начальника, т. е. майора фон Бенкендорфа, по режиму. Иначе говоря, он осуществлял надзор за русским персоналом предприятия.
Отметим одну фактическую неточность «удостоверения», в действительности очень толковой и деловой характеристике, данной Бенкендорфом своему подчиненному. Как подтверждает и фотография (Иванов рядом с Дорониным), и последующие показания самого Иванова, он был награжден не крестами с мечами немецкого ордена «За военные Заслуги» (он имел несколько степеней и присуждался, в зависимости от обстоятельств, с мечами или без), а медалями «для восточных народов». Но это уже не имеет существенного значения. Существенно другое — дата повторного награждения, всего через месяц после первого — 20 апреля 1943 года. Это ведь день рождения Гитлера! В Третьем рейхе в этот день отмечали не столько за конкретные заслуги, сколько за общие, и в первую очередь за преданность фюреру.
О наличии в распоряжении следствия этих показаний и неопровержимых документов (их одних вполне хватило бы для осуждения, по крайней мере, к максимальному сроку заключения) лейтенант Киселев, разумеется, пока Иванову ничего не сказал. Следователь вообще никогда не раскрывает подследственному всех своих возможностей сразу, он делает это постепенно, по мере надобности на дальнейших этапах работы. Пока что, на самой начальной стадии, он только слушает арестованного, задает ему уточняющие вопросы, выясняет подробности. Это именно допросы. Изобличать на подмеченных несообразностях, противоречиях, уличать во лжи, проводить очные ставки, осуществлять следственные эксперименты и т. п. он будет потом. Сейчас главное — пока подследственный еще не оправился от потрясения ареста, не выработал линию поведения и методику защиты — как можно подробнее и точнее записать его показания и получить собственноручную подпись на каждой странице протокола допроса.
Киселев уже подметил некоторые неточности и противоречия в ответах Иванова, но не придавал этому пока значение, не упрекал его в неискренности и, упаси бог, не произносил сакраментального: «Мы все знаем, вам лучше во всем признаться».
Почему и так ли уж всегда лучше? В конце концов, подследственный, в отличие от свидетеля, имеет право лгать и выкручиваться сколько угодно — это не запрещено Уголовно-процессуальным кодексом. Да и в самом деле — смешно упрекать человека в том, что он либо лжет, либо скрывает что-то, коль это может спасти ему жизнь, или сократить срок наказания. К тому же человек по прошествии стольких лет действительно может забыть какие-то факты из своего прошлого. Люди, обладающие «фотографической» памятью, встречаются не так уж часто.
Киселев уже понял за четыре года своей работы, что главное в характере следователя — терпение и выдержка.
Следственное дело Д.И. Иванова, и по сей день хранящееся в архиве Управления Федеральной службы контрразведки России по Калужской области, это два толстенных тома. Сотни страниц. Показания самого Иванова, показания многих десятков свидетелей, протоколы экспертиз, фотографии, протоколы очных ставок, обвинительное заключение, наконец, протокол заседания выездной сессии областного суда, запросы адвоката подсудимого и т. п.
Примечательная деталь — на листке, предваряющем материалы первого тома, — подписи лиц, знакомящихся с документами дела в последующие годы. Обнаруживаем, что дело неоднократно запрашивалось высшими учебными заведениями органов госбезопасности для проведения на его примере занятий с будущими следователями. Уже одно это воздает должное профессиональному мастерству и добросовестности лейтенанта Киселева и подполковника Колоскова, который не только наблюдал за всем ходом следствия, но и принимал личное участие во многих допросах.
Изучая дела других людиновских полицейских, ранее осужденных, Киселев обратил внимание, что в подавляющем большинстве это были люди с низким образовательным уровнем, некоторые закончили лишь два-три класса школы, малоразвитые, порой откровенно туповатые. Поражал их предельно низкий моральный потолок, нравственная глухота и слепота. Проводя обыски в домах семей партизан или просто заподозренных в принадлежности к подполью местных жителей, они не гнушались обыкновенным воровством. Гащили даже не драгоценности (да и откуда тогда они могли быть?), а обыкновенные носильные вещи, в том числе и бывшие в употреблении, обувь, нижнее белье, кухонную посуду. Забирали продукты питания и, уж обязательно, все спиртное. Они, казалось, от рождения не ведали разницы между добром и злом, избивали, пытали, а затем и расстреливали арестованных так же обыденно, без малейших переживаний, не говоря уже об угрызениях совести, как равнодушно работал и до войны где-нибудь на заводе или в колхозе. Почти никто из них не был природным садистом и вряд ли получал удовольствие от участия в избиениях или расстрелах. Они просто служили за пайку, обмундирование и не бог весть какое высокое жалованье.
Ему приказали — он расстрелял. Не приказали бы — не расстреливал бы. Велели бы отпустить — отпустил бы. Для нормального человека самым ужасным в этой бесчеловечности была именно ее безразличная обыденность.
Никто из них на следствии, а затем и в суде не проявил ни малейшего раскаяния, сострадания к своим жертвам, пускай и запоздалого. Казалось, они даже к самим себе, споим искалеченным судьбам не испытывали жалости.
Дмитрий Иванов от своих сослуживцев резко отличался. Он был достаточно умен, образован, хваток, обладал определенными культурными запросами. Примечательно, что, очутившись после многих лет пребывания влагерях в Тбилиси, где провел несколько дней по пути в санатории, он ходил не только по тамошним злачным местам, но раза два посетил театр. Этот человек свои незаурядные задатки употребил, в конечном счете, себе же самому во зло, а не во благо, i ic говоря уже о страданиях, которые причинил он множеству соотечественников.
Обращало на себя внимание и то, что, начав официальную службу в полиции в январе 1942 года, ом в свои двадцать с небольшим лет уже через несколько педель стал ее старшим следователем и руководителем «Русской тайной полиции», т. е. секретной службы, а затем командиром роты и батальона. Надо полагать, что сделать такую карьеру на одной только жестокости и исполнительности вряд ли возможно. За время оккупации пост начальника людиновской полиции занимали четыре человека. Все они были старше Иванова, и намного, обладали, следовательно, большим жизненным опытом, а вот он их всех пересидел, не только удержался на своей должности, по был дважды награжден, продвигался по служебной лестнице и заслужнл столь лестную оценку своей деятельности от немецкого военного коменданта.
Дмитрий Иванов родился в 1921 году в селе Кутчино нынешней Калужской области, в семье, как потом проходило по всем материалам, крупного кулака.
Следователь Киселев пришел к убеждению, что первым толчком к предательству для Дмитрия Иванова могло послужить не кулацкое происхождение само по себе, а факт раскулачивания и последующего репрессирования ею отца. Так одно зло — неправедность власти, породило другое — предательство, переход на сторону врага не только этой неправедной власти, но и собственного народа.
К слову сказать, уже в шестидесятые годы выяснилось, что все дело «Церковники» было буквально высосано из пальца движимыми карьеристскими побуждениями двумя мерзавцами — тогдашними сотрудниками Людиновского райотдела НКВД И.И. Островским и Г.С. Кермелем. Все лица, проходившие по этому сфальсифицированному делу, в том числе И.И. Иванов, были полностью реабилитированы за отсутствием не только состава преступления, но и события преступления.
Авторы сочли своей обязанностью сообщить об этом читателю не ддя того, чтобы оправдывать Дмитрия Иванова, но чтобы лучше понять его. Ибо только в понимании мотивов преступления, причем всех мотивов, заложен ключ к их недопущению в будущем, а вовсе не в одном лишь обезвреживании и покарании самих преступников. Что, конечно, тоже необходимо делать.
В 1940 году Дмитрий Иванов закончил в Людинове среднюю школу № 1. Учился вполне успешно, в числе отстающих никогда не значился. Особенно давались ему математика и физика, за что удостоился он благосклонности преподавателя этих предметов Александра Петровича Двоенко. Этот средних лет невысокий, сухощавый человек, с лицом несколько монголовидного типа, редко кого жаловал по причине странного озлобления, даже ожесточения. В таком состоянии он пребывал почти постоянно, особенно когда накануне вечером перебирал спиртного. А это с ним случалось часто. Никто в школе не любил Двоенко, держался он в должности лишь потому, что преподаватели физики и математики, тем более — мужчины, были тогда, как, впрочем, и теперь, повсеместно в большой редкости, а потому в цене. Жалел по-своему Двоенко, как человека, обиженного чем-то или кем-то в жизни, лишь один преподаватель — второстепенного по тогдашним представлениям предмета — рисования и черчения, добрейший старик Бутурлин.
Успевал Дмитрий, как не удивительно, и по немецкому языку. В те предвоенные годы, когда за границу, если не считать дипломатов, ездили считаные специалисты и музыканты, а зарубежные газеты и журналы в страну не поступали, подавляющее большинство школьников считало изучение иностранного языка делом совершенно никчемным, и относились к этому предмету соответственно — лишь бы получить в году заветную отметку «посредственно» (цифровые отметки — «пос.» стало называться «тройкой» — были восстановлены в школах уже во время войны). А вот Дмитрий Иванов долбил немецкий основательно.
От школьных дел Дмитрий держался в стороне, не вступал ни в пионеры, ни в комсомол. Да его, скорее всего, и не приняли бы из-за кулацкого происхождения и клейма сына «врага народа», не дружил он даже с соседом по парте, умницей Колей Евтеевым, доброжелательным пареньком в круглых очках, которые лицу его придавали несколько удивленное выражение. К слову сказать, Коля Евтеев был превосходным музыкантом, играл на всех струнных, от мандолины до скрипки, а потому был желанным гостем в любой компании.
Казалось, у Иванова было лишь одно настоящее пристрастие — футбол, только на поле, с мячом, он и раскрывался как-то.
Получив аттестат, Дмитрий Иванов успешно сдал экзамены в Брянский лесохозяйственный институт, первый курс которого и закончил к лету 1941 года.
Когда началась война, Иванова в числе большого отряда студентов, не подлежащих пока призыву в армию, послали в район села Орлинки под Брянском на строительство оборонительных сооружений. Здесь в августе они попали в окружение и стали поодиночке и мелкими группами пробираться кто куда.
В середине ноября — по его словам — Дмитрий Иванов пришел домой, в оккупированное Людиново. Опять же, по его словам, все время, вплоть до временного освобождения Людинова Красной Армией в январе 1942 года, скрывался дома, никуда не выходил. Потом его вдруг почему-то арестовали партизаны и посадили в небольшую тюрьму во дворе бывшей милиции. За что его посадили — не знает. Не знает также ничего и о том, куда исчез бесследно в конце ноября его брат Алексей. (Этого он действительно не знал.) Через несколько дней, когда Красная Армия вновь оставляла город, командование партизанского отряда приняло решение — всех находившихся в тюрьме полицаев и пособников оккупантов, числом около пятнадцати, расстрелять. Расстрел произвели прямо в камерах, через дверные проемы. Стреляли в спешке — к окраинам города уже подступали передовые подразделения немцев. В результате несколько человек уцелело, в том числе и Дмитрий Иванов, лишь получивший ранение в кисть правой руки.
После спасения Иванов некоторое время лечил руку в больнице у пленного военврача Евгения Евтеенко, а затем добровольно поступил на службу в полицию. Очень скоро его назначили старшим следователем, а также, по совместительству, доверенным переводчиком комендатуры, потому что, как выяснилось, он относительно хорошо знал немецкий язык.
Подчинялся Иванов номинально (на самом деле сохраняя полную автономию) трем, следующим после первого, начальникам русской полиции — Семену Исправникову-Титову, Сергею Посылкину и Валентину Цыганкову, и уже по-настоящему, немецкому оку над собой — унтер-офицеру Вилли Крейцеру и новому немецкому военному коменданту Людинова майору фон Бенкендорфу.
В его, Иванова, непосредственном подчинении были еще два следователя — Иван Хабров и Иван Сердюков, а также секретарь следственного отдела Яков Машуров. Потом отделу добавили еще одного следователя — Сергея Бобылева.
Иванов подтвердил, что состоял в должности старшего следователя до июля 1943 года, а потом в течение примерно чуть более месяца, до эвакуации, а фактически бегства в Минск, был заместителем последнего людиновского бургомистра Акима Павловича Василевского.
Сейчас нас интересуют показания Иванова о его деятельности в Людинове в период оккупации именно этого города, а не в Минске.
Следователи задавали Иванову вопрос за вопросом и на все получали отрицательные ответы. А если он и признавался в своей причастности к какому-либо преступлению, то тут же находил ему «смягчающее обстоятельство».
Да, он арестовал на улице Фокина подпольщика Николая Митрофановича Иванова с женой, но по приказу немцев. Сначала их допрашивали в ГФП — тайной полевой полиции — немцы, потом уже он, в русской полиции. Он, следователь Иванов, своего однофамильца не бил. Приказ расстрелять его вместе с женой получил от немцев, но сам в расстреле не участвовал. Поручил сделать это полицейским, кому именно — не помнит.
Двух партизан в поселке «Красный воин» летом 1942 года убил полицейский Василий Попов, а он, Иванов, лишь приписал в рапорте этот подвиг себе, чтобы заслужить медаль, которую и получил.
Арестованных если и бил, то только в присутствии немцев, и то — всего лишь ладонью по лицу, хотя имел резиновую плетку.
Семьи Лясоцкого и Рыбкина были арестованы в октябре 1942 года, когда он, Иванов, был в командировке в Бытоше, у Стулова. Когда вернулся, следствие подходило к концу. Он, Иванов, просил коменданта Бенкендорфа не расстреливать хотя бы детей, но тот приказал казнить всех. Он, Иванов, лишь передал приказ полицейским. Сам при расстреле не присутствовал.
Шумавцова, Лясоцкого, сестер Хотеевых и других подпольщиков тоже арестовали в его отсутствие. Он присутствовал лишь при окончании следствия. Никого из них не бил.
Он, Иванов, хотел им помочь. Например, не стал арестовывать Николая Евтеева, с которым сидел за одной партой, хотя знал, что тот входит в группу Шумавцова.
Некий Гришин Федор Иванович, осужденный в январе 1953 года к 25 годам заключения в лагерях за измену Родине, в частности за то, что выдал гитлеровцам подпольную группу разведчиков во главе с Алексеем Шумавцовым, на следствии и суде показал, что свой донос лично передал в помещении полиции из рук в руки старшему следователю Иванову.
— Нет, Гришин передач донос не мне, а кому-то другому или немцам.
Да, он водил Шумавцова и Лясоцкого в лес для обнаружения места, где скрываются партизанские связные. Шумавцов и Лясоцкий стали кричать партизанам, чтобы те спасались. Партизаны открыли огонь и убили полицейского Александра Сафронова. За это сопровождавший полицейских немец приказал Шумавцова и Лясоцкого тут же расстрелять. Он, Иванов, лишь перевел этот приказ полицейским, кому именно, не помнит.
Он, Иванов, не только спас от ареста Николая Евтеева, но вообще не раз отпускал арестованных. А однажды приказал полицейским вернуть какой-то старухе муку, которую те у нее отняли.
Иванов, признавая частично свою вину, но не по самым тяжким преступлениям, упорно отрицал свою причастность к кровавым злодеяниям против своих соотечественников. Оно и понятно — пытался спасти свою жизнь. Он рассчитывал, что время стерло многие следы и улики, что следствие не сумеет разыскать свидетелей и жертв преступных деяний. Как-никак прошло с тех пор пятнадцать лет, в которые входили еще и последние двадцать месяцев войны.
Иванов надеялся, что не справится со всем этим следствие, не соберет достаточно доказательств, чтобы вынести их на открытое судебное заседание. Знал прекрасно, что времена несудебных «троек» и «особых совещаний», не слишком утруждавших себя скрупулезным сбором доказательств вины подследственных, безвозвратно канули в прошлое.
Правда, под давлением неопровержимых улик Иванов признал, в конце концов, что он только назывался «старшим следователем», а на самом деле официально был начальником секретной службы полиции, имел звание «компанифюрер»,[12] получал в месяц жалованья 100 марок и немецкий паек. По роду службы ему приходилось иметь дело и с ГФП — «гехаймфельдполицай» («тайная полевая полиция») и выполнять Прямые поручения разведывательного отдела штаба 339-й немецкой пехотной дивизии, в частности, по его поручению подбирать и готовить агентов для заброски к партизанам.
На один из вопросов — почему он добровольно поступил на службу в полицию, то есть сделал первый шаг к измене, Иванов ответил так:
— Я не хотел служить оккупантам, отклонил предложение первого начальника людиновской полиции, своего бывшего учителя Двоенко, поступить в полицию. Изменил это решение лишь потому, что в январе 1942 года безвинно подвергся расстрелу. Только тогда у меня возникло желание отомстить за пережитый страх и ранение.
Это был бы убедительный аргумент — месть за расстрел — если бы… если бы пострадал Дмитрий Иванов действительно безвинно. Но следствие уже знало, что это не так.
Вспомним факты.
Бывший начальник Бытошской полиции Стулов, человек достаточно информированный, определенно утверждал, что Иванов был секретным осведомителем немцев уже осенью 1941 года. Об этом догадывались и поговаривали между собой многие полицейские, но втихомолку, потому как смертельно, пуще немцев, боялись Митьку Иванова. О старой связи с немецкими спецслужбами косвенно говорит и стремительная карьера Иванова в январе-феврале 1942 года. Да и майор фон Бенкендорф в своей характеристике, весьма деловой и содержательной, прямо называет его осведомителем.
Бывший командир людиновского партизанского отряда Василий Золотухин свидетельствовал: «Мы всегда знали, что братья Алексей и Дмитрий Ивановы тайно сотрудничают с немцами. Хозяйственный Алексей, в частности, использовал это свое положение для личного обогащения, а попросту отнимал вещи и живность у семей красноармейцев или подозреваемых в содействии партизанам. В конце ноября или в начале декабря наши часовые обнаружили его шатающимся в непосредственной близости к партизанскому лагерю. При обыске у него нашли разрешение немецких властей на сооружение мельницы. За красивые глаза оккупанты таких милостей не оказывали. Отпустить Алексея мы никак не могли — он бы навел на нас карателей. Его расстреляли.
Знали мы о сотрудничестве с оккупантами и Дмитрия Иванова — потому и арестовали его в январе 1942 года вместе с несколькими полицаями, не успевшими удрать».
Наконец, было еще одно свидетельство: Анастасии Петровны Рыбкиной. С мая и по декабрь 1942 года она работала машинисткой на бирже труда, а затем до августа 1943 года тоже машинисткой, уже в полиции. Рыбкина официально показала на допросе, что самолично не раз печатала списки личного состава полиции. Из них ей стало известно о службе Иванова в полиции уже в 1941 году.
Следовательно, Дмитрий Иванов стал активно и секретно сотрудничать с оккупантами не в феврале 1942 года — из-за мести за расстрел, — а значительно раньше, когда этого мотива еще быть не могло.
Авторы даже рискуют сделать предположение (правда, ничем недоказуемое), что Дмитрий Иванов был завербован немецкими спецслужбами раньше, еще в сентябре или в октябре, и в Людиново прибыл уже фашистским агентом.
Это, в частности, может объяснить тот факт, что новый начальник полиции Двоенко явился к нему домой едва ли не на следующий день после возвращения Иванова в Людиново…
Сто дней оккупации
Первые две недели командир людиновского партизанского отряда Золотухин не предпринимал каких-либо шагов для установления связей с подпольем. Считал это нецелесообразным. Нужно было дать его разведчикам время, чтобы хоть как-то приспособиться к непривычным, более того, чуждым и враждебным условиям оккупации, освоиться с «новым порядком», просто прийти в себя. Сейчас они легко могли наделать грубых ошибок, разоблачить себя, а это означало бы верную гибель. Да и на сбор первой, пусть и небогатой разведывательной информации о положении в городе тоже требовалось время. А его у Золотухина просто не было. Кому-либо другому, по понятным причинам, он это поручение дать не мог.
Самим партизанам оно тоже требовалось, чтобы хоть как-то обустроиться в лагере, наладить какой-нибудь быт, отработать боевое охранение, пополнить вооружение и боеприпасы — в том была крайняя необходимость, а командирам, кроме того, присмотреться еще раз к людям, к каждому бойцу — как-то поведут они себя в новых условиях, в реальной партизанской жизни. Могло же быть и такое: в мирное время человек зарекомендовал себя вроде бы с наилучшей стороны, был хорошим товарищем, считался не трусом, но, оказавшись в бою или просто столкнувшись с трудностями лесного партизанского быта, теми же холодом, недоеданием, а то и настоящим голодом, предстанет в ином свете, даст слабину.
К тому же, когда отряд покидал город, Золотухин уже имел конкретное задание от своего командования.
Дело в том, что осенью 1941 года местные леса на территории, уже находящейся за линией фронта, были наводнены мелкими группами красноармейцев и командиров, оказавшихся в окружении. Некоторые такие группы образовали небольшие, чисто военные партизанские отряды, другие упорно пробивались к линии фронта, иные чуть не от самой границы, чтобы соединиться со своими. Кое-чего, растерявшись, утратив веру и надежду, пристроился во встреченных в скитаниях деревнях, подался, как тогда говорили, в «примаки», или в «зятья». Между тем сильно потрепанные в предыдущих боях части Красной Армии, оставившие Людиново и занявшие новые оборонительные рубежи, остро нуждались в пополнении.
Перед людиновским отрядом и была поставлена задача — вернуть, сколько возможно, этих бродивших по лесам людей в строй.
Командир отряда Золотухин и комиссар Суровцев встретились с Герасимом Зайцевым, прирожденным следопытом, превосходно знавшим все местные леса — а надо сказать, что Думлово, где жил Зайцев, была деревенькой лесной и глухой, потому-то эти места и были выбраны для партизанского лагеря.
Зайцев уже основательно исходил округу, изучил обстановку и поведал, что не только группу из нескольких человек — целую толпу можно провести лесными тропами к линии фронта, не встретив даже одного немца. По словам Зайцева, немецкие пехотные части продвигаются только там, где проходит их военная техника.
Первую группу окруженцев, численностью в несколько десятков человек, благополучно вывел к своим сам Герасим Семенович. В последующие дни такое задание получили уже и другие партизаны, умеющие ориентироваться в лесу и знавшие окрестности. Так длилось до самого января 1942 года. Всего за линию фронта было благополучно переправлено более двух тысяч бойцов и командиров Красной Армии. По меркам военного времени это два полнокровных полка.
Меж тем в Людинове оккупанты принялись за установление того, что сами они пышно называли «Новым порядком».
В наши дни не в зарубежной (это еще можно понять) — в отечественной печати и литературе можно встретить утверждения, что минувшая война была схваткой не на жизнь, а на смерть за господство в Европе между двумя могучими тоталитарными государствами — нацистской Германией и коммунистическим Советским Союзом, или же и того проще — личная борьба между двумя диктаторами, друг друга стоящими, — Гитлером и Сталиным. Появились книги, в которых утверждается, что СССР готовился первым напасть на Германию, и Гитлер просто был вынужден нанести упреждающий удар. По сути, это всего лишь повторение того, что говорил сам фюрер, объясняя в июне 1941 года причину своего нападения на СССР. Некоторые авторы сегодня договариваются до заявления, что, дескать, целью «Восточного похода» Гитлера было освобождение народов Советского Союза от большевистского режима.
Истине в этих разглагольствованиях соответствует лишь то, что Гитлер действительно люто ненавидел коммунистов, большими своими врагами, возможно, он считал разве что евреев. Последнее же утверждение — об освободительной миссии германского фашизма — злонамеренная ложь от начала до конца.
Ни в одной европейской стране, кроме СССР, не было тогда коммунистического или социалистического правления, что не помешало Гитлеру захватить Чехословакию, Польшу, Голландию, Данию, Норвегию, Бельгию, Югославию, почти всю Францию, готовить вторжение в Англию. От кого, спрашивается, он освобождал народы этих стран?
Гитлер напал на Советский Союз не для освобождения его народов, а для их закабаления. Территория, для начала, европейской части СССР была для него лишь «жизненным пространством», которое следовало заселить немецкими колонистами. А как быть с населением? Все проживающие здесь евреи подлежали полному уничтожению. Численность остального населения — в первую очередь славянского — подлежала сокращению по крайней мере на треть. Русских, украинцев, белорусов ожидала участь грубой рабочей силы, попросту тяглового скота для будущих немецких колонистов.
И это не выдумка коммунистической пропаганды — так явствует из документов. Назовем хотя бы такие доступные сегодня не только историкам, но и каждому, кто хочет в том убедиться самолично, материалы, как книга Гитлера «Моя борьба» («Майн кампф») и опубликованные многотомные стенограммы Нюрнбергского процесса над главными немецкими военными преступниками.
В сентябре 1941 года на совещании с командующими группами армий Гитлер более чем откровенно заявил: «Мы не освобождаем Россию от большевистского режима. Мы ее завоевываем. А потому оккупационный режим должен быть строжайшим».
Да что документы, пускай самые красноречивые! Что может быть убедительнее практики оккупантов, того, что они реально творили на временно захваченной ими русской, украинской, белорусской земле, в том числе и в Людинове?
Само расположение города, с учетом того, как проходила линия фронта, наличие железной дороги, перекрестья нескольких большаков, некоторые другие обстоятельства делали его весьма удобным для постоянной дислокации крупного воинского соединения, временного — для запасных частей, ждущих отправки на передовую, или, наоборот, отведенных на отдых, размещения складов и т. п. Поэтому в Людинове и округе была расквартирована 339-я немецкая пехотная дивизия под командованием генерал-майора Ренике.
Под штаб дивизии оккупанты освободили от жильцов лучшие дома по всей правой стороне улицы 3-го Интернационала.
На втором этаже дома № 1 по улице Карла Либкнехта, она же Набережная, поселился комендант города. Целых десять домов по Комсомольской улице[13] заняло самое страшное учреждение оккупантов — «Гехаймфельдполицай», или ГФП, — «Тайная полевая полиция». Канцелярия ГФП во главе со штурмбанфюрером СС и майором войск СС Антонио Айзенгутом разместилась в доме № 48 по этой улице. Сам же Айзенгут поселился на первом этаже в том же доме, что и комендант. Так что сестры Хотеевы, жившие на той же Комсомольской улице в угловом доме № 13, оказались в более чем опасном соседстве…
В нашей исторической и художественной литературе, посвященной партизанам и подпольщикам, часто употребляется название «гестапо» применительно к немецким карательным органам на оккупированной территории СССР. Тут нужно внести ясность.
На самом деле, непосредственно в компетенцию гестапо — «тайной государственной полиции» — «гехаймстатсполицай» — входила лишь территория самой Германии, а также той Западной Польши, что была включена в состав Третьего рейха, и оккупированной части Франции. Функции же этого зловещего учреждения на оккупированной территории СССР выполняли органы СД — «службы безопасности» СС — «зихерхайтдинст», а в прифронтовой полосе ГФП, этот военный аналог гестапо. Конечно, многие сотрудники ГФП были откомандированы сюда на период войны именно из гестапо и, естественно, в своей работе пользовались теми же мрачными методами. Все эсэсовцы, имевшие воинские звания, с началом войны сменили свои черные мундиры на общеармейскую форму (с некоторыми отличительными моментами) и титуловались не по эсэсовским, а по воинским званиям. Потому к тому же Антонио Айзенгуту полагалось обращаться не как к «штурмбанфюреру», а как к «господину майору».
В первые же дни оккупации немцы образовали и «местное самоуправление» — городскую управу, назначили и городского голову, или, как его обычно называли, — бургомистра — некоего Сергея Алексеевича Иванова, в прошлом зажиточного людиновского нэпмана. Разумеется, и городская управа, и бургомистр были сущими марионетками, ниточки от которых прочно держали в своих руках оккупанты. Но по отношению к местным жителям власть этих предателей была почти безграничной. В сельской местности были назначены волостные старшины и старосты деревень.
Командование партизанского отряда было чрезвычайно заинтересовано в том, чтобы посты старост хотя бы некоторых деревень, особенно Думлово, в окрестностях которой были заложены тайники, заняли свои люди. Были заинтересованы в этом и думловские мужики. Едва лишь Герасим Зайцев объявился из города в свой старый дом, где жил с женой Евфимией Васильевной и четырнадцатилетней дочерью Лизой, как один за другим потянулись к нему односельчане. Сначала осторожными намеками, потом напрямую стали уговаривать — подавайся, Герасим Семенович, в старосты, не то поставят немцы своего холуя, света белого не взвидим. Выручай…
Состоялся разговор и с Золотухиным. После него направился Зайцев в Людиново к новоиспеченному бургомистру Иванову, которого знавал еще в дореволюционные времена. Среди других людиновских торговцев известен был Иванов не только оборотистостью, что для купца свойство нормальное и желательное, но и несусветной жадностью. Вот и на должность бургомистра согласился в первую очередь из тех соображений, что давала она ему, по его представления м, хорошую возможность поживиться.
К Иванову Зайцев явился не с пустыми руками, а с рекомендацией волостного старшины Гукова, которого тоже знавал с давних времен.
Иванов встретил Зайцева не просто приветливо, но даже обрадованно, причем настолько, что решил, не откладывая, представить кандидата в думловские старосты немецкому коменданту.
Такого оборота Зайцев предвидеть не мог, но открещиваться не стал, более того, мгновенно и безошибочно избрал для себя самую верную тактику поведения. А именно: войдя в кабинет, вытянулся по-солдатски и четко представился на… немецком языке.
Поделиться книгой: