Помоги проекту - поделись книгой:
«Получив «благословение» поклонника Песецкой, я приступил к выполнению порученной мне миссии. Откровенно говоря, мне было на него наплевать. Павлин дал мне повод без помех видеться с Вероникой, но как она воспримет вторжение в ее личное пространство? Случай представился мне уже на следующий день.
Проходя по коридору, я увидел, что дверь в платную палату приоткрыта и там кто-то есть. Незваной гостьей, как я и ожидал, оказалась представительница компании «Орто», офис которой находился в здании больницы на первом этаже. Они предлагали людям, перенесшим операции, свою помощь в подборе и приобретении разного рода средств: от бандажей и эластичных бинтов до костылей и инвалидных колясок. Сейчас Веронику посетила одна из самых настойчивых распространительниц продукции компании. Ее резкий голос был слышен даже в коридоре.
– ...Я вам предлагаю отличный компрессионный рукав. Он защитит вашу ручку от травм и перенапряжения.
– Благодарю вас, – слышался спокойный голос Вероники, больше похожий на шелест листвы. – Моя работа не связана с физическими нагрузками. Я – актриса.
– Так вы, наверно, не знаете, зачем вам нужен компрессионный рукав! – обрадовалась женщина. – Я все сейчас объясню, деточка. При ампутации молочной железы, вот как у вас (как же вам все-таки не повезло!), удаляются подмышечные лимфатические узлы, отчего нарушается лимфоток. Появляется угроза лимфостаза – отека руки. Иногда это приводит к слоновости. Вы не сможете даже что-нибудь поднять, а удержать тем более. В то время как наш рукав...
– Довольно! – оборвала ее Вероника. – Я не хочу сейчас об этом слышать. Мне только вчера сделали операцию.
– Уже пора об этом подумать! – не унималась посетительница. – У нас есть отечественные образцы, причем с хорошей скидкой. Но вы – актриса и, должно быть, любите импорт? Шестьдесят пять долларов, и рукав ваш!
– Замолчите, бога ради! – попросила Вероника. – Если мне что-то потребуется, я просто позвоню или приду к вам в офис лично. Оставьте свою карточку.
– Ну зачем ходить? Это мы приходим к вам, разве это не удобно? У нас есть отличные протезы грудной железы, силиконовые в полиуретановой оболочке по доступной цене. Вот вам какой размер нужен?
– Зачем вы сюда пришли? Я вас не просила об этом.
– Милая моя, но заведующий отделением передал мне свою просьбу лично. Он лучше знает, что нужно женщине в вашем положении...
Я понял, что мне срочно нужно спасать Веронику, пока настырная представительница фирмы «Орто» не довела ее до нервного срыва. Не мешкая ни минуты, я решительно направился в палату.
– Довольно, – сказал я, отстраняя женщину к двери. – Вы выбрали не самое подходящее время. Если будет нужно, вас позовут.
– Но позвольте! – сопротивлялась она. – Пациент имеет право знать о том, какие средства могут облегчить ему жизнь.
– Пациент имеет право на покой. Ступайте к себе. Вы переходите все допустимые границы.
Но женщина не собиралась так просто сдаваться. Конечно, она не могла мериться со мной силой, но ее голова с чрезвычайно болтливым языком то выглядывала через мое плечо, то появлялась едва ли не в районе подмышки.
– Протезы на липкой ленте... – выкрикивала она. – Вот что вам нужно! В них можно даже мыться. Липучка рассчитана на три дня... Безобразие! Я буду жаловаться заведующему. – Это уже относилось ко мне.
Растеряв остатки джентльменства, я просто выставил ее в коридор.
– Подите вы к черту со своими протезами! – сказал я и закрыл перед ее носом дверь на ключ. Потом повернулся к Веронике. – Простите, они бывают слишком назойливыми, – пробормотал я, подпирая дверь спиной.
– Спасибо, – она попыталась слабо улыбнуться.
– Можно я тут у вас немного посижу? – спросил я. – Боюсь, что, если я сейчас выйду, посланница фирмы «Орто» опять возьмет вас в оборот.
– Сидите, – разрешила она, правда, без особого энтузиазма.
Я сел на стул возле окна и сложил руки на коленях, как это делают прилежные ученики. Кто знает, почему в ее присутствии я чувствовал себя мальчишкой? Скорее всего, я им и был, робким, застенчивым ребенком, краснеющим каждый раз, как только взрослая красивая тетя обратит на него взгляд своих выразительных глаз и что-то спросит ради приличия.
– Как ваше самочувствие? – задал я не самый оригинальный вопрос.
– Тс-с! – прошептала она. – Больше ни слова. Вы можете сидеть здесь, сколько захотите, но прошу вас: давайте будем просто молчать.
Она прикрыла глаза, а я кивнул в знак согласия. В палате стало тихо. Через приоткрытое окно к нам вторгался лишь шум близкой автомагистрали да дурманящий запах сирени за окном. Молчать с Вероникой было несложно. Она лежала на кровати, и я только по тому, как подрагивали ее веки, понимал, что она не спит. С ее лица ушли те краски, которые я видел в первый день, и теперь она казалась бледней, но, на мой взгляд, прекрасней, чем тогда, когда она пришла к нам в отделение с охапкой желтых роз в руках. Черты ее лица смягчились, стали тоньше, прозрачнее. Ей нельзя сейчас было дать больше тридцати лет. Да что там! Она казалась мне сейчас моей ровесницей (а к тому времени я уже успел ознакомиться с историей ее болезни и знал, что она старше). Красивые руки, сложенные на одеяле, сейчас выглядели восковыми, но это только придавало ей большее сходство с греческой статуей.
Я взял со стола блокнот и ручку и быстрыми штрихами начал наносить на бумагу черты ее лица: обозначил овал, полукружья глаз, мягкую линию рта, красивую стройную шею. Стараясь удержать момент, я работал быстро, радуясь тому, что моя модель неподвижна. Мне очень хотелось распустить по плечам ее густые каштановые волосы, но я подавил в себе эту фантазию, тем более Вероника носила короткую стрижку. Она ей, конечно же, шла, замечательно открывала шею и небольшие, аккуратные уши, но мне хотелось показать актрису в романтическом образе. Я закинул ей руки за голову, а грудь убрал цветами. Получилось что-то вроде пастушки, отдыхающей в роще олив в средиземноморский полдень. Едва я успел прорисовать последнюю тень моего воображаемого дерева, Вероника открыла глаза.
– Что получилось? – спросила она так, словно в течение последнего часа нарочно позировала мне. Я протянул ей набросок.
Честное слово, я волновался так, как будто находился на экзамене в школе искусств. Мой экзаменатор рассматривала рисунок внимательно, и по сосредоточенному выражению ее лица нельзя было понять, нравится он ей или же нет. Наконец она обессилела и положила блокнот рядом с собой, взор же, напротив, обратила ко мне.
– Вы нашли забавное решение, – проговорила она.
Я улыбнулся, не зная еще, к чему она клонит.
– Ах, это образ пастушки... – начал я.
– Я говорю не про пастушку, – оборвала меня она, – а про женщину, у которой отрезали грудь. Вы убрали мое тело цветами для того, чтобы скрыть ужасный изъян, и я вас понимаю. Должно быть, в живописи нет и не будет места калекам. Художники воспевают только красоту.
– Ну, зачем вы так... – проговорил я, но, к сожалению, опровергнуть ее слова так и не смог. Мне очень хотелось привести в пример какие-нибудь полотна, но в голову почему-то лезла только мифологическая живопись.
– Не старайтесь меня утешить, – слабо улыбнулась она. – Вы – милый мальчик и нарисовали чудную картинку, чтобы меня развлечь, но не ваша вина в том, что в последнее время я потеряла чувство юмора. Я обижена на всех: на свою мать, за то, что она дала мне дурную наследственность; на себя, за то, что я все-таки заболела; на своего жениха, потому что его вечно где-то носит; на врача, за то, что он изуродовал меня до конца моих дней. А сейчас я злюсь на вас за то, что вы изобразили меня этой вашей пастушкой, скрыв мои груди и дав мне понять, что я теперь не такая, как все.
– Вы очень красивы, вне зависимости, есть у вас грудь или нет, – ляпнул я, с ужасом осознавая, что своим безапелляционным, почти детским заявлением ставлю на наших отношениях крест. Она сейчас выгонит меня из палаты, и правильно сделает, потому что я позволил себе лишнее.
Но Вероника внезапно рассмеялась. Ее смех звучал еле слышно, как колокольчик, затерянный в лесу, но в нем отчетливо различались нотки боли и какого-то бесшабашного отчаяния.
– Храни тебя Бог за твои слова, – сказала она, горько усмехаясь. – Как бы я хотела, чтобы мне их сказал не ты...
Мне не нужно было объяснять, кто именно. Вероника по-прежнему ждала своего Ярослава. Но член всевозможных организаций, должно быть, был страшно занят в своих ресторанах, раз не нашел время не то чтобы приехать к ней, а даже позвонить. Мобильный телефон, лежащий на кровати рядом с Никой, пронзительно молчал. Она несколько раз при мне сдвигала в сторону крышечку, чтобы проверить, работает ли он.
В этот момент в дверь постучали. Пришла медсестра со шприцем в руках. Она собиралась сделать инъекцию снотворного и болеутоляющего, распоряжение насчет которой было получено от заведующего. Я бросил на Веронику последний взгляд. Мне следовало уйти. Она выглядела такой усталой, такой заброшенной, что сердце мое сжалось, словно на больничной кровати сейчас лежала знакомая мне, дорогая и близкая женщина, а вовсе не чужая пациентка, с которой я познакомился несколько дней назад.
Я на цыпочках вышел из палаты и направился в ординаторскую. Отыскав в кармане халата визитную карточку Павлина, я позвонил ему. Он снял трубку после десятого гудка.
– Алло? – спросил он не совсем довольно. – Какой такой врач?
Я отчетливо слышал оживленное многоголосье, которое Непомнящий пытался перекричать. Должно быть, он был на каком-то мероприятии, потому что какофония звуков разбивалась на отдельные музыкальные пассажи, чьи-то громкие отрывистые реплики, женский смех.
Сообразив, что звонят из больницы, Ярослав мигом подобрался, и в голосе его зазвучала тревога.
– Что-то случилось? – спросил он. – Какие-нибудь непредвиденные осложнения?
– Нет, анализы пока не готовы, – сказал я. – Но мне кажется, что вы должны приехать. Вероника находится в подавленном состоянии. Ей нужен кто-то из близких друзей.
– Но я сейчас не могу! – ответил он, словно я вел речь о какой-то своей прихоти. – У меня сейчас ответственное мероприятие, и Вероника о нем знает. Я готовился к нему два месяца. Не могу же я просто так все бросить. Разумеется, я появлюсь у нее, как только будет возможность. Передайте это ей. Вероника всегда была понимающей женщиной.
– Она сейчас спит после снотворного.
– Тем более ей сейчас не до визитов, – выразил недовольство он. – Придумайте что-нибудь. Купите ей конфеты, поставьте какой-нибудь диск с мелодрамой. Проявите сообразительность, в конце концов. Не могу же я взять отпуск за свой счет и стать на время ее сиделкой!
Интересно, почему бы и нет? Если, конечно, любишь эту женщину и строишь планы на совместную жизнь... Но Павлин, должно быть, так не рассуждал. Он еще не осознал, что в их жизни произошли важные изменения, которые коснулись не только Вероники, но и его самого. Ярослав смотрел в зеркало и видел того же холеного, себялюбивого мужчину, у которого все идет по плану. У него была интересная и насыщенная жизнь, частью которой с недавних пор стала Вероника Песецкая. До поры до времени с ней было очень удобно быть вместе. Они считались яркой, благополучной парой. Красивые, успешные, самодостаточные, они были хороши как по отдельности, так и вместе. Каждый имел хорошо отлаженный бизнес, деньги и полезные знакомства. Они вращались в кругу известных людей, нередко пересекались на всевозможных светских тусовках. Они не были в тягость друг другу, даже наоборот, каждый из них как бы подсвечивал другого, делал его еще интереснее, ярче. Да и в их профессиональном мире не было места тусклым краскам. Дорогие рестораны, коллекционные вина и богатая публика неплохо уживались с миром длинноногих моделей, модных показов и поздних фуршетов. Они имели полное право считать себя избранными, фаворитами судьбы, и они ими были, пока... Пока Веронику не угораздило заболеть. Да чем заболеть! О господи, раком. Была бы это какая-нибудь интеллигентная хворь в виде синдрома хронической усталости, депрессии или еще чего-нибудь эдакого, о чем сказать не стыдно, было бы полбеды. Но эта болезнь, внезапная, разрушающая, безжалостная, разом провела черту, словно отрезая их от той жизни, которую они вели раньше. Ярослав, по природе своей не привыкший страдать и сочувствовать, поначалу решил, что злоключения Вероники – это не более чем эпизод, который скоро закончится, и они заживут так, как прежде...
Он появился у Вероники на следующий день, как всегда обвешанный свертками с провизией. Стоял чудесный майский день, когда горожане рвутся выехать из города на природу. У Ярослава, похоже, были те же намерения, судя по спортивной белой обуви, легкой плащовке красивого бирюзового цвета и джинсовым брюкам. Он не пожалел времени на беседу с заведующим, а потом направился в палату Песецкой.
Конечно, у меня не было возможности слышать, о чем они говорили. Но не прошло и сорока минут, как Непомнящий пулей вылетел в коридор. Вид при этом у него был до крайности раздраженный. Должно быть, только что между ними произошла ссора. Конечно, я оказался весьма кстати, поскольку идеально подходил на роль мальчика для битья.
– Что у вас за медицина, черт побери! – возмущался он, не пытаясь даже ради приличия смягчить тон.
– У Вероники проблемы? – спросил я озадаченно. Дело в том, что я регулярно справлялся о состоянии Песецкой, имел на руках данные всех ее обследований. Я знал, что пока нет никаких тревожащих данных, а значит, и оснований для паники. Недовольство Непомнящего застало меня врасплох.
– Неужели в этой больнице нет ни одного психотерапевта? Кого-нибудь, кто мог бы оказать необходимую помощь?
– Кому нужен психотерапевт? – спросил я.
– Ну, уж, конечно, не мне! Со мной полный порядок. Но вот состояние Вероники меня всерьез беспокоит. – Он упал на стул в ординаторской. – Она сама на себя не похожа. Видимо, ей нужны седативные средства.
– Она получает все необходимое, – возразил я.
– Да? Тогда откуда эти бесконечные слезы, мелочные упреки? Да если бы вы видели, какой она была раньше. Кремень, а не женщина! Что с ней сталось теперь?
– Вы сами ответили на свой вопрос. Тогда она была здорова, сейчас больна. Причем серьезно больна. Она очень нуждается в поддержке и любви, больше, чем даже в помощи психотерапевта.
– Вот только давайте не будем говорить банальности! – махнул рукой он. – Мы ведь с Вероникой все еще до операции просчитали. Сколько дней она проведет в стационаре, сколько ей потребуется для восстановления. У нас и речи не шло о том, что я заброшу работу и буду сутками сидеть возле ее кровати. Она всегда была такой трезвой, здравомыслящей. А вот теперь слезы... Видите ли, ей показалось, что я собираюсь за город с друзьями.
– Нет ничего проще, – улыбнулся я. – Если вы никуда не собираетесь, то просто проведите этот день с ней. Она будет вам благодарна.
– Мне остаться здесь на целый день? – спросил он недоверчиво.
– Конечно. У Вероники отдельная палата. Вы никому не помешаете.
– Но я не могу остаться
Его оправдания звучали не совсем убедительно, и я понял бедную Веронику, заподозрившую неладное. Ярослав определенно куда-то спешил. Там, за стенами больницы, кипела жизнь, и он мог общаться со здоровыми, красивыми людьми, не отягощенными мыслями о своих анализах. Здесь же его угнетало все: унылый больничный коридор с группками бледных, лысых, страдающих людей, идущих в столовую со своими ложками и кружками, запах антисептиков и общий туалет в конце коридора.
– Я сделал все, что мог, – продолжал сокрушаться он. – Поговорил с заведующим, и тот заверил меня, что с Вероникой будет полный порядок. Я даже пожертвовал деньги больнице (это все притом, что у нас в стране лечение онкологических больных бесплатно!). Что прикажете мне делать теперь? Сесть и смотреть в палате привезенный мной телевизор?
В общем, он ушел, а я не поленился пойти в дальнее крыло больницы, откуда была видна парковка для посетителей. Ярослава уже ждала небольшая компания людей, одетых для пикника. Я порадовался, что окна Вероники выходят на другую сторону.
Поздно вечером я появился у нее. Услышав скрип двери, она резко обернулась, должно быть, рассчитывая увидеть кого-то другого. На ее лице отчетливо отразилось разочарование, и она не пыталась его скрыть.
– А-а, Виталик! – сказала она. Называть меня, как маленького мальчика, вошло у нее в привычку. Но я был не в обиде. – Опять принес градусник?
– Нет, я принес кое-что другое, – сказал я и протянул ей карандашный набросок. На нем была изображена отважная всадница с развевающимися за спиной волосами. В руках она держала лук. Ее лицо было сосредоточенным и очень красивым. Мне удалось передать отчаянную решимость женщины, иногда, как мне казалось, граничащую с безрассудством.
– У нее одна грудь? – спросила Вероника недоуменно.
– Так и есть, – подтвердил я. – Это амазонка. Для того чтобы женщина-воин могла держать лук, девочкам в раннем детстве удаляли правую грудь. Даже само слово «амазонка» в переводе означает – без груди. Конечно, это слабое утешение, но...
Она остановила на мне свой долгий взгляд. В нем не было больше холодной надменности, которая так поразила меня в первый день. Ее глаза цвета шоколада излучали живое тепло.
– Зачем ты это делаешь, Виталик? – спросила меня она. – Тебя кто-то об этом просил? Я имею в виду, ухаживать за мной...
Я вспомнил о нашем разговоре с Непомнящим в ту душную майскую ночь.
– Никто меня не просил. Не путайте меня с бойскаутом. Я – взрослый, самостоятельный мужчина, и если я нахожусь с вами рядом, то это только потому, что мне этого хочется.
В тот же день деньги Ярослава я передал в фонд нашей больницы...»
Глава 7
В ночь перед началом процесса Дубровской не спалось. Она прокручивала в голове возможные варианты защиты, и ни один из них не казался ей сейчас безупречным. Тем более что речь шла о суде присяжных, о котором ей до этого времени доводилось только читать. Сейчас ее удивляло собственное безрассудство, с которым она позволила втянуть себя в уголовное дело. Ей казалось, что процесс непременно закончится провалом. Да, это обязательно случится, если они представят присяжным сказку о любви молодого врача к смертельно больной женщине, да еще значительно превосходящей его годами. Конечно, эту мелодраму ей не потянуть, и Лиза поняла это теперь с неотвратимой ясностью. Ну, с чего она вдруг решила, что суд присяжных – лучший вариант? Профессиональный судья мог решить дело без лишних эмоций, на основании закона, и в этом случае позора было бы меньше.
Андрей, безмятежно спавший рядом, не мог, конечно, заметить душевных терзаний жены. Она ворочалась всю ночь, несколько раз брала в руки будильник, чтобы определить, который час. В конце концов она встала в половине шестого, понимая, что больше все равно не заснет. Потом она долго и методично отбирала одежду для процесса, стараясь понять, какое впечатление она должна произвести на присяжных. Ей не следовало казаться слишком юной, поскольку слова молодого человека, даже слишком умные, людьми воспринимаются со снисхождением. Поэтому Лиза отвергла модные легкомысленные наряды, в которых она выглядела эффектно и молодо, но недостаточно солидно. По закону присяжным никак не могло быть меньше двадцати пяти. Не хватало еще, чтобы ее воспринимали как яйцо, вздумавшее учить взрослых мудрых куриц. Ставка на сексуальность тоже была опасна, так как слишком откровенный и соблазнительный вид мог раздражать женщин-заседательниц. Мужчины же, отдав должное ее груди и безупречной линии ягодиц, сосредоточились бы на словах прокурора. Все-таки стереотип, что красивые женщины не бывают умными, слишком силен. Таким образом, все юбки выше колена и блузки с соблазнительным декольте были забракованы и отложены в сторону. Дубровской нужно было, чтобы ее воспринимали как профессионала – умную и серьезную женщину. Поэтому в конце концов она остановила свой выбор на костюме кремового цвета, решив надеть под низ шелковую блузку цвета слоновой кости с воланом на груди. Бежевые туфли и сумка в тон – вот, в принципе, и все. Вид молодого процветающего адвоката хорошо бы дополнили очки (для солидности, конечно), но Лиза их не носила. Ей было известно, что некоторые ее коллеги с отличным зрением решали этот вопрос просто: заказывали себе очки без диоптрий. Но это казалось ей смешным и немного напоминало детство, когда она, играя в доктора, надевала на себя купленные в цирке очки. К ним прилагались еще розовый пластиковый нос и черная щетка усов.
Оглядев себя в зеркале, Лиза осталась довольна. Жаль только, что ее внутреннее состояние совсем не соответствовало внешнему виду. Сердце трепыхалось, как птица в силке. Дубровская опасалась, что ее страх увидит Виталий, потом присяжные, из чего все сделают вывод, что она неопытна и некомпетентна. Этого допустить было нельзя, поэтому она заварила чай с мятой, а затем пила его медленными глотками, наблюдая, как солнце встает над крышами многоэтажек.
Ровно в девять часов она была уже в суде и, отметившись в канцелярии, отправилась в зал заседаний. Он располагался на втором этаже и, судя по количеству дверей, ведущих в коридор, был очень большим. Перед входом она заметила только судебного пристава, и тот, кивнув, позволил ей войти. Было еще рано, и участники процесса не заняли свои места. Скамья для присяжных пустовала, но двенадцать кресел, поставленных в два ряда, выглядели пугающе и напоминали Елизавете о том, что вместо одного судьи, вариант с которым они отвергли, даже не обдумывая, их дело будет решать дюжина людей. Место для профессионального судьи располагалось в центре, на возвышении, за большим столом под развернутым триколором. Наверху, едва ли не под самыми сводами высокого помещения, находился балкон для прессы, откуда журналисты могли следить за ходом процесса. На столах у судьи, защитника и прокурора, а также на трибуне свидетелей стояли микрофоны. Это было сделано не напрасно, потому что охватить голосом зал, под потолком которого вполне могли парить птицы, было не под силу человеку даже с мощью легких Левитана.
Весь этот судебный антураж отнюдь не добавил Елизавете смелости, и она почувствовала новую волну страха. Ей хотелось оказаться в уютном зале, где проводилось предварительное слушание. Там все предметы находились едва ли не на расстоянии вытянутой руки, а обсуждение серьезных вопросов больше походило на домашние посиделки. Здесь же все было масштабно, официально, и адвокат уже чувствовала, как на нее давят со всех сторон обшитые деревом стены, а сверху безжалостно плющит потолок, далекий, как своды храма. Ее размышления прервал конвой. Мужчины в серой форменной одежде проверили скамью, где должен был находиться подсудимый. Не обнаружив ничего подозрительного, они ввели в зал Бойко. Его поместили за высокое пуленепробиваемое стекло, которое с недавних пор заменило в суде решетки. С него сняли наручники, и, повернувшись к залу, он первым делом нашел глазами своего защитника. Виталий выглядел неплохо. Во всяком случае, если бы Лиза встретила его в коридоре, ей вряд ли пришло бы в голову, что этот молодой человек с чистым светлым лицом и мягкой улыбкой привлечен к суду по обвинению в убийстве. Он улыбался ей, видимо, не понимая, какие душевные муки испытывает сейчас его адвокат.
«Бог мой! Он мне доверяет, – в панике думала Дубровская. – Он считает меня профессионалом, а ведь я даже не подумала сказать ему, что не имею опыта работы в суде присяжных». Она не открыла ему правду, а ведь в ней не было ничего постыдного. Многие маститые адвокаты, проработавшие в судах не один десяток лет, не имели дел с присяжными. Почему тогда она промолчала? Быть может, все было так же, как в случае выбора ею костюма? Ей хотелось соответствовать тем лестным отзывам, которыми Виталий наградил ее в своем письме. «Успешный адвокат», «последняя надежда». Да, Дубровской чертовски хотелось быть такой! Она желала быть опытнее, умудреннее, удачливее, чем была на самом деле. «Быть, а не казаться» – совсем не ее девиз. Это было печально, но дороги назад не имелось. Судья не зря предупреждала, что их выбор на предварительном слушании является окончательным, а значит, для них роковым. Вот если бы у Елизаветы сейчас случился приступ аппендицита... Но аппендицит ей вырезали в семнадцать лет, аккурат перед вступительными экзаменами в институт. Сердечного приступа было ожидать еще рано, не по годам, да и не особо, конечно, хотелось.
Уверенной походкой прошел к своему месту прокурор, не преминув улыбнуться ей какой-то медленной, как показалось, коварной улыбкой. Вот он точно не мучился долго с выбором костюма, надев синий форменный мундир со знаками отличия. Он положил перед собой бумаги, аккуратно разделив их на стопки, и опять улыбнулся Лизе.
– Волнуетесь? – спросил он. – Это правильно...
– Еще чего! – фыркнула Дубровская, ощутив себя ребенком, привыкшим противоречить взрослым. Почему она не призналась, что волнуется? Разве прокурору не знаком досудебный мандраж?
– Встать! Суд идет, – объявил пристав.
Участники поднялись со своих мест. Из-за двери показалась невысокая фигура судьи с томами уголовного дела под мышкой. Фалды его черной мантии развевались, когда он шел, и напоминали Дубровской сейчас крылья большой черной птицы, приносящей несчастья. Это был судья Глинин, мужчина средних лет и абсолютно посредственной внешности. Но при этом он считался одним из самых крутых профессионалов суда – он снискал себе славу умного и хитрого стратега, сочувствующего стороне обвинения.
– Садитесь, – разрешил судья, и Лиза плюхнулась на место, опасаясь, что не сможет подняться с него, даже если Глинин будет стучать по ее столу своим молотком.
Впрочем, подготовительная часть процесса не предусматривала участия присяжных и проходила по правилам, хорошо знакомым Елизавете. Судья долго устанавливал личность подсудимого, интересуясь его местом работы, отношением к воинской службе, наличием прежних судимостей. Адвокату нужно было подняться только раз для того, чтобы сказать, есть ли у нее отводы судье и участникам процесса. Больше всего Лиза хотела заявить отвод себе, но тогда в качестве оснований нужно было указать собственную трусость. Понятно, что она этого делать не стала, а села на место, рассеянно слушая перечень прав, который разъяснял им судья.
Выяснилось, что в суд явились двадцать пять кандидатов в присяжные, и этого числа с лихвой хватит, чтобы из них выбрать двенадцать человек в основной состав, а двоих – в запасные присяжные. Последняя надежда Дубровской лопнула, когда стало ясно, что никаких препятствий к тому, чтобы начать судебный процесс
Открыли двери, и огромный зал начал наполняться людьми. Они цепочкой следовали к своим местам, успевая с опаской и даже некоторым трепетом разглядывать помещение. Дубровской показалось даже, что в огромном зале стало тесно, и это притом, что всех зевак заблаговременно выставили вон. Заняв места, кандидаты в присяжные ощущали себя немного увереннее и получали возможность оглядеться уже без помех. Они устремляли глаза к потолку, затем к пустой ложе, где в этой части процесса запрещено было находиться журналистам. Потом они переводили взгляд на судью, находили скамью подсудимых и наконец замечали столы обвинения и защиты.
Почувствовав на себе любопытные взгляды, Елизавета смутилась и уткнулась в свои бумаги, делая вид, что пишет для себя заметки. На самом деле она рисовала на полях бессмысленные кружочки. Хотя, быть может, ей стоило хотя бы улыбнуться с целью понравиться некоторым из них.
Судья поприветствовал их и взял небольшое вступительное слово. Он объявил, какое дело подлежит слушанию, затем представил себя и стороны. При этом прокурор и защитник поднялись попеременно и кивком головы поприветствовали судей из народа. Глинин произнес речь, в которой он благодарил присяжных за то, что они нашли время прийти в суд и выполнить свой гражданский долг. Он говорил об их правах и обязанностях, и Елизавета поразилась тому, как резко поменялись интонации судьи. Если за несколько минут до этого, в присутствии профессиональных участников, Глинин был холоден и отстранен, то в своем вступительном слове он стал вдруг мягок и велеречив. Он обращался с присяжными как с собственными детьми, всем своим видом давая понять, что их здесь не дадут в обиду и предоставят все условия для того, чтобы им было удобно и хорошо.
– ...некоторых из вас пугает слово «суд», – говорил он. – Вполне возможно, что вы некогда уже участвовали в судебном процессе в качестве свидетеля, привлекались к административной ответственности за нарушение правил дорожного движения и отложили в свою жизненную копилку негативный опыт: с судом лучше не связываться! Вы еще помните строгий взгляд судьи, противную дрожь в коленях в момент, когда вы занимали место на свидетельской трибуне, долгие часы ожидания судебного решения по гражданскому делу. Это все было... но прошло, господа! Потому, что
Судья тактично назвал стороны обвинением и защитой, но присяжным, конечно, стало ясно, что состязание развернется не между мифическими группами каких-то там людей, а только между прокурором Латыниным и адвокатом Дубровской.
Некоторые из кандидатов, задумчиво переводя взгляд с одного лица на другое, должно быть, уже оценивали весовое положение сторон. Пока в их глазах преимущество было на стороне обвинения. Прокурор был шире в плечах, старше и основательнее. К тому же на нем был мундир с погонами и звездами на плечах, что указывало на то, что он – человек государственный и серьезный. Что за птица защитник, молодая и очень бледная женщина в элегантном костюме, присяжные еще не поняли, но во взгляде некоторых уже сквозило сочувствие, которое напоминало соболезнование. Они жалели ее, как жалели бы кролика, вздумай он вдруг сразиться с удавом.
Судья вел свою речь дальше, и внимание к сторонам ослабело. Лиза наконец решила оторвать взгляд от бумаги и рассмотреть присяжных. Они были разными: молодыми и старыми, полными и худыми, разных мастей и национальностей. Некоторым из них присутствие в суде доставляло радость. Они с удовольствием вертели в руках письменные принадлежности, которые им предоставили для того, чтобы делать заметки в ходе процесса. Кто-то уже начал записывать за судьей перечень своих прав. Но были и такие, чьи лица казались сейчас непроницаемыми, как бетонная стена. О чем они думают, не смог бы сказать даже самый наблюдательный психолог. Лиза знала, что им придется отобрать среди двадцати пяти кандидатов только четырнадцать. Остальных они по разным причинам забракуют. Вот как только найти эти причины? Кто ее лучше поймет: тот дядечка с большим рыхлым животом, который развалился в кресле, как у себя дома перед телевизором, или же та смазливая девица с длинными, как у русалки, волосами? Будет ли толк от усталой женщины с лицом бухгалтера, которая, должно быть, сейчас мечтает только о близкой пенсии, или же симпатию стоит искать у респектабельного мужчины, похожего на врача?
Поделиться книгой: