Побег к смерти

— Ах, да… Что вы скажете? Совсем выскочило из головы. — Он наклонился вперед и похлопал миссис Снуд по коленке. — Вам будет интересно послушать, Лена. Вчера, когда я подъехал к отелю из аэропорта, я увидел за рулем голубого седана Питера. Я успел только бросить на него мимолетный взгляд, в профиль. Я мог бы поклясться, что это мой старый приятель, Джонни Росс. Работает в рекламном бюро в Кливленде. Чудесный парень Джонни! Незаменимый собеседник, особенно после отличного обеда. Знаю его много лет. Я спросил у портье, куда отправился голубой седан. И когда мне сказали: в Чичен, я поехал туда же, в надежде встретиться там с Джонни. — Он повернулся ко мне. — Вы никогда не встречались с ним? С Джонни Россом? Работает у Пирс-Долан энд Стайле?

— Нет, — сказал я.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Пожалуй, если внимательно на вас посмотреть, вы не очень-то похожи на него. Вероятно, оптический обман, я ведь видел только ваш профиль в машине. Но я бы мог поклясться…

— Забавно, — вмешалась миссис Снуд, — но знаете, когда я встречаюсь с незнакомыми людьми, мне всегда кажется, что я их уже где-то видела, знала раньше. Знаете, в Гватемала-сити на рынке — о, там чудесный рынок! — была одна американка. Блондинка, лет тридцати. До тех пор, пока она не повернулась ко мне, я могла бы поклясться…

Миссис Снуд подняла паруса. Официант принес вино. Холлидей взял бокал, прищелкнул языком и сказал:

— О, мы, кажется, собираемся кутить?

Разговор был окончен.

Объяснение Холлидея было так естественно, произнесено оно было так бойко, что я мог бы поверить ему. Но я не поверил, потому что я вообще перестал верить в его маску безобидного делового человека. Слишком уж она подчеркнута. А когда я более внимательно посмотрел на него, то увидел, что в бесцветных глазах за роговыми очками светится интеллект. Мне также показалось, что в его небрежных манерах проступала скрытая враждебность. Я был более чем уверен, что независимо от того, был ли он связан с Деборой Бранд или нет, — Билл Холлидей совсем не тот, за кого себя выдает.

И в то время, как он продолжат беззаботно болтать и тянуть из бокала вино, у меня вдруг появилось чувство неловкости. Мне стаю казаться, что он все время тайком наблюдает за мной. Как будто после моего упоминания о его вчерашних расспросах наши отношения резко изменились. Как будто начался — да так оно и было на самом деле — второй раунд. Хотя в чем заключался первый раунд и чем окажется агорой, у меня не было ни малейшего представления.

На следующий день мы все уезжали в Мехико-сити, а пока что миссис Снуд и Холлидей проводили меня до гаража, куда я отвел взятую напрокат машину.

Мы встали довольно рано. Холлидей был первым, кого я встретил на следующее утро. Меня разбудил его стук в дверь. Я впустил его. На нем был серый костюм и галстук неопределенного цвета. В руках у него был такой же коричневый габардиновый саквояж, как у меня.

— Советую вам поторопиться, — сказал он. — Миссис Снуд уже внизу, завтракает. Молодожены тоже там, — он окинул взглядом мою комнату. — Хотите, я помогу вам уложиться?

— Нет, благодарю. Спускайтесь вниз. Я сейчас вас догоню.

Я оделся, уложил чемодан и спустился в ресторан. Меня приветствовал рыжеволосый молодожен. Очаровательная новобрачная с огромными бездонными глазами улыбнулась мне. Я присоединился к Холлидею и миссис Снуд. К тому времени, как мы окончили завтрак и оплатили счета, прибыл автобус за аэропорта.

До сих пор еще нет дорог, соединяющих Юкатан с остальной территорией Мексики. Поэтому аэропорт является как бы узловым пунктом всего движения. Но в этот день народу было сравнительно мало. Кроме нас, всего только несколько других пассажиров в огромном четырехмоторном самолете, отправляющемся в Мехико-сити. Миссис Снуд настояла на том, чтобы мы были все вместе, поэтому мы уселись на диван для троих.

Сон не рассеял мои сомнения относительно смерти Деборы. Точно так же ничуть не уменьшилось мое глубокое убеждение в том, что Холлидей связан по крайней мере с ее страхом, а теперь и ко мне проявлял явно нездоровый интерес. В то время, как самолет тащился над унылыми джунглями, а миссис Снуд неустанно щебетала, близость его колена к моему начала определенно раздражать меня. Насколько спокойнее чувствовал бы я себя, знай я про него что-нибудь определенное. Тогда я мог бы хоть что-нибудь предпринять. А пока что, кроме моего собственного недоверия, я не располагал абсолютно никакими данными. Да еще этот пустяковый факт, когда он спрашивал обо мне у портье.

Его поведение было совершенно нормально. Он довольно неуклюже забился в угол дивана и издредка поддразнивал миссис Снуд, которая читала Дебории детективный роман и рассказывала длинные скучные истории относительно своих скучных родственников, проживающих в Огайо.

Не являлась ли таинственность, окружавшая его, лишь плодом моего воображения, или она действительно существовала, но он мне ужасно надоел, я устал от него. Мне также начали надоедать и мысли о бледном призраке бедняжки Деборы Бранд. Собственно говоря, почему я должен о ней беспокоиться? Ведь она не доверила мне свою тайну. Я был для нее просто некто с машиной, чтобы довезти ее до Чичен, и некто со спальней, чтобы защитить ее… от чего?

Моим единственным желанием было как можно скорее добраться до Мехико-сити и отделаться от них от всех, особенно от Холлидея.

Но когда мы приземлились, оказалось, что Холлидей еще больше, чем я, горит желанием избавиться от нашего общества. Едва показались наши чемоданы, он подхватил свой и быстро исчез в толпе.

Миссис Снуд хлопотала вокруг своего багажа и бормотала:

— Славный мужчина. Однако какой-то странный. Вы заметили? Он так и не сказал нам, чем он занимается. И, подумайте только, даже не дал нам своего адреса в этом городе. Может быть, он вам его дал?

— Нет, — сказал я.

Она наконец собрала весь свой багаж и теперь присматривала за носильщиком.

— Между прочим, — она приветливо улыбнулась мне, — я надеюсь, мы с вами не потеряем контакт. Верно ведь? Я хочу сказать, что, когда мы вернемся в Штаты, вы не будете считать себя слишком важным и высокопоставленным, чтобы приехать ко мне в Ньюарк?

— Конечно, нет. Я обязательно приеду.

Мимо нас прошли молодожены. Он помахал нам рукой. Миссис Снуд ответила ему тем же.

— Я дам вам адрес сейчас же, пока не забыла.

Она порылась в сумочке.

— Черт возьми, вечно теряю карандаш.

— У меня в саквояже есть.

Я нагнулся и расстегнул «молнию» габардинового саквояжа, стоявшего у моих ног. Когда я его открыл, там оказался наспех засунутый туда спортивный пиджак. Я приподнял его. Под ним лежали серые фланелевые брюки, грязная желтая рубашка и пара ботинок. Я догадался, что это был не мой саквояж. Это был саквояж Холлидея.

Не тратя времени на то, чтобы снова запереть его, я схватил саквояж и, пробормотав миссис Снуд: «Я сейчас вернусь», пустился бегом к выходу из аэропорта. За воротами на гравиевой площадке стояли такси. Я прибежал как раз вовремя: Холлидей уже залезал в одно из них.

Я подскочил к такси и просунул голову в окно.

— Эй, Холлидей, вы взяли мой саквояж.

Он глупо улыбнулся в ответ.

— Да что вы говорите? Это правда?

Я открыл дверцу такси и показал ему саквояж. Он взглянул на его содержимое.

— Вы правы. Как хорошо, что вы вовремя спохватились. — Он взял саквояж, лежащий рядом с ним на сиденье, и передал его мне. — Я еще утром заметил, что у нас с вами одинаковые саквояжи. Чертовски невнимательные носильщики.

— Да, пожалуй.

У меня нет никаких оснований утверждать, что он нарочно убежал с моим саквояжем. У меня нет ни малейшего представления, зачем ему понадобился этот обман. Он в свою очередь смотрел на меня. Потом улыбнулся своей бессмысленной улыбочкой:

— Ну что ж, до свиданья, Питер. До свиданья.

— До свиданья.

Он назвал шоферу адрес, и такси тронулось с места.

А я стоял, смотрел ему вслед и… думал…

Часть 2

МЕХИКО

Глава 7

Я подъехал на такси к дому с меблированными квартирами на калле Лондрс, где мы с Айрис прожили эту осень. Вид этого дома, с величавыми европейскими домами, расположенными по соседству, с тенистыми деревьями вокруг, подействовал на меня благотворно.

Меня ожидало письмо от жены, в котором она написала, что Голливуд приводит ее в уныние, картина, которая почти закончена, получилась ужасно глупая и она очень скучает обо мне. Она спрашивала, смогу ли приехать в Нью-Йорк к ее возвращению, то есть ровно через три дня. Она с энтузиазмом отозвалась о моей новой пьесе. Вид ее почерка и мысль о том, что я увижусь с ней даже скорей, чем я предполагал, наполнили меня теплотой. Образ Деборы Бранд стал блекнуть. И миссис Снуд тоже. И Холлидея тоже.

Я пошел в контору аэролинии и перенес заказ на билет в Нью-Йорк на понедельник. Это значит, что в Мексике я пробуду еще два с половиной дня, и этого более чем достаточно для меня. Я послал Айрис восторженную телеграмму, вернулся домой, позвонил в бюро по найму квартир — я через них арендовал эту квартиру — и попросил их найти подсъемщика на оставшиеся два месяца.

Остаток дня я с удовольствием провел в одиночестве. Мысль о Холлидее вернулась ко мне, когда я распаковывал чемодан. Я разложил его содержимое на кровати и решил, что если только моя одежда не нравится ему больше, чем его собственная, нет никакой видимой причины к тому, чтобы умышленно перепутать чемоданы.

Теперь, когда его не было перед моими глазами, зловещая атмосфера, которой я его наделил, рассеялась. Он просто был очень скучный, нудный человек, а Дебора — девушка со склонностями к драматизму. И она умерла. Я лег спать и начал думать о проблемах, связанных с постановкой моей пьесы. Когда я проснулся на следующий день, Юкатан был уже для меня пройденным этапом. Без Айрис мне не хотелось возиться с едой дома. Около десяти утра я вышел из дома позавтракать. Яркие лучи солнца разрисовывали тротуары причудливыми узорами. В конце улицы стоял красивый новенький автомобиль. С рынка возвращалась женщина с огромным букетом лилий. Две огромные бабочки летели вслед за ней, наткнулись на движущиеся желтые лилии, слегка отстали от женщины, а потом с новой силой пустились ее догонять. Босоногий индеец ходил от двери к двери, предлагая перовые щетки на длинной ручке. Было обычное мексиканское утро.

На другой стороне улицы, прислонившись к дереву, стоял мальчишка в комбинезоне из грубой хлопчатобумажной ткани. Через плечо был перекинут холщовый мешок, а под мышкой — газета. Когда я проходил мимо, он равнодушно взглянул на меня своими огромными карими, как растопленный шоколад, глазами. Хотя я отлично знал, что никогда в жизни не видал его, его лицо показалось мне как будто знакомым. Я знал эти глаза, и пухлую нижнюю губу, и темную пассивную красоту линий. Красивый, как юный цветок.

Я попытался мысленно проследить, откуда мне может быть знакомо подобное лицо. Вероятно, оно является как бы прототипом лица индейца, загадочного и ожидающего. Или, может быть, оно ассоциируется с картиной Коварубиаси? Эта проблема некоторое время занимала мои мысли, так бывает иногда с полувоспоминаниями, а затем — потому что я был голоден — она выскользнула из головы.

Я следовал здесь мексиканской привычке брать на завтрак кофе со сладкими булочками. В двух кварталах от моей квартиры было маленькое кафе, которое я и избрал для своего завтрака.

Когда я подошел ближе, я увидел, что на оконных стеклах были нарисованы желтые стилизованные скелеты. Под костлявой рукой одного из них было написано: «Нау pan de los muertos».

Сам «хлеб для усопших» грудой лежал на окне, а рядом аккуратная пирамида маленьких, сделанных из карамели черепов с глазами из красной глянцевой бумаги. Розовые причудливые завитушки из сахара венчиком украшали черепа. Там были черепа и больших размеров. На них сахаром написаны различные имена: Карлос, Атртуро, Кармен…

Я совсем забыл, что в этот день мексиканцы справляют свою ежегодную фиесту по усопшим. Когда я входил в дверь кафе, оттуда вышел маленький мальчик. Он с аппетитом слизывал правую скулу черепа. Сзади него шла женщина с плетеной корзинкой, наполненной «хлебами для усопших». Эти круглые булочки, как кофейные, с сахарной помадкой.

В День Всех Святых американцы напиваются и до хрипоты поют, в то время как дети играют тыквенными головами. Мексиканцы же проводят день в том, что едят карамельные черепа и маленькие карамельные трупы в карамельных гробиках и отвозят на кладбище огромные сладкие булки для своих покойных родственников. Их обычай, хотя и более жуткий, все же отличается большой фантазией. Но в тот день смешение сардонического юмора с безнадежным отрицанием жизни произвело на меня удручающее впечатление. Меня охватило уныние. Даже солнечный свет показался каким-то пустым. И я начал сомневаться, действительно ли моя пьеса так хороша, как об этом пишет Айрис.

Я оглянулся. Мальчишка с холщовым мешком и пустыми, невыразительными глазами плелся сзади меня.

Я вошел в кафе, выпил стакан кофе с горячим молоком и съел два кусочка хлеба для усопших. Вкусный хлеб, сладкий. Я представил себе мексиканцев по всей стране, возлагающих сейчас этот хлеб на усыпанные цветами могилы своих «дорогих покойников». Этот обычай свидетельствует о трогательной учтивости к незабвенным друзьям и родственникам. И это также довольно практичный обычай, потому что позже, когда покойники выказывали абсолютное безразличие к творениям искусных рук кондитеров, семьи возвращались домой и съедали весь хлеб сами.

В кафе вошла девушка, села на табурет рядом со мной и что-то заказала на испанском языке. Я взглянул на нее и затем быстро взглянул еще раз, потому что она в высшей степени была не похожа на девушку, которая могла бы завтракать в таком маленьком мексиканском кафе.

Славянский тип. Вероятно, русская белоэмигрантка из Парижа. Я был почти уверен в этом, судя по ее довольно широким скулам, молочно-белой коже, огромным фиолетово-синим глазам и ресницам, которые, казалось, были сотканы из черной шерсти. Отлично подобранная накидка из меха серебристой лисы была изящно накинута поверх черного костюма красивого фасона. Но, пожалуй, на запястье было слишком уж много жемчуга и каких-то финтифлюшек из меха, что придавало ей несколько простоватый вид. На черных блестящих волосах кокетливо сидела меховая казацкая шапочка. Она сильно надушилась, и казалось, что капельки духов со стуком стекали с нее на пол. Ножки, одетые в гонкий нейлон, были очень красивы — длинные, стройные, крепкие, как у балерины.

И вообще у нее был вид балерины. Я отлично знаю этот тип девушек по Нью-Йорку — экзотические создания с интеллектом орхидеи, которые без конца переругиваются из-за пустяков в их излюбленном месте — русской чайной комнате — и перед каждым спектаклем в Метрополитен-опера пьют стимулирующее в баре театра.

Как большинство балерин, она обладала страшным аппетитом. Когда я оплачивал свой счет, она уже разделывалась с третьим пирожным. Она взглянула на меня уголком своих огромных сияющих глаз. Это был типичный женский взгляд, говорящий: я девушка. Вы мужчина.

Когда я выходил, она все еще ела.

Выйдя на улицу, я заметил, что парнишка с холщовым мешком болтался на противоположном углу, равнодушно поглядывая по сторонам. Он меня заинтересовал. В это утро у меня не было никаких дел. Я пошел к авениде Чапультепек. Сначала повернул направо, потом налево и остановился за углом. Через некоторое время появился и парнишка. Он шел по тротуару на другой стороне улицы.

Если вы американец — а значит, непременно, с их точки зрения, миллионер, — нет ничего удивительного, если мексиканец будет гнаться за вами несколько кварталов, чтобы продать вам серебряную цепочку для часов или, может быть, сумочку с фигурой маленького крокодильчика. Но этот парнишка не делал никаких попыток заговорить со мной. Поэтому он вызвал у меня любопытство и подозрения.

Я вернулся, подошел к нему и спросил:

— Что вы желаете?

Он едва доходил мне до плеча. Чистый комбинезон от частой стирки из голубого превратился в почти белый. На вид ему было лет 15-16, однако он, безусловно, был старше. Он был красив красотой индейского мальчика — похож на девушку, только чуть грубее.

Он пожал плечами.

Я повторил:

— Что вы желаете?

Не сводя с меня темных невыразительных глаз, он вынул из-под мышки газету и развернул ее. Там лежало несколько потрепанных фотографий довольно полных женщин, на которых были надеты только чулки с круглыми в оборочках резинками.

Я улыбнулся и сказал на ломаном испанском:

— Не надо грязных картинок.

Он свернул газету и снова засунул ее под мышку. Смотрел он в сторону, но не собирался уходить от меня. В конце улицы показалось целое семейство, все одетые в черное и у всех в руках огромные букеты оранжевых бархатцев — традиционных цветов для покойников. Они печально направлялись к чапультепекскому троллейбусу, чтобы поехать на кладбище.

Я подумал, что будет очень интересно пойти сейчас на кладбище, посмотреть, что там происходит в «День поминовения усопших».

Когда я повернулся, чтобы уйти от парнишки, он тоже слегка повернулся и прислонился к фонарному столбу в такой позе, при которой правый карман его брюк слегка выпятился вперед. Солнечные лучи осветили небольшой металлический предмет, высовывавшийся из кармана. Эта была ручка револьвера.

Я страшно удивился. Мексиканские мальчишки в поношенных комбинезонах из грубой хлопчатобумажной ткани обычно не носят револьверов. Револьвер здесь роскошь. Покупка даже ножа требует огромных затрат. Что-то — может быть, смутное воспоминание, которое он разбудил, или рецидив юкатанской тревоги — навело меня на мысль о Холлидее. Во всяком случае у меня не было никакого желания вертеться около мальчишки с револьвером. Я ушел от него вниз по улице к авениде Чапультепек. Впереди показалась троллейбусная остановка, на которой в ожидании троллейбуса стояла целая толпа мексиканцев, все с букетами оранжевых цветов и разноцветными корзинками, наполненными всякой снедью.

Дойдя до остановки, я оглянулся. Мальчишка вывернул из-за угла и упорно двигался вслед за мной. В это время, дребезжа, подкатил желтый троллейбус и с резким толчком остановился. Он был уже по крайней мере в два раза плотнее набит пассажирами, чем любой нью-йоркский автобус в часы пик. Я целиком отдался на милость толпы, которая и втиснула меня среди груды человеческих тел в троллейбус.

Расчет времени был правильный. Парнишка находился еще по крайней мере за полквартала, а троллейбус уже тронулся. Меня прижали к стеклу, и когда мы проезжали мимо парнишки, я заметил, что его поведение резко изменилось. От прежней инертности не осталось и следа. Он с беспокойством оглядывался во все стороны.

Я понял, что порнографические открытки были предлогом, алиби. Он гнался за мной по причине гораздо более серьезной. Может быть, его наняли шпионить за мной? Мои подозрения в отношении Холлидея возросли. Неужели он действительно окажется зловещей фигурой, как я это, собственно говоря, и подозревал раньше? И он сознательно украл мой саквояж, а теперь нанял мальчишку с револьвером повсюду следовать за мной?

А, пусть! Я уже устранился от «дела» Деборы Бранд, мне осталось пробыть в Мехико всего каких-нибудь два дня. До тех пор, пока они не вздумают воспользоваться услугами револьвера, любой парнишка может носить его в кармане и следовать за мной по пятам, сколько ему будет угодно. Но меня разбирало любопытство. Да и злость тоже. Мне было противно, что я пошел на такой недостойный поступок: нырнул в переполненный троллейбус для того, чтобы удрать от хорошенького парнишки, у которого лицо как цветок.

Хотя я от него сбежал и хотя я все время уверяю себя, что меня нисколько не интересует все это дело, меня вновь охватили старые юкатанские чувства и сомнения. Необычный состав пассажиров в троллейбусе только усугублял мое настроение. Мне в лицо все время совали оранжевые покойницкие цветы с их терпким осенним запахом. Какая-то старуха лет восьмидесяти с лишним, в черной кружевной накидке на голове, уцепилась рядом со мной за верхнюю перекладину и разразилась нескончаемым потоком Aves. Какой-то парень где-то среди массы разгоряченных тел бренчал на гитаре и распевал веселую ковбойскую песню. Религиозное уныние и бесшабашное веселье фиесты шагали бок о бок. Можно было задохнуться от зловонной атмосферы, пропитанной запахом пива, чеснока, цветов и пота.

Когда троллейбус слегка притормозил, на меня навалилась целая масса народа: старая леди с ее нескончаемыми Aves, девушка в американском свитере, молодой человек — студент, который ухитрялся с приводившей меня в восхищение сосредоточенностью штудировать медицинский учебник, иллюстрированный рисунками печени и почек.

Время от времени раздавался выкрик «bajando». Троллейбус резко тормозил. По толпе пробегала судорога, которая напоминала мне движение червяка, переворачивающегося в коробке. Кто-то как-то умудрялся выходить. Лично я не предпринимал никаких попыток выйти до тех пор, пока мы не доехали до конечной остановки, где я был силой вытолкнут из троллейбyca со всеми остальными пассажирами. При посадке я не посмотрел место назначения троллейбуса, но, как я и предполагал, он прибыл в Пантеон Долорес, самое большое кладбище в Мехико.

Казалось, все латиноамериканское население земного шара собралось сейчас на сделанных уступами тротуарах у главных ворот кладбища. Присев на корточки, за грудами оранжевых и пурпурных цветов сидели индейцы — торговцы. Сзади них на наскоро сколоченных деревянных прилавках продавались фрукты, огромные куски ростбифа, финики, разноцветное желе и живые куры. Взад и вперед сновали бездомные собаки. В ближайшей пивной ревело радио.

А еще дальше на фоне чистого голубого неба медленно двигалось колесо обозрения, у подножия которого шумел карнавал. Как всегда, Мексика смешивала жизнь и смерть в таком сложном переплетении, что трудно было их разделить.

Я уже забыл о парнишке, мне стало весело. Я присоединился к толпе, продвигавшейся к высоким железным воротам кладбища. Мимо нас быстро протолкалась вперед группа бродячих музыкантов, одетых в опереточные костюмы. Мы подошли к накрытому балдахином киоску, торгующему образами и карамелью. Сзади него одетые в хлопчатобумажные комбинезоны мексиканцы торговали птицами в клетках.

Когда я проходил мимо них, что-то в гладкой линии щеки одного из них привлекло мое внимание. Он слегка повернул голову, и я увидел темный, похожий на цветок профиль. Это было вопреки всякой логике. Но тем не менее никаких сомнений быть не могло.

Мой приятель с авениды Чапультепек находился там среди клеток с птицами. Одна из птиц запела — чудесная, весенняя мелодия в этом вавилонском столпотворении. Парнишка повернулся и в упор посмотрел на меня. Длинные черные ресницы притворно застенчиво опустились. Ко мне вернулось раздражение. Так же, как и любопытство.

Птица все еще пела.

Парнишка сунул руку в карман штанов.

Глава 8

Единственное, на чем парнишка мог обогнать мой троллейбус, была собственная машина. Но мексиканские мальчишки в хлопчатобумажных штанах не имеют собственных машин, хорошо, если у них есть запасная пара штанов. Вряд ли также у него были деньги на такси. Вероятнее всего, его кто-то нанял.