Помоги проекту - поделись книгой:
— Мама, и учора не их шукалы москали?
— А бог их знайе! Сбирай, сынку, сино, и пидемо.
— А кого шукалы?
— Не знаю, роде!…
Дверь затворилась. Прошла минута.
— Это от тебя, Олег, духами пахнет? — хихикнула Анка и коснулась его пиджака.
Олег невольно вспомнил: «Господи! Почти год тому назад, собираясь на новогодний вечер, я надушил борт пиджака с обратной стороны настоящим английским "Шипром". Борт промок, и духи ожили. Какой стойкий запах».
Так они лежали с полчаса, тихо перешептывались. Вдруг снова скрипнула дверь, и раздался уже знакомый женский голос:
— Не лякайтесь, хлопци! Ось тут молоко и хлиб. Мабудь, голодни. Тутычкы когось шукалы. Молоко ще парне. И ничего не бийтесь!
— Гарна жинка! — воскликнул Бойчук, когда снова закрылась дверь, и полез на четвереньках к люку.
На чурбаке у входа стоял большой кувшин с молоком, рядом буханка хлеба и несколько толсто нарезанных ломтей сала.
Они шли опять всю ночь. Уже поздно утром подошли к Днестру в том месте, где в него впадает Серет.
— Зараз нам треба на той берег. Там дали э паром, але стоить варта, шлях його трафив, пытають, легитымации и пропуска. Мать йих так! — ворчал, стуча зубами от холода, Бойчук.
И они двинулись по высокому правому берегу реки вверх. Уже смеркалось, когда, изнемогая от усталости, замерзшие, неподалеку от Залещиков они увидели уткнувшуюся в берег лодку.
Но и здесь им не повезло. Лодка протекала, и, когда ее нос коснулся другого пологого берега, она была наполовину затоплена водой. Не разуваясь, они подхватили изнемогшую Анку под руки и из последних сил побежали в сторону Залещиков. Впрочем, им только казалось, что они бегут, на самом деле они еле перебирали ногами. Анна едва тащилась и, беспомощно глядя то на одного, то на другого, шептала:
— Я сама! Я сама!
У околицы все приободрились и двинулись к третьей с краю небольшой хате, белевшей в глубине двора, огороженного серым покосившимся забором.
Кинувшаяся к ним с лаем собака вдруг радостно завизжала, завиляла хвостом, а затем метнулась навстречу появившейся на крыльце пожилой женщине.
— Лышенько мое! Ивась! Выдкиля ты? И такый брудный! — Она обняла Бойчука. Потом повернулась к Олегу и Анке и, подозрительно на них глядя, процедила: — Здоровеньки булы и вы, панычу, и ты, дивчино! Айда в хату!
— А де дядько Петро? — заинтересовался Бойчук.
— Подався процюваты до Снятына. Шось там будують, чи що? Да заходьте, а я до сусида за самогоном пийду.
Ни банька, ни самогон не помогли, они все трое заболели. Тетка Параска оказалась предобрым существом. Она лечила их своим домашним способом, поила мятой и татарским «зиллячком» и выходила всех.
Слободка, где они жили, пользовалась дурной славой и называлась Злодийвкой. Была она на отшибе, далеко от проезжей дороги, и в эту зимнюю пору даже днем редко можно было увидеть прохожего. А по вечерам спозаранку гасли огни, все погружалось в густой мрак и тишину, лишь изредка, то ли почуяв волка, то ли какого другого зверя, пришедшего за добычей, брехали и ныли собаки.
На душе у Чегодова было тоскливо, и если бы не Анка, с которой он по настоянию хозяйки поселился «молодоженом» в светлице, не ее преданная и какая-то экзальтированная любовь, он, наверно, ушел бы куда глаза глядят. И еще: по вечерам Анка, пощипывая струны гитары, пела мелодичные украинские песни. Знала она их великое множество. И когда наступали сумерки, Олег ждал той минуты, когда, поужинав «чем бог послал», садились поближе к печке, в которой горели дрова, и Анка, чуть прищурясь, глядя в огонь, негромко и задушевно запевала. Первые звуки ее голоса были едва уловимы, словно доносились издалека, потом она переводили взгляд на него, и ее чуть надтреснутый, полный затаенной страсти, хватающий за сердце голос крепчал и ширился, а глаза мерцали манящим блеском.
Пели они и хором. Так и коротали долгие зимние вечера.
И наконец, провожаемые ласковой улыбкой Параски, уходили к себе в светличку и после жарких объятий и ласк, крепко обнявшись, засыпали молодым, здоровым сном.
Страстная, преданная и жертвенная любовь Анки увлекла и Олега, Он видел, как менялась эта молодая и неудачливая женщина, хорошела с каждым днем, становилась мягче, ласковей и, казалось, любила весь мир. В ней проснулся интерес ко всему, что волновало ее «коханого», и она жадно слушала и запоминала все то, что он ей рассказывал.
Зима в этом году в Залещиках выдалась на редкость снежная и студеная. Особенно морозно было у них, в долине Днестра. Морозно и ветрено. Свирепая поземка выдувала до полуночи из хаты все тепло. Приходилось вставать и не давать угаснуть огню в печке. Стало не хватать дров.
Бойчук с Олегом притащили на санках сухостою, благо лес рядом. Потом привезли соседке, одной, другой, третьей. А там уже каждый день ходили в лес по дрова для всей Злодийвки, получая взамен хлеб, сало, самогон, а то и деньги. Так и перезимовали. Незаметно подкралась весна, зазвенели ручейки, широко разлилась река, зазеленела травка, прилетели птицы, зацвели подснежники и фиалки. Под ярким солнцем на сырых лугах распустились нежно-голубые, как бирюза, лепестки незабудки.
Как-то уже в конце мая Анка подбежала к работавшему в огороде Олегу и поманила его к себе:
— Мий коханочку! Ось тоби незабудка, — прошептала она, — щоб не забув!
Он понял, что это ворожба, что, когда дают незабудки своему суженому, девушка твердит про себя: «Вот синий цветочек, его зовут незабудкой. Положи его на сердце и думай обо мне». Он прижал букетик к груди и увидел, как в ее голубых глазах заблестели слезы.
— Из этих твоих слезинок тоже вырастут незабудки, такие же голубые и прекрасные, как твои глаза, — сказал он растроганно и подумал: «Бедная незабудочка, прилепилась ты к колючему перекати-полю, которое гонит ветром бог знает куда!»
А она прижалась к его груди и прошептала, опустив глаза:
— У нас будет сынок… — и метнула на него испуганный взгляд.
— А почему не дочка? — улыбнулся он, но предчувствие неминуемой беды легло ему на сердце…
А в мире нарастали грозные события. В апреле гитлеровцы напали на Югославию, Румыния примкнула к оси. Война шла совсем рядом.
В конце июня, после ожесточенного сопротивления небольшого воинского подразделения, которое в течение суток сдерживало натиск двух рот, немцы ворвались в Залещики. Глубокой ночью в их дом постучался раненый лейтенант. Его кое-как перевязали и уложили в светлице, с тем чтобы потом спрятать у соседа в хлеву, но до этого его следовало показать местному лекарю. Чегодов и Бойчук, убедившись, что бой кончился, пошли за лекарем.
— Немцы злые как черти, — заартачился фельдшер, — побили их тут много, сейчас рыщут по хатам, ищут раненых, многих пристреливают. Повесили нашего председателя. Звери какие-то! Боюсь сейчас идти! Загляну вечером. Куда он ранен?
— В живот.
Лекарь покачал головой и присвистнул.
— Ладно, пойдем. Поглядим, можно ли что сделать. Спрятать его надо. Ненароком немцы обнаружат. — Фельдшер вышел во двор. — Не у вас ли? — прислушиваясь к выстрелам, спросил он. У Олега екнуло сердце.
— Сейчас я сбегаю и погляжу, где там стреляют. — И кинулся задами по огородам к дому тетки Параски. Прежде чем зайти домой, постучал к соседу.
— Утикай, там всих пострелялы! — притворив дверь, тихонько сказал тот: — Воны ще там! Фашисты! Убьють!
Сжимая пистолет, Олег, пригнувшись, прокрался вдоль плетня в свой двор, кинулся к хате и заглянул в окно светлички. На полу в луже крови лежал лейтенант. Он был мертв. В руках он сжимал автомат.
Олег пробрался к крыльцу. Сквозь распахнутую настежь дверь увидел, что в глубине горницы на земляном полу, раскинув руки, ничком лежит тетка Параска.
«Где Анка? — Он заглянул в запечье, окинул взглядом комнаты и выскочил на крыльцо. — Может, на чердаке?» — и тихо позвал:
— Анка!
Никто не откликнулся. И вдруг из глубины огорода, где стояла банька, раздался приглушенный женский крик.
Олег бросился через огород. Когда был уже совсем близко, жуткий вопль повторился, и тут же раздался грубый мужской смех. Олег рванул дверь в предбанник.
В баньке на лавке лежала распростертая Анка, над ней склонились три здоровенных немца.
Шум открывшейся двери, ворвавшийся сноп света заставил их обернуться. В глазах солдат отразилось удивление и возмущение, но только не страх. Никто из них не успел опомниться. Олег стрелял уверенно, как в цель. Выстрел — смерть! Выстрел — смерть! Выстрел — смерть!
Двое свалились сразу, третий сделал два шага и рухнул прямо под ноги Олегу. Пересилив тошноту, Олег переступил через корчившегося в агонии немца, подбежал к Анке и только теперь увидел, что ее обнаженное тело сплошь покрыто кровавыми ссадинами, синяками и ожогами. На него смотрели расширенные от ужаса и боли глаза. Потом, как-то странно скривив рот, Анка пролепетала, с трудом шевеля распухшими искусанными губами:
— Опоздал, мий коханый!
Олег вытащил из ножен у одного из немцев тесак и разрезал полосу холщовой рубахи, которой ее связали. Анка села и бессмысленно уставилась в угол.
— Запизно, коханый! Запизно! — шептали ее губы. Олег огляделся по сторонам в поисках ее одежды.
Платье, все изорванное, валялось на полу вместе с затоптанным сапогами и окровавленным бельем.
— Посиди, родная, сейчас я принесу тебе что-нибудь из одежды. Надо уходить. Посиди и постарайся успокоиться. Постарайся, родная! — Он наклонился, поцеловал ее в лоб и побежал к дому.
Бойчук и лекарь стояли на крыльце, тупо глядя в глубь хаты. Лица их заливала бледность.
— Чего смотрите? Похоронить их надо. А с немцами я разделался. Анку, гады, мучили! — Он вбежал внутрь, отворил шкаф, схватил первое попавшееся платье. Потом подошел к комоду и начал рыться в белье. В этот момент донесся глухой выстрел. «Неужели опять немцы?» Олег опрометью бросился к бане.
Анка сидела на том же месте, прислонившись к стене, голова ее была запрокинута, кровь струйкой стекала с виска по щеке и капала на голую грудь, рядом на лавке лежал пистолет. Глаза ее еще жили, но из них уже уходило тепло. «Ах, незабудки мои», — прошептал Олег и заплакал…
Всех троих они похоронили за огородом и банькой, на бугорке, где часто сидели с Анкой, любуясь красавцем Днестром, дубами на том берегу и зелеными лугами. Над их общей могилой наспех водрузили крест: две доски, одна вдоль, другая поперек, подлинней и покороче, связав их полотняной полосой Анкиной рубашки.
— Ось, немов и усе! — Бойчук перекрестился. — А зараз, хлопци, треба втикаты, ненароком нимци заявлються! — и вопросительно поглядел на Чегодова.
— Погоди!
Олег спустился с пригорка в балку, нарвал там букетик незабудок и, поднявшись, положил на могилу.
— Есть предание, и я верю в него, — горестно сказал он, — незабудки обладают волшебным свойством закалять сталь. Для этого докрасна раскаленный стальной клинок охлаждают в их соке, и лезвие его будет резать даже точильный камень. Слышал я, будто бы так готовят знаменитые толедские и дамасские клинки. — Олег помолчал. — Так вот, пусть сок незабудок закалит крепче стали нашу память о здесь содеянном. Поклянемся, что никогда этого не забудем! Поклянемся, что будем карающей сталью! Они это слышат! — И указал пальцем в сторону могилы.
— Клянусь! — глухо и торопливо произнес Бойчук.
— И я теж! — прошептал лекарь.
— Клянусь! — строго заключил Олег и удивленно посмотрел на лекаря. Бойчук открыл было рот, чтобы что-то объяснить, но лекарь поднял руку и твердо и внятно произнес:
— Клянусь! Я, честный человек, буду дамасской саблей! Толедским клинком!…
Захватив с собой обмундирование, документы и оружие немцев, они подожгли баньку, потом зашли попрощаться «з ридной хатою», набрали побольше харчу и навсегда покинули милую их сердцу Злодийвку.
Глава третья.
БЕЛГРАД В ОГНЕ И КРОВИ
…Только человек есть чудо из чудес:
Захочет — он как бог, захочет — он как бес.
1
Конец марта 1941 года в Белграде выдался на редкость солнечным и теплым. На деревьях лопались почки, зеленели газоны, весело чирикали воробьи; Дунай и Сава после ледохода вошли в свои берега. Небо стало синим, прозрачным. Все живое с ликованием встречало весну.
Алексей Хованский неторопливо шел вдоль пристани к знакомому ресторану «У островитянина», смотрел на мутные воды Савы и невольно вспоминал свое «купанье» под баржей. У порога его встретил хозяин и, пожимая руку, заговорил:
— Пойдемте через черный ход, товарищ Алекса. В зале собрались офицеры, не надо, чтоб вас видели.
У них тайная сходка. Не велели никого пускать. Сами понимаете, союз «Черная рука» запрещен. Аркаша Попов сказал: «Пусть товарищ Алекса послушает, что нас, офицеров, волнует». Пойдемте, — И Драгутин повел его в соседний с «офицерским залом» кабинет и усадил за накрытый стол.
Алексей знал, что, несмотря на запрет, в югославской армии — в офицерском составе — наметились еще в начале века два течения. Высшие чины входили в тайный союз под названием «Белая рука». Объединившись с некоторыми правыми политическими деятелями, они поддерживали короля Александра вне зависимости от того, какую политику он вел и какую поддерживал дворцовую камарилью. Союз «Черная рука», или «Воссоединение или смерть!», душой которого был в свое время Димитриевич, знаменитый Апис, который с группой молодых офицеров возвел в 1903 году на престол короля Петра Карагеоргиевича. Апис, организовавший убийство эрцгерцога Франца Фердинанда, Апис, выкравший план австро-венгерского наступления на Сербию, — такой Апис импонировал и сейчас молодым офицерам-сербам. Апис был расстрелян с санкции Александра, сына короля Петра, и союз распался. Однако в умах молодого офицерства идея югославской «твердыни» никогда не угасала. Они понимали, что агрессивные действия оси Германия — Италия — Япония серьезно угрожают Сербии, компромиссная политика принца Павла глубоко возмущала югославских военных.
Кое-кто из младших офицеров вошел в контакт с КПЮ[7], а некоторые даже вступили в ряды этой партии.
Хованский сел за стол возле заделанного фанерой и заклеенного обоями оконца, служившего, видимо, раньше для подачи гостям блюд из кухни. Напротив устроился Драгутин и, ткнув пальцем в сторону ниши, вполголоса сказал:
— Послушаем, зачем нас пригласил сюда Аркаша.
— Все время так было? — поглядывая на нишу, спросил Алексей.
— Нет. Тут обычно висит ковер. Вон он в углу.
Из соседнего зала доносились громкие голоса. Потом кто-то шикнул и, когда все умолкли, объявил:
— Сейчас выступит капитан Джордже Шантич.
— Господа! — громким басом подавляя шум, начал Шантич. — Вспомните чреватый для Югославии тысяча девятьсот тридцать седьмой год. Демонстрации в связи с приездами к нам министров иностранных дел, сначала итальянца Чиано, потом немца Нейрата; демонстрации протеста в связи с подписанием конкордата[8] и с отравлением патриарха Варнавы[9]. Вспомните загадочную смерть генерала Воислава Томича. Тогда, господа, на улицы вышли не только студенты, но и рабочие, и четники, и наша интеллигенция.
— И коммунисты! — громко добавил, судя по голосу, Аркадий Попов. — В ряде городов вчера и сегодня выходили на демонстрацию рабочие и студенты…
— Погоди, Аркадий, — прервал его прежний оратор. — Господа офицеры, сейчас нужны решительные действия. Одними демонстрациями не поможешь! Необходим переворот! Да! Переворот! Так поклянемся же бороться за честь и достоинство Югославии! Наш девиз: «Объединение или смерть!».
— Объединение или смерть! — дружно рявкнули собравшиеся.
— Господа! — продолжал Шантич. — Правительство Цветковича — Мачека решило присоединиться к Тройственному пакту[10], четвертого марта принц-регент тайно посетил Гитлера в Берхтесгадене, и тот потребовал, чтобы в случае войны Югославия участвовала на стороне сил оси. Мы, сербы, никогда на это не пойдем. У нас есть верные союзники, мало того, мы любим Россию и считаем ее исконным защитником славян. Политика же принца Павла ведет к капитуляции. Сегодня, двадцать пятого марта, в Вене подписан этот позорный договор. Не выйдет! Лучше умереть, чем стать сателлитом грязного фашизма!…
— Объединение или смерть! Долой фашизм! К черту Цветковича и Мачека! Да здравствует Советский Союз! Наша мать Россия! — кричали офицеры.
— Коммунистическая партия Югославии выпустила воззвание. Вот оно! Низвергнем правительство и станем на защиту чести и свободы. Партия обращается к рабочим, крестьянам, интеллигенции… — прозвучал чей-то молодой, звонкий голос.
— Тише, господа! — пробасил Шантич. — Поднимается народ. Завтра люди выйдут на демонстрацию под лозунгом: «Лучше война, чем пакт!» Нам, офицерам-летчикам, предстоит выполнить ради блага нашей отчизны тяжелый долг: свергнуть регента Павла и его правительство. Председателем Совета министров должен стать наш главнокомандующий военно-воздушными силами бригадный генерал Душан Симович. Да здравствует генерал Душан Симович!
— Живио! Живио! — закричали собравшиеся.
— Да здравствует Его Величество король Петр Второй! — громоподобным басом закончил Шантич.
— Коммунисты к этому не призывают, — покрывая жиденькое «живио», громко прозвучал уже знакомый молодой звонкий голос.
— Тише, господа! Завтра из казарм не выходить. Будьте готовы ко всему и проведите беседы с солдатами. А сейчас расходимся, — закончил Шантич.
— Значит, дворцовый переворот. Только и всего, — поднимаясь из-за стола и направляясь в угол за ковром, заметил с кислым видом Драгутин,— Это нас не спасет. Югославия остается в окружении врагов.
Поделиться книгой: