Зов из бездны

Брови Пилар приподнялись.

– А разве вы этого не знаете, Алекс? Разве вы…

Он покачал головой:

– Нет. Когда обнаружили черную дыру… только не дыра это вовсе, так репортеры ее прозвали, а червоточина континуума, щель в пространственно-временной ткани… Словом, когда обнаружили этот объект, еще в двадцать первом веке, возникла гипотеза, что через эту щель кто‑то сканирует Землю и шлет нам картины прошлого. Мысленные картины, которые мы не способны видеть с нужной четкостью, а потому не знаем, кто их посылает и зачем. Может быть, теперь мы получим объяснение – теперь, когда мы нашли среди звезд расу, восприимчивую к ментальным сигналам.

– Но те, кто шлет эти картины, могли бы выбрать другой способ, более надежный и простой, – промолвила Пилар. – Скажем, сообщение на ультракоротких частотах, доступное для наших приемников.

– Очевидно, для их целей это не годится. Вы ведь, думаю, смотрели фильмы полного присутствия? Вы понимаете, что это значит? Полное слияние со средой и с конкретным персонажем… Это иллюзорный мир, вернее – искусственная реальность, в которой вы почти отлучены от собственного «я» и живете жизнью другого человека, в ином темпе времени, когда за час проходят годы. Сотворение такого миража со всей полнотой ощущений требует огромного объема информации. Если кодировать ее электромагнитным способом, передача займет очень большое время. Ментальный же сигнал – естественный носитель подобной иллюзии.

Они пили кофе и говорили, говорили… Пилар улетела к Альтаиру пятилетней девчушкой и помнила о Земле немногое, а о Марсе – вообще ничего. И сейчас она ничего не смогла посмотреть – ее корабль прибыл в межзвездный порт Титана, откуда их с тереянцем тут же отправили к доктору Хайнсу. Землю, свою родную Испанию, как и цветущие долины Марса, Пилар видела в фильмах, и хотя они передавали все вплоть до запаха роз, аромата жасмина и солнечного тепла, этот мираж все‑таки не заменял реальности. Фильмы были превосходны, но пища, съеденная в иллюзорном мире, не насыщала, вино не пьянило, а солнце грело, но загореть под ним не удавалось.

– Внизу под нами марсианский город, – сказала Пилар. – Город, река и сады в огромном ущелье.

– Да, – подтвердил Сергеев. – Сказочный град Авалон в каньоне Титониус Часма… Наша станция висит над ним в семистах восьмидесяти километрах. Точно над устьем червоточины.

– Я хотела бы взглянуть на этот город, Алекс. Вы отвезете меня туда?

– Непременно! – с энтузиазмом произнес Сергеев. – Хоть сейчас!

– Сейчас нельзя. – В глазах Пилар мелькнуло и исчезло сожаление. – Скоро проснется мой Пикколо, и я должна поговорить с ним. Так надо. Тереянцы очень общительные существа, у них даже плата за любой труд взимается историями, танцами и другими зрелищами. Может быть, я расскажу Пикколо сказку. Может быть, он расскажет сказку мне.

– Расскажет? – Сергеев выглядел озадаченным. – Простите, Пилар, если мой вопрос неуместен… Но как вы с ним общаетесь? Разве вы телепат?

Девушка рассмеялась:

– Нет, Алекс, не бойтесь, я не читаю ваши мысли! Что до тереянцев, то их гортань устроена так, что они неспособны к членораздельной звуковой речи. Но у них есть разные способы общения: основной – ментальный, а еще язык поз, знаков и жестов, который можно изучить. Очень непростой язык, но я им владею, я и еще две девушки из нашей экспедиции. Мы улетели к Альтаиру детьми, выросли на Терее, и потому… – Молодая женщина внезапно встрепенулась и отставила недопитую чашку. – Простите, Алекс, кажется, Пикколо очнулся. Мне нужно вниз, к нему. Скорее! Нужно, чтобы он меня увидел.

– Пошли! Там лифт!

Сергеев поспешно встал и направился к подъемнику. Пилар шагала следом, и он, обернувшись, заметил, как меняется ее лицо – мышцы то напрягались, то расслаблялись, беззвучно шевелились губы, морщинки прорезали лоб, кожа щек бледнела до оттенка мрамора и опять принимала естественный цвет. Эти метаморфозы выглядели странно, но не портили девушку – во всяком случае, так решил Сергеев.

Они ступили на площадку лифта в тот момент, когда поднялась крышка саркофага и россыпь огней на панелях начала меркнуть.

* * *

Отделившись от массивного диска станции, маленький кораблик неторопливо плыл в пустоте. Полумрак, царивший в кабине, скрывал лицо Пилар, и только блики индикаторов высвечивали иногда прядь ее темных волос, или щеку, или глаза под плавными дугами бровей. Она молчала, завороженная зрелищем ярких звезд и огромной красновато-коричневой сферы Марса, висевшей внизу, под диском Исследовательского центра, озаренного огнями стартовых шлюзов и прожекторов. Заметив, что девушке нравятся эти космические виды, Сергеев не стал торопиться вниз, а завис у края диска. Отсюда можно было разглядеть широкие чаши антенн уловителя и световое кольцо вокруг источника Т-излучения.

Станция ИЦТИ являлась важнейшим звеном в системе из двух десятков лабораторий и институтов на Марсе и Земле, входивших в Центр. В одних трудились астрофизики, специалисты по структуре пространства, другие носили гуманитарный характер – их штат комплектовался из философов, историков, лингвистов, культурологов. Был институт высших и нетрадиционных функций мозга, где изучались ментальные записи, было подразделение, где информацию пытались очистить от помех, вносимых наблюдателями, были группы координации и связи, были научные издания, конференции и семинары. Наконец, существовала особая служба, чьей задачей был поиск людей с ментальным даром и тщательная проверка их способностей. В Центре работало несколько тысяч человек, и он несомненно являлся одним из крупнейших международных проектов. Что неудивительно – ведь послания из космоса будили не только любопытство, но и страх. Кое-кто из политиков считал, что они несут скрытую угрозу, что в ментальных записях из «черной дыры» содержится некий фактор Х, незаметно влияющий на сознание – правда, в какую сторону, не уточнялось. Но как бы то ни было, Центр финансировался щедро, и большая часть этих средств шла на содержание станции ИЦТИ, на новое оборудование и оплату сотрудников и пси-наблюдателей.

Послания неведомых братьев – или врагов? – по разуму воспринимались лишь в определенной точке над марсианской поверхностью. В былые годы здесь дрейфовал один из пассажирских кораблей Третьей марсианской экспедиции, переданный Центру на вечные времена. Когда был возведен Авалон и человек прочно утвердился на Марсе, корабль заменили более крупным сооружением, образовавшим ядро будущей станции. Строилась она долго и медленно, почти половину столетия, но в конце двадцать второго века Центр наконец получил комплексную базу вблизи источника Т-излучения. Однако работа не пошла быстрее – главной проблемой, как и прежде, являлись наблюдатели; человеческий мозг, даже в самом удачном варианте, был не очень восприимчив к ментальной связи.

Зато теперь…

«Теперь, – думал Сергеев, – теперь есть шанс, что дело стронется с места. Первая запись получена, и какая!» Он вспомнил, как спустился вместе с девушкой к саркофагу, уже окруженному врачами, как извлекли тереянца, сняли датчики и напоили соком; как метался взгляд маленького существа, пока не нашел Пилар – а когда нашел, лицо Пикколо озарила улыбка. Жители Тереи так отличались от людей и так походили на них! Во всяком случае, в том, что касалось эмоций.

Внезапно губы тереянца дрогнули, затанцевали, потом в безмолвную пляску включились веки и глаза, мускулы щек, крохотные заостренные уши, плечи, гибкие пальцы, колени и ступни. Пилар ответила. Происходившее с ее телом и лицом не было набором гримас и резких отрывистых жестов; нет, это тоже казалось танцем или мимическим этюдом, исполнявшимся с редким мастерством. Она жестикулировала то медленно и плавно, то стремительно, ее лицо менялось, его черты текли, и потрясенный Сергеев едва успевал замечать, как бурный водопад становится тихой зыбью моря, или неспешным речным потоком, или ручьем, что вьется меж камней. Внезапно Пикколо дважды хлопнул по колену маленькой ладошкой, и пантомима прекратилась. Он доволен, сказала Пилар, доволен и благодарит. Он прожил жизнь человека, странствовал по суше и воде, любил, сражался, горевал и радовался. Это было чудесно! Теперь он лучше понимает людей.

Девушка на соседнем сиденье пошевелилась.

– Летим в Авалон? – спросил Сергеев.

– Нет, еще нет… Я бы взглянула на эту червоточину… на устье, что посылает нам видения. Можно?

Он негромко рассмеялся:

– Можно, но вы ничего не увидите. Форма этой щели непрерывно меняется, флуктуирует, но ее размер не больше тридцати нанометров[11]. В сравнении с нею точка в типографском шрифте – целая планета! Чтобы ее разглядеть, нужен солидный агрегат. На станции такой есть, и весит он больше тонны.

– А это кольцо? Световое кольцо? Там, под диском?

– Оно окружает устье и служит для того, чтобы центрировать антенны уловителя и камеру контакта, – объяснил Сергеев. – Сигнал быстро рассеивается. Для лучшего восприятия надо находиться на его оси, и как можно точнее.

Пилар вздохнула.

– Пикколо сейчас там, а я – здесь…

– Мы обернемся за пять часов, раньше, чем он очнется, – заверил ее Сергеев. – Ну так что же? Летим вниз? В город, к цивилизации?

– Летим, – согласилась девушка.

Кораблик нырнул к поверхности Марса. Пустыня, что простиралась по краям Долин Маринера, была такой же, как миллионы лет назад: холодной, безжизненной и каменистой. Но огромный разлом был перекрыт силовым полем, которое удерживало атмосферу, по дну его текла широкая река, на склонах горели искусственные солнца и зеленели сады, висевшие на выровненных и покрытых почвой скальных выступах. Здания города тоже стояли на множестве карнизов, уходивших ступенями вниз, к реке и чудесным мостам из каменных кружев. У дна каньон сужался до сорока километров, и это пространство было засажено рощами из сосен, кедров и дубов, среди которых виднелась голубая гладь озер. Ближе к речным берегам снова начинался город – там сверкало стекло корпусов Марсианского университета, тянулись вверх шпили Музея Марса и Палаты координаторов, попирал скалы массивный шестиугольник атмосферной фабрики. Вдоль левого берега реки пролегала набережная, на правом раскинулись порт и гавань; отсюда шли корабли ко всем поселениям Долин Маринера, в Камелот и Помпеи, Китежград и Вавилон, Ниневию, Тир, Карфаген и Саркел. Система глубоких ущелий, гигантский разлом планетарной коры, тянулась на тысячи километров, каньоны рассекали пустыню от экватора до двадцатых параллелей южной и северной широты, так что хватало места для городов, полей и зеленых зон. В сущности, это была страна на дне огромной рифтовой структуры, со своей уникальной экологией, городами, дорогами, лесами и населением в шесть миллионов человек.

Корабль прошел сквозь окно в силовом экране и теперь неторопливо опускался у восточного склона разлома. Вверх уходили безжизненные скалы, серые, черные, бурые; их мрачные тона не веселили душу, и казалось, что кораблик падает прямо в ад. Но на глубине двух километров камень расцветили мхи и лишайники, затем появились кустарник и травы и, наконец, деревья. То была альпийская сосна, приспособленная для условий Марса: толстые низкие стволы, причудливо изогнутые ветви, мощные корни и длинная хвоя, похожая на голубоватый пух. Упрямо цепляясь за камни, деревья тянули кроны вниз, к исходившим из глубин теплу и свету; казалось, что склон ущелья усеян множеством вопросительных знаков под голубыми зонтами.

Через минуту альпийские сосны сменились обычными, затем мимо проплыл первый городской карниз с сотней зданий, следом – яблоневый сад, заросли сирени и жасмина, а за ними – новые уступы с домами, деревьями и цветниками, со скалами, плотно оплетенными лозой, с ярко освещенными входами в подземные тоннели транспортной сети. Авалон, в отличие от земных городов, являлся структурой трехмерной, где направления вверх и вниз были столь же протяженными, как вперед, налево и направо. Самым удобным транспортом здесь считались авиетки и летающие платформы.

Мимо промелькнул гигантский мост, соединяющий склоны ущелья и повисший над километровой пропастью. Река под мостом изгибалась широкой петлей, образуя полуостров, пустой и ровный выступ скалы, не застроенный домами и не засаженный деревьями. Его темная базальтовая поверхность резко контрастировала с зеленью рощ, разноцветными крышами городских кварталов и серебристым мерцанием вод; очевидно, то был язык лавы, излившейся некогда в реку и оттеснивший ее к западу. Площадка у лестницы на краю полуострова, расчерченная белыми линиями, была местом посадки, и здесь Сергеев приземлил кораблик.

Они спустились вниз по узкому трапу. Воздух был теплым и свежим, от деревьев, растущих сразу за краем площадки, тянуло запахом зелени, слышался плеск воды и птичий щебет. Высоко вверху, выше ажурной арки моста, выше последнего карниза с домами, горело искусственное солнце, жаркий сияющий шар, подвешенный между мачтами энергетических эмиттеров. Небо над городом было не похоже на земное, его серебристый оттенок скорее напоминал море в северных широтах. У реки и над крышами зданий мельтешили авиетки, а в небесах, почти под самым куполом, парила какая‑то крупная птица – возможно, орел. Орлов завезли лет сорок назад, и они гнездились на скалах, среди альпийских сосен.

– Сюда, – сказал Сергеев, и девушка послушно шагнула за ним к невысокой базальтовой глыбе со врезанной в камень пластинкой из бронзы. На ней, выбитые старинным шрифтом, значились шесть имен: Джереми Фокс, Лаура Торрес, Раджив Паран, Саул Дюкар, Николай Муромцев, Питер Мои. Рядом лежала ветка цветущей сирени.

– Памятное место. – Сергеев коснулся обелиска, провел пальцами по ноздреватому темному камню. – Здесь нога человека впервые ступила на Марс. Первая марсианская экспедиция, корабль «Колумб»… Эти шестеро – члены его экипажа. И среди них – Лаура Торрес, о которой мы говорили.

– Кто же был первым? – спросила девушка.

– Кажется, Питер Мои. Но какое это имеет значение? Все они преодолели пропасть – не четыреста тысяч километров, как до Луны, а миллионы и миллионы. Настоящий космический полет, с которого началось все это. – Он широким жестом обвел ущелье и реку, парки, сады и городские здания. – Здесь, на небольшом плато, приземлились грузовые модули «Колумба», а следом аппарат с людьми. И здесь, рядом с памятником, был развернут флаг.

– Флаг? – На лице Пилар промелькнуло недоумение. – Что это такое, Алекс?

– Хмм… В прошлом у каждой страны были флаги – тканевые полотнища с различными символами, крестами, львами и орлами. Но здесь был установлен флаг Земли, голубой, с изображением земных материков.

– Никогда не видела флага, – заметила Пилар. – Хотелось бы взглянуть на него… Он сохранился? Где он теперь?

– В музее. Там флаг, башмаки Питера Мои, часы Муромцева и другие раритеты. Музей – вон те хрустальные шпили рядом с университетом… Пойдем туда? К реке, на набережную? Там очень красиво, Пилар. Кроме музея, есть цирк, театры, залы развлечений, рестораны… Еще зоопарк, а в нем – бассейн с дельфинами.

Подвижное личико Пилар стало задумчивым.

– Никогда не видела дельфинов и не была в театре, – тихо молвила она. – И в ресторане не была, и в цирке… Хотя знаю, что это такое.

– Не грустите. – Сергеев взял ее под руку и повел к лестнице. – Зато вы видели такое, о чем любой житель Марса и Земли может лишь мечтать – обитаемый мир в далекой звездной системе. Это настоящее чудо! А теперь можете взглянуть на чудеса, оставшиеся здесь, на родине.

По гранитной лестнице они спустились к реке. Ее воды были темными и загадочными; невольно приходила мысль, что в давние времена плыли по ним сказочные корабли древних марсиан, тех, что жили и исчезли задолго до того, как первый прачеловек на Земле спустился с деревьев. Но это было иллюзией, одной из многих, порождаемых Марсом. Пока ни один археолог не обнаружил здесь искусственных сооружений, орудий или скелетов разумных существ – собственно, костей вообще не нашли. Очевидно, Марс не породил высокоразвитую жизнь, и миллионы лет назад в реке обитали микроорганизмы или, в лучшем случае, амебы. Затем, когда планета потеряла большую часть атмосферы, поток пересох, чтобы появиться вновь благодаря людским стараниям. Люди, прилетевшие с Земли, и были марсианами; других не существовало никогда.

Пилар и Сергеев шли по набережной, почти безлюдной в эти утренние часы. В небе цвета расплавленного серебра сияли яркие солнца, с реки тянуло свежим ветерком. Стены ущелья, поднимавшиеся вдали, были занавешены зеленью; в этом изумрудном ковре виднелись плоские кровли домов, причудливые зигзаги лестниц и фермы канатных дорог с ползущими вниз и вверх вагончиками. Шеренга цветущих каштанов отделяла здания от пешеходной зоны, сладкий аромат струился над рекой, щебетали птицы, и на камне, угнездившемся среди корней, сидела крохотная ящерка. Ее глаза блестели, как два изумруда.

– Мне тут нравится, – сказала Пилар, вздыхая. – Хотела бы я тут жить… А вы, Алекс?

– Пожалуй, – нерешительно отозвался Сергеев. – Со временем.

Сейчас его домом была станция. Не только потому, что в одном из коридоров находился его жилой отсек, и не потому, что шесть лет он был сотрудником Центра, которого Хайнс весьма ценил. Главным являлся ореол тайны, придававший его работе загадочность и некий оттенок романтики, ибо что может быть романтичнее, чем контакт с существами со звезд, с цивилизацией столь же древней, как эпоха динозавров. Контакт, пока односторонний, но Сергеев надеялся дожить до времен, когда станция сможет ответить, послав неведомым братьям по разуму ментальные картины земного бытия. Впрочем, если судить по информации, поступавшей от них, эти создания видели все, что творилось или творится на Земле.

У поворота к Музею Марса притулилось маленькое кафе, три столика под полосатым тентом. Пилар пожелала присесть и выпить сока. Может быть, съесть мороженое – по наблюдениям Сергеева она была изрядной сладкоежкой.

Сок и мороженое принес смешной робот, стилизованный под марсианина – примерно такого, как их изображали в сказочных детских фильмах. Он походил на усатого жука с треугольной головой, огромными фасетчатыми глазами и шестью лапками: в верхней паре – подносик с заказом, в средней – карта-путеводитель по музею, а нижние конечности – ноги в мушкетерских сапогах. Водрузив на стол розетки и стаканы, робот скрипучим голосом поинтересовался:

– Почтенные мтани желают посетить музей в сопровождении живого гида? Тут где‑то болтается один бездельник, тоже с Земли… Позвать?

– Не надо, – сказал Сергеев. – В музей мы заглянем, но обойдемся своими силами.

– Как будет угодно почтенному мтани.

Робот с достоинством удалился, а Пилар, глядя на его спину в хитиновом панцире, спросила:

– Мтани? Почему он так назвал нас?

– Это из сказки, – пояснил Сергеев. – Такая сказочка для ребятишек лет четырех. Земляне прилетают на Марс, чтобы спасти местный жучиный народец, а те называют нас мтани. Потому что Земля на их языке Мтанелла.

Пилар рассмеялась:

– И дети верят этому?

– Не верят, но смотрят с удовольствием. Фильм полного присутствия… можно стать капитаном звездолета, или навигатором, или королевой марсиан-жуков… Помнится, она воюет с другими марсианами, с пауками.

– Обязательно посмотрю и расскажу Пикколо, – молвила Пилар и принялась за мороженое. Потом сказала: – Я хорошо знаю тереян. И я думаю, что если бы они создали какие‑то фантастические устройства, вроде имеющихся у существ, отправляющих нам ментальные послания, они поведали бы землянам о себе. О своей жизни, обычаях, физиологии, истории… По-моему, так поступила бы любая инопланетная раса: описать самих себя и спросить нас: какие вы?.. ради чего живете, о чем мечтаете, какой путь прошли?.. Это первый шаг в диалоге и шаг вполне разумный. Но ваши корреспонденты, Алекс, ничего о себе не сообщают, а шлют нам картины земного прошлого. Шлют и шлют… Должно быть, уже много веков… Почему?

– Кто знает? – Сергеев пожал плечами. – Мне нечего сказать, кроме пары-другой гипотез.

– Ну, хотя бы гипотезы…

– По мнению Банша, Череватова, Сингха Куи и десятка других ксенологов, это подарок. Они, – Сергеев поднял взгляд вверх, – следят за Землей миллионы лет, чуть ли не с эпохи динозавров, они наблюдали все великие свершения прошлого, строительство пирамид, путешествия Колумба и Марко Поло, походы Александра Македонского и Наполеона – словом, все, что мы никогда не увидим в яви, по причине отсутствия в те времена нужных технических средств. Тут лишь машина времени выручит, если мы ее изобретем… – Он усмехнулся. – Но с этим делом вопрос спорный, и наши друзья из черной дыры, видимо, знают, что такую машину не построить. Вот и шлют нам дар – живые эпизоды нашей собственной истории. То, чего мы сами никогда бы не восстановили.

Сергеев замолчал. Повозив ложечкой в розетке, Пилар спросила:

– Но это ведь только одна гипотеза? А другие?

– Другие отличаются иным эмоциональным оттенком. Доктор Хайнс, мой шеф, считает, что это не подарок, а предостережение. Видения смутны, но когда мы их расшифруем, там наверняка будет множество жестоких сцен. Войны всех эпох, пытки, зверства, кровавые жертвы, эпидемии, катастрофы… Смотрите, говорят нам, смотрите, какими вы были, и извлекайте из прошлого урок. А кое‑кто уверен, что это издевательство, явный намек на то, что наше прошлое постыдно, и мы не являемся разумной расой.

– Странный вывод! – промолвила Пилар. – Разве потомки отвечают за деяния предков?

– Для нас очевидно, что нет. Мы меняемся, мы стали более цивилизованными и толерантными, мы изжили отвратительные пороки прошлого, мы не такие, как наши пращуры… Но это земная точка зрения. Существа иного мира могут воспринимать нас в историческом масштабе – тем более что он не так велик, всего лишь пять тысячелетий. И почти все это время земляне уничтожали друг друга.

Пилар задумалась, и похоже, мысли ее были грустными. Вероятно, она впервые ощутила тяжкий груз минувшего – то, что любой человек отторгает инстинктивно, не соотносит с собственным существованием, ибо жизнь, при всей ее краткости и быстротечности, слишком сложна, чтобы взваливать на плечи новую ношу. Такую, например, как ответственность за деяниями предков… Тем более что в прошлом ничего нельзя изменить, исправить и переделать. Ни на йоту, ни на волос! История не знает сослагательного наклонения.

– Не печальтесь, – сказал Сергеев. – Может быть, они вовсе не желают одарить нас, предостеречь или унизить. Иногда от них приходят не видения прошлого, а другие картины. Собственно, лишь один эпизод, который систематически повторяется. Доктор Хайнс уверен, что это семантический ключ к передачам, важнейший момент в понимании их смысла и цели. Догадаться бы только, как этим ключом пользоваться!

Девушка оживилась:

– И что это такое, Алекс?

– Граф. – Заметив недоумение, мелькнувшее в ее глазах, Сергеев пояснил: – Граф – это топологическая структура, похожая в данном случае на дерево. Ствол, который разделяется на ветви, потом на более мелкие веточки и так далее. Объект, давно известный нашим математикам. С его помощью нам что‑то хотят пояснить. Но что?

– Что? – повторила Пилар, округлив глаза.

– Этим я и занимаюсь, – со вздохом произнес Сергеев. – Я тоже математик и ищу смысл этой картинки под мудрым руководством доктора Хайнса. У нас уже есть тридцать три гипотезы, но ситуация ясней не стала. – Он снова вздохнул. – Может быть, теперь, когда появились вы и ваш тереянец… Желаете присоединиться к нашим трудам, милая Пилар? Поискать черную кошку в темной комнате?

Она лукаво прищурилась:

– Зовете в свою команду? Надолго ли?

– Хоть на всю жизнь, – сказал Сергеев и поднялся. – Ну, почтенная мтани, двинемся в музей? Мы ведь собирались взглянуть на флаг и башмаки… Будет что рассказать Пикколо.

* * *

Море было ослепительно-синим, безбрежным и совершенно пустым. Эта пустота больше всего поражала Сергеева. Он вырос в Феодосии и вместе с другими мальчишками часто бегал в порт, чтобы полюбоваться на парусники и паромы, ходившие в Одессу, Стамбул, Палермо, Марсель и тысячу других мест. Паромы на воздушной подушке были грузовыми судами, а парусные корабли предназначались для туристов, которые никуда не спешат и желают странствовать в Черном и Средиземном морях две недели, а то и целый месяц. Отец Сергеева был капитаном трехмачтового клипера «Крым» и не отказывал сыну в удовольствии поплавать под парусами, так что морские виды были Сергееву привычны. Но этот… Такого он не видел никогда. Чудилось, что море вымерло, – конечно, если не считать чаек и дельфинов.

Кораблик, на котором плыл идент[12], был крохотным и явно музейного вида. Мачта с квадратным полотняным парусом, резное украшение над бушпритом, палубный настил на носу и корме, а в середине – скамьи для гребцов, сложенные по бортам весла и всевозможный груз: корзины с финиками и изюмом, чем‑то набитые мешки, большие глиняные амфоры. Эти сосуды приковали взгляд Сергеева – то было явное свидетельство времен, в которых он очутился. Не будучи историком, он все же понимал, что в этих амфорах могли перевозить вино или масло, а их архаический вид – признак эпохи, когда в море пускались лишь торговцы, падкие до наживы. Еще, разумеется, пираты и прочие грабители, вроде ахейцев, сокрушивших Трою. Возможно, он очутился на ахейском, критском или финикийском судне.

Экипаж, по мнению Сергеева, больше походил на финикийцев. Эллины представлялись ему по статуям Геракла и Аполлона – красивые рослые молодцы с идеальным телосложением и без бород. Но люди на этом корабле были хоть мускулистыми, но невысокими; тела и лица смуглые, носы, будто клюв у коршуна, полные губы, патлы темных волос спускаются до плеч, бороды, точно веники. Одежды никакой, кроме изодранных юбок, едва прикрывающих бедра. У многих – шрамы, весьма разнообразные на вид: широкие рубцы от меча и секиры, поменьше – от копья или впившейся в тело стрелы. Двое – у кормового весла, шестеро – на мешках у мачты, а остальные, видимо гребцы, спят под носовым настилом.

Пираты?.. Нет, не похоже, решил Сергеев; суденышко не очень быстроходное, весел – восемь по каждому борту, и груза полно. Скорее купцы, везут вино, а на закуску – изюм да финики. А эти дары земные, особенно пальма, произрастали когда‑то в теплых краях, даже в очень теплых – не в Греции и Италии, а в Палестине и Египте. Значит, море – Средиземное, а берег, что виднеется справа – та же Палестина или Малая Азия.

Это бесспорно. Где еще в античную эпоху могли бы плавать такие корабли и с таким грузом?.. Только в Восточном Средиземье. Как-никак колыбель цивилизации!

Впрочем, Сергеев знал, что скоро убедится в этом со всей определенностью. Слияние с идентом шло в хорошем темпе, и к первым визуальным ощущениям подключались другие чувства; он заметил, что его лицо овевает свежий ветерок, что доски палубы так нагреты солнцем, что едва не обжигают, что пахнет морем, солью, смоленым деревом и сладким ароматом сушеных плодов. Судно плавно покачивалось, и горизонт то поднимался, то опускался; волны плескали о борт, поскрипывала обшивка, гудел, налегая на парус, ветер, а из‑под носового настила доносился мощный храп гребцов. Мореходы, сидевшие у мачты на мешках, толковали о чем‑то, пересмеивались, и постепенно до Сергеева стал доходить смысл их болтовни. Странно, но ему казалось, что язык моряков для него не родной, и речи их приходится будто бы переводить. На интерлинг[13]? Или на русский, или новогреческий, знакомые с детства?

Нет, внезапно понял он, на язык идента, на благозвучное наречие Та-Кем, на котором говорят в долине Хапи. Вместе с осознанием этого память и разум Сергеева словно померкли, не исчезли совсем, но как бы отодвинулись до срока в некий дальний уголок. Он / я был теперь Ун-Амуном, привратником храмовых врат, посланцем Херихора, верховного жреца и правителя Фив. Он / я плыл в город Библ на побережье Великой Зелени[14], плыл за драгоценным кедром, ибо барка великого бога Амона совсем обветшала, а деревья, что росли в Та-Кем, не годились для новой ладьи. Только кедр, прочный благовонный кедр, дерево аш, древо богов и фараонов! Херихор повелел, Ун-Амун повиновался… Хотя путь опасен и далек, а сынов Та-Кем нынче в Библе не жалуют. Ни в Библе, ни в Тире, ни в Сидоне, ни в других городах ханебу…[15] Ослабела держава! Оскудела воинской силой, а также серебром и золотом! Одна надежда на богов, на великого Амона, а чтобы он не гневался, нужно…

* * *

Сработал таймер, отмерявший время, и Сергеев очнулся. Перед глазами еще искрилась морская даль, звучал лихой посвист ветра, заботы и страхи плывушего в Библ идента еще бродили в сознании, мелькали чьи‑то странные имена: Херихор, Несубанебджед, Танутамон, Мангабат… Все это кончилось, когда пришла мысль, несомненно принадлежавшая Сергееву: чистая запись. Поразительно чистая!

Он протер глаза, огляделся и повторил:

– Чистая запись. Превосходный материал!

Его окружали коллеги: врач Рибейра, историк Пауль Бругш и Поль Венсан, лингвист. В смотровой камере царила стерильная чистота, свет был приглушен, и потому экранчик таймера выглядел особенно ярким. Судя по его показаниям, сеанс занял минуту и двадцать две секунды. «Крохотный эпизод из жизни Ун-Амуна, – подумал Сергеев. – Вероятно, странствия идента длились недели или даже месяцы, и, чтобы ознакомиться с ними полностью, нужно было часа четыре или больше».