Кортес

Вот они встретились!

— Приветствую вас, — чуть улыбнувшись, сказал правитель Мехико.

— Как изволите здравствовать? — в ответ спросил сеньор Кортес.

Он достал из приготовленного, надушенного мускусом платка ожерелье из цветного венецианского стекла и надел на шею Мотекухсоме, попытался обнять, однако стоявшие рядом вельможи не позволили — никто не смеет касаться священной особы…

Затем тлатоани лично проводил гостей в отведенные им покои. Улицы Теночтитлана, крыши домов, лодки, что скопились на многочисленных каналах, были забиты народом. В самом городе высоких зданий не было. Глухими стенами жилые дворы и усадьбы выходили на улицы, которые представляли из себя подобие венецианских водотоков с узкими пешеходными проходами по одной из сторон. Часто вода занимала всю ширину улицы — по этим водным путям в город доставлялось все необходимое и подвозилось к каждому дому. Всюду были переброшены нарядные мосты. Стены домов были беленые, кое-где в глаза бросались тусклые, красновато-коричневые пятна — в этих местах стены натирали толченой пемзой.

Наконец главный проспект уперся в центральную площадь столицы где возвышалась необъятная пирамида, на вершине которой были воздвигнуты храмы Уицилопочтли и Тлалоку. С обеих сторон этой ступенчатой горы были расположены дворцы самого Мотекухсомы и его отца, великого Ашайякатла, который и был выделен испанцам для постоя.

Здесь Мотекухсома надел на шею Кортесу удивительной работы золотую цепь. Каждое звено представляло из себя массивного краба, воспроизведенного с таким изяществом и мастерством, что, казалось, у них клешни шевелятся.

В главном внутреннем дворе, когда вся колонна испанцев, обоз с носильщиками и сопровождающие их тласкальцы вошла в ворота дворца и разместилась по помещениям, внутренним дворикам, хозяйственным пристройкам, садам — так, что никому не было тесно, — тлатоани обвел рукой и сказал:

— Малинцин! Пусть ты и твои братья чувствуют себя здесь, как дома. Желаю хорошо отдохнуть.

С этими словами владыка Мехико направился к носилкам. Офицеры встревоженно глянули на Кортеса. Педро де Альварадо взялся за рукоять шпаги. Дон Эрнандо обменялся взглядами с Мариной. Та отрицательно покачала головой. Потом тихо шепнула Кортесу и приблизившимся Альварадо, Сандовалю и Ордасу.

— Опасно. В городе много вооруженной стражи. Кроме того, нет Куитлауака и правителя Тескоко Какамацина. Пригласи Мотекухсому посетить нас ближе к вечеру. Добавь, что для вас великая честь лицезреть живое солнце. Тогда…

Кортес приблизился к носилкам, церемонно поклонился и попросил великого тлатоани посетить их лагерь, чтобы они могли насладиться беседой с таким выдающимся государем. Тот выразил согласие.

Сразу после того, как Мотекухсома покинул расположение, Кортес занялся устройством лагеря, организацией обороны и гарнизонной службы. Этим он всегда занимался лично. Подобрал позиции для артиллерии, взгрел командира тласкальцев и союзных индейцев за мародерство, приказал вернуть все, что те уже успели отыскать в комнатах полупустого дворца и прибрать к рукам. Так закрутился, что едва не опоздал к встрече прибывшего тлатоани. Тот явился после сиесты, с вооруженной охраной, и небольшой свитой придворных. Услышав это известие, Кортес вопросительно посмотрел на Марину. Та, переводя приветствия правителя Теночтитлана, вставила между словами, что следует подождать с выполнением задуманного. Личико её было накрашено, она благоухала, как роза и по-прежнему не смела смотреть на тлатоани. Также вела себя и в тот момент, когда переводила на науатль речи Кортеса.

Дон Эрнандо с ласковой улыбкой выслушал её предупреждение и, изящно поклонившись Мотекухсоме, заявил:

— Что за бред? Почему нельзя прямо сейчас? А этому скажи что-нибудь вроде «для меня великая честь» и ещё — «примите уверения в моем искреннем почтении к вашей мудрости»…

Донна Марина перевела.

Тлатоани вежливо улыбнулся и коротко поблагодарил сеньора Кортеса, однако Малинче развернула его ответ в целую речь.

— Дон Эрнандо, здесь нет никого из главных военноначальников ацтеков. Нет и Куитлауака, брата повелителя, и его племянника Какамацина. Верный человек только что передал мне — Куитлауак обмолвился, что не полезет в петлю. Ему достаточно урока в Чолуле. Кроме того, мне стало известно, что гарнизон, размещенный в Тлакопане, получил солидное подкрепление. Сеньор Альварадо, позвольте напомнить вам, что следует улыбаться. Улыбайтесь, господа офицеры, улыбайтесь!.. Дон Диего де Веласкес, поклонитесь повелителю. Он хоть и язычник, но все же король.

Испанские офицеры сразу подобрели. Принялись отвешивать поклоны.

Кортес заметил.

— Мы не можем ждать. Мы сидим на бочке с порохом!

Донна Марина сделала легкий полупоклон в сторону предводителя испанцев и повернулась к тлатоани. Глаза держала опущенными долу. На этот раз она позволила себе сделать несколько изящных жестов.

Мотекухсома благосклонно выслушал её и заговорил вновь.

— Он спрашивает, как велико море, которое им пришлось одолеть? Каков из себя великий восточный владыка, который послал их сюда? Бородат ли он?

Кортес выслушал её и вновь ласково улыбнулся:

— Наша страна располагается более чем в двух месяцах пути от Мехико. Называется она Испанией. Государь наш владеет всем миром, в его владениях никогда не заходит солнце. Он бородат, если так угодно его милости. Так что же будем делать?

— Он спрашивает, какие причины заставили испанцев прибыть в Теночтитлан? Обрати внимание на сановников — они так и ждут какого-нибудь подвоха. В случае чего сразу поднимут тревогу.

— Скажи ему, что в такой долгий и полный опасностей путь мы отправились, чтобы лично лицезреть столь прославленного монарха, как он. Кроме того, мы имеем намерение объявить ему истинную веру, которой и они, ацтеки, когда-то были не чужды. Но если мы захватим его в заложники, язычники вряд ли посмеют начать военные действия.

Мотекухсома, выслушав ту часть ответа, которая предназначалась для его ушей, пожевал губами и что-то промолвил. Донна Марина перевела.

— Не твои ли, Малинцин, соотечественники были те белые люди, которые в прошлом году высаживались на восточных берегах нашего государства? Он имеет подробный отчет о действиях испанцев со дня их прибытия в Табаско. Действовать можно только в том случае, если он сам прикажет им сложить оружие.

— Да, это тоже были наши люди, только очень низкого звания. Они не заслуживают внимания такого могучего монарха, как вы.

— Он любопытствует насчет сана своих гостей. Приходитесь ли вы родней своему государю?

— Все мы, здесь присутствующие, из благородных фамилий и родня друг другу. Мы — подданные великого нашего монарха Карла V, который особо благоволит к нам и держит на особом счету. Ладно, отложим пленение до более удобного случая.

Услышав последние слова Кортеса, испанские офицеры почувствовали себя свободнее. Теперь беседа пошла оживленнее.

— Великий Мотекухсома интересуется — правда ли, что испанцы умеют управлять ветром?

— Да. Наши мореходы научились ставить паруса, которые улавливают малейшее дуновение. С Божьей помощью наши корабли теперь способны одолевать океанские просторы… Если вашей милости будет угодно, наши люди могут построить здесь в Теночтитлане несколько бригантин. Тогда ваша милость сможет в полной мере оценить преимущества и ни с чем не сравнимое удовольствие ходить по воде под парусом.

Лицо Мотекухсомы просветлело. Спала маска вежливой отчужденности, в глазах исчез настороженный блеск. Вообще, обстановка в парадном зале как-то сразу разрядилась. Что-то человеческое, не связанное с государственными делами, с опасливым недоверием друг к другу, появилось в их отношениях. Уместными оказались и подарки, которые щедрой рукой принялся раздавать Мотекухсома. Комплектов хлопчатобумажных нарядов, которые через открытые ворота начали заносить специально приготовленные таманы, хватило бы не только на испанское войско, но и на всех союзников. Все, кто находился при беседе, получили золотые цепи и другие украшения. Берналь Диас потом долго разглядывал удивительно тонкую работу, с которой были отлиты звенья доставшегося ему подарка.

С наступлением сумерек тлатоани покинул дворец Ашайякатла. Кортес, отдав соответствующие распоряжения, взобрался на стену, откуда с башни центральных ворот наблюдал, как процессия направилась к дворцу Мотекухсомы. Прохожих на улицах было много. Люди прогуливались, кое-кто спешил закончить дневные дела. Многие располагались на крышах своих домов. На вершинах пирамид и в храмовых дворах время от времени гулко били священные барабаны. Горели костры… Город погружался в ночь, странно-обычную после такого удивительного дня, на редкость тихую, теплую, звездную…

Дон Эрнандо взмахнул рукой. В то же мгновения вся испанская артиллерия произвела холостой залп. Ужас пал на громом пораженный город. Люди на главной пощади замерли, потом бросились врассыпную.

Глава 7

Это решение было трудным, но неизбежным. Взяв в заложники Мотекухсому и его ближайшее окружение, мы тем самым ставили точку в долгом и многотрудном походе. При благоприятном исходе дело оставалось бы за малым внушить правителю мысль о необходимости спасения своей души и привести владыку Мехико в христианскую веру. Этот план мы ещё на пути в Теночтитлан детально обсудили в своем кругу. Нашелся и повод — во время нашего пребывания в Чолуле индейцы на побережье совершили нападение на город Веракрус. В результате умер от ран комендант крепости Эскаланте и ещё несколько наших людей. Один человек попал в плен, его отрубленную голову доставили Мотекухсоме. Голова была столь велика и бородата, что этот князек не посмел отправить её в хранилище черепов и приказал похоронить в земле.

Сразу после прибытия в столицу я взял инициативу на себя. Сеньоры сподвижники, донна Марина упорно настаивали на том, чтобы сразу после прибытия во дворец отца Мотекухсомы, пленить его. Я был единственный, кто не потерял голову в тот необыкновенный, сказочный день. Чутье и на этот раз не подвело меня. Просто так взять и задержать великого тлатоани означало немедленный бунт, нападение на дворец, в котором мы ещё не успели обосноваться, наладить оборону. Тем самым нам пришлось бы воевать в невыгодных для нас условиях. Мне удалось доказать, что в этом вопросе нельзя действовать безоглядно, под действием минутных настроений. Согласен, возможно, я в какой-то степени поддался на их уговоры и немного поспешил с пленением Мотекухсомы, однако меня тоже надо понять — цель, к которой мы так долго стремились, была в пределах досягаемости. Я пришел к выводу, что в этих условиях можно упростить подход к сложившейся тогда в Мехико ситуации. Мне пришлось долго объяснять падре Гомаре, что вряд ли в исторической хронике, которую он так добросовестно составлял, надо упоминать о подобном несогласии в наших рядах, о мелких промашках, которые обнаружились во время выполнения давно разработанного плана. Я ему долго объяснял, что задержание Мотекухсомы никак нельзя считать пленом. В кандалы он был закован неделю спустя, когда я вновь попал в безнадежную, немыслимую ситуацию. Судьба в который раз не оставляла мне выбора. Вот почему я особенно настаивал, чтобы в своем труде падре Гомара писал только правду, одну только правду, но правду обобщенную, лишенную налета сиюминутности, случайности.

Дон Эрнандо откинулся в кресле, зашелся от кашля, долго смотрел, как солнечная тень медленно брела по внутреннему дворику, куда выходили окна его кабинета. Вот прозрачные сумерки накрыли завесь плюща на стене, потом подступили к зарешеченным окнам, где на балконной полке были выставлены горшки с кактусами, которые донна Хуана привезла с собой из Мексики. Чем понравились ей эти колючие, неуклюжие создания? Там, в Новой Испании, этой пакости видимо-невидимо, разнообразие форм неисчислимо. Их высаживают вместо заборов, с помощью «органос» указывают границы владений, алоэ вырастает до высоты двух человеческих ростов и листья у него мясистые, похожие на изогнутые сабли. Вот ещё дьявольское создание, называемое «опунция». Это настоящие деревья, только вместе нежной (как я позволил себе выразиться в одном из стихотворений) и навевающей прохладу листвы, на ветках растут плотные, покрытые колючками лепешки. Мясистые, неприятные на вид…

Тень поглотила большую часть открытого пространства — накинула мантилью на стены, аркатуру, плиты на полу. Краски успокоились, поблекли, и в то же время пространство приобрело необходимую гармонию. Как бы единый, приглушенный световой фон…

К чему лукавить — Мотекухсома был глуп и труслив, он сам угодил в мои лапы! Вина наша в том — так, по крайней мере, утверждает мой давний недоброжелатель, епископ Лас Касас, — что мы коварно воспользовались его простодушием и доверчивостью и с помощью грубой силы захватили его. Он любит сильные, контрастирующие с общепринятой точкой зрения заявления. Однако в данном случае двор и общее мнение безусловно на моей стороне. Встать на точку зрения Лас Касаса — и не мне одному гореть в геенне огненной. Как на духу — я был самым милостивым из всех известных мне конкистадоров, и без ложной скромности могу утверждать, самым разумным и дальновидным. Но я тоже человек. Всего лишь человек, не более того… В тот решительный момент, в первый день нашего пребывания в Теночтитлане, меня пронзила мысль, что на этот раз я ввязался в игру, в которой правила были установлены не мною. Не мне их и пересматривать… Я попал в жернова истории — эти два вращающиеся, перамалывающие человеческие тела камня навязчиво являлись перед моим умственным взором. Наступил момент, когда каждый мой шаг будет оцениваться не губернатором Кубы Диего Веласкесом, не моими ребятами, которым казалось, что они наконец дорвались до золота, а куда более высокими инстанциями — двором в Толедо, а то и папским престолом в Риме. Мне не хотелось заранее ссориться с ними, тем более, что именно там находился великий рассадник интриг, там было место обитания сильных мира сего. Неоправданный, наглый захват Мотекухсомы сразу ставил меня в опасное положение покусителя на особу королевской крови, ведь Мотекухсома являлся полновластным и законным монархом в своей стране. Мне было известно, как чувствительно относятся в Европе к посягательствам на королевскую кровь и честь. Стоило мне здесь, в далеком Теночтитлане, допустить малейший промах, и доброжелатели раздули бы этот проступок до размеров тягчайшего преступления. Мне навсегда был бы закрыт путь для возвращения в Испанию. Донне Марине этого было не понять, вот она и настаивала на немедленном захвате Мотекухсомы. Также, как, впрочем, и другие офицеры, исключая разве что Хуана Веласкеса де Леона. В любом случае мне нужен был повод и сознаюсь — изрядная доля дерзости и жестокости, чтобы решиться на такой поступок.

Юлий Цезарь как-то сказал, что воспоминания о жестокости — это плохая подпора в старости. Этому принципу я старался следовать всегда, и если кто-то смеет упрекать меня в зверствах, коварстве, забвении христианского милосердия, я ему отвечу, нельзя требовать от кого бы то ни было, а ещё менее от человека, воспитанного для железного ремесла войны, чтобы он был впереди своего времени в отношении человеколюбивых идей. Потомкам следует довольствоваться тем, если он в неблагоприятных для филантропических опытов обстоятельствах, не стал ниже идей своего века!

Завоевание Мексики никогда не было для меня самоцелью и после походов в неизведанные земли, в результате чего мною была открыта Калифорния и много других удивительных стран, я обратился к его величеству с обоснованием проекта сооружения водного пути, секущего перешеек, связывающий Новую Испанию и Новую Андалузию. После захвата Мексики все казалось возможным! Мне удалось увлечь ею нашего короля. Я выделил изрядную сумму, чтобы мой двоюродный брат Альваро де Сааведра Серон разработал по его приказу подробный план создания канала, каковой, как оказалось, можно было устроить в четырех местах. Одно из направлений вело через перешеек Теуантепек, второе — по озеру Никарагуа, третье через Панамский перешеек в том месте, где Бальбоа увидел Великое южное море, и наконец через залив Сан-Мигель и одну из рек Дарьена.

В 1529 году план был положен на стол его величества императора Священной римской империи Карла V. Шло время — дона Карлоса сменил на троне Филипп II. Он и наложил окончательный приговор: «Что Бог соединил, человек да не разъединяет!» На том дело и угасло. Также, впрочем, рассуждал и Мотекухсома, когда ему доложили, что мы выступили в поход на Теночтитлан: «Подобная дерзость не угодна богам!» — заявил он.

Стоило мне послушать Лас Касаса, дрогнуть на миг, и благородный губернатор Кубы Веласкес давным-давно вздернул бы меня на виселице. А Лас Касас твердит одно и то же — «поведение, недостойное рыцаря», «коварный интриган», «жестокий поработитель»… Сам, кстати, дабы облегчить участь обожаемых им индейцев предложил ввозить негров из Африки и использовать их на тяжелых работах. При этом призывающий к милосердию епископ утверждал, что негры мало чем отличается от скотины. Они в четыре раза выносливее, нежели обожаемые им краснокожие.

Следующий день, помнится, я потратил на посещение рынка в Тлателелько — городе, соседствующем с Теночтитланом, — затем взошел на вершину их главной кумирни, но об этом пусть расскажет кто-нибудь другой. Интересно, неужели никто, кроме Гомары, не отважится поведать о наших славных деяниях? В ближайшем окружения я не вижу такого человека. Все мои офицеры были неграмотны или едва умели читать и писать, кроме Веласкеса де Леона, но он погиб во время отступления из Теночтитлана в ту злополучную ночь… Разве что Берналь Диас? Бог с ним, пусть упражняется, мне скрывать нечего. С чистой совестью я иду на твой суд, Спаситель. Тебе отмщение…

Катастрофа и в то же время великая радость, явление чуда и тяжкая изнуряющая забота обрушились на меня третьего дня, когда, вытребовав разрешение на устройство часовни в пределах дворца Ашайякатла, я приказал солдатам подобрать место для устройства алтаря и воздвижения животворящего креста. Уже через полчаса ко мне прибежал взволнованный Андрес и молоденький паж Ортегилья. С порога принялись вопить: «Ваша милость, ваша милость, сеньор Кортес! Клад, уйма золота! Его столько, что и в самом счастливом сне не привидится!..»

Помню, я ещё чертыхнулся, не поверил, однако добравшись до стены в одной из комнат, где в углу открылась мрачная, едва сдобренная отсветами факелов дыра, затаил дыхание. Андрес, глотая слова, принялся объяснять, что старому Гонсало показалось подозрительным пятно свежей штукатурки, которая заметно выделялась на стене. Он и ковырнул чуток… Вы только гляньте!..

Я взял факел и в сопровождении Авилы, Ордаса и Берналя Диаса пролез через узкое отверстие. Внутри можно было выпрямиться. Я поднял факел над головой…

Тусклый свет разлился по помещению, ответом ему послужил нестерпимый желтоватый отблеск, который заполнил все помещение. Золото лежало повсюду уложенное в груды, в бруски, самородки. Кое-где стопками были собраны раскатанные золотые листы. На полках вдоль стен выставлены изделия: всевозможные сосуды, изображения животных и птиц. Особенно много было золотых уточек… Цепи — тончайшие, с украшенными самоцветами звеньями, а то подлиннее и потолще якорных, — были свернуты в бухты. Нагрудники, подвески всевозможных видов, шлемы, напоминающие клювы орла, пасти тигров, жезлы, изображающие стебли кукурузы, золотые стрелы дюжинами, богато украшенные жемчугом и драгоценными камнями гребни, жертвенные ножи, ожерелья, маски, тоже усыпанные самоцветами — всего не перечесть.

Несколько минут мы стояли, не в силах ни слова сказать, ни пошевелиться. Обилие золота отшибло всякую способность соображать. Казалось, все сокровища мира были собраны здесь, в этом обширном зале с низким потолком. Оглянувшись, я увидел в проеме перекошенное от изумления лицо Педро де Альварадо. Глаза у него были выпучены. Наконец я пришел в себя и, когда все выбрались из сокровищницы, приказал немедленно заделать проход, да так, чтобы никому и в голову не могло прийти, что кто-то чужой посмел вскрыть его. При этом дал волю чувствам, был резок, раздражителен уже во внутреннем дворе, при свете дня мне открылась зловещая угроза, которая таилась в этом кладе.

Менее всего я страшился, что Мотекухсома узнает, что мы до добрались до сокровищницы его отца. В тот момент наибольшую опасность представляли мои соотечественники, та таинственная сила, которая тотчас овладевает белым человеком, стоит ему хотя бы на мгновение увидеть блеск золота. Эта масса драгоценного металла могла кого угодно свести с ума. Здесь часовые не помогут… Чего можно было ждать от этой находки? Крутого падения дисциплины. Очень скоро солдатами овладеет жажда потратить награбленное и наворованное, начнется игра. Картишки, как оказалось потом, они нарисовали в один миг. Единственный путь заставить войско подчиняться — это по справедливости разделить доставшиеся нам сокровища, но сделать это можно было только с согласия законного владельца, иначе, позволив хотя бы в отношении язычников перейти грань дозволенного, будь уверен, в конце концов, также поступят с тобой.

Уже вечером, оставшись наедине с Мариной, я долго не мог заснуть. Судьба словно задалась целью беспрестанно подгонять меня кнутом к какой-то неведомой, пусть даже и манящей, но все же вызывающей ужас, цели. Проводником на этом пути выступала удача, которая в последнее время только и делала, что улыбалась мне. Я снова попал в замкнутый круг. Сидя на вулкане, в чужом, не скрывающем своего недоброжелательства городе, на куче золота, о которой теперь наверняка судачат у каждого костра, в каждом укромном уголке, я был просто вынужден захватить в плен Мотекухсому. Вить веревки из этого индейца не составит труда — он сам подсказал, как следует с ним поступать. Я верил, что подобный шаг будет последним в долгом походе, и с приручением Мотекухсомы, обращении его к лику Иисуса Христа и Девы Марии, мы наконец получим всю полноту власти над этой обильной, богатой золотом и серебром страной.

Меня поддержала Марина и все собравшиеся на тайное совещание офицеры, которым я приказал собраться в моей комнате. Правителя Мехико мы решили захватить хитростью.

* * *

На следующий день, после общевойсковой сходки, которая приняла решение взять индейского монарха в заложники, Марина отправилась во дворец Мотекухсомы и договорилась об аудиенции, которая была назначена на полдень. К тому времени все наше войско подготовилось к последнему, как мне казалось, акту этой затянувшейся, превышающее человеческие силы, драмы. Роты были построены во дворе, в жерла пушек забиты заряды. Наиболее сильные и умелые в ближнем бою солдаты группами стали собираться во дворце Мотекухсомы. Все были в латах, при оружии. Со мной отправились Альварадо, Сандоваль, Луга, Веласкес де Леон, Авила и ещё с десяток воинов, которые должны были занять позиции на всем пути следования от покоев местного императора до ворот дворца.

Встретил нас правитель ласково, после короткого приветствия предложил нам в жены своих дочерей, которых у него было изрядное количество. Я вежливо отказался — объявил, что согласно нашему закону у нас может быть только одна супруга. В этот момент мне подали тайный знак, что ребята заняли намеченные места.

— Что с тобой, Малинцин, отчего ты вдруг посуровел? Какая неприятность омрачила твое чело? — сразу насторожился Мотекухсома.

— Великий государь, — начал я, — мне только что сообщили, что вопреки дружеским чувствам, которое мы испытываем к вам, вопреки всем заверениям в мирных намерениях, ацтекские воины напали на город Веракрус. Погиб наш доблестный друг, комендант города, сеньор Эскаланте и ещё несколько испанцев. Нападение было совершенно в тот момент, когда мы получили с мексиканской стороны предложения покончить дело миром.

Неподдельный страх появился на лице правителя. Я не дал ему возможности оправдаться и ещё более грозным тоном продолжил.

— Подобное злодеяние не должно остаться без самого тщательного расследования, а до той поры, пока истина не обнаружится, пока не станет окончательно ясно, по чьему приказу была пролита кровь, я прошу вас пройти с нами в покои вашего славного отца Ашайякатла. Так будет спокойнее и удобнее для вас и для нас.

Мотекухсома побледнел, как смерть. Лицо его исказила страшная гримаса. Он воскликнул.

— Слыхано ли, чтобы великий государь, подобный мне, добровольно покинул собственный дворец и по собственной воле отдался в плен чужеземцам! Я согласен, что причины стычки на побережье должны быть расследованы. Вот мой перстень, предъявителю которого должен повиноваться всякий, кто живет в Мехико и на принадлежащих ему территориях. Я немедленно пошлю гонца с предписанием, чтобы вождь виновный в нападении на побережье, немедленно прибыл в столицу, где мы добросовестно изучим все обстоятельства этого злодеяния. Однако, Малинцин, мне кажется, ты преступаешь обязательный для всякого гостя закон гостеприимства и пытаешься навязать мне, полновластному хозяину этой страны, свою волю.

Наступил решающий момент. Теперь отступать было поздно — или здесь в самом сердце Теночтитлана прольется наша кровь, или этот туземный вождь подчинится нашим справедливым требованиям.

— Ни о каком плене или любом другом стеснении ваших прав и речи не может идти. Мы всего-навсего настаиваем, чтобы вы сменили место пребывания и по-прежнему полновластно и без всякого нажима руководили своей страной. Мы были вынуждены пойти на этот шаг исключительно в целях вашей и нашей безопасности, чтобы никакие посторонние обстоятельства или злые люди не смогли помешать отправлению правосудия, к которому вы, великий государь, имеете такую большую склонность. Нам известно, что в начале вашего правления вы навели порядок в судопроизводстве, после чего ваша страна стала небывало процветать. Поэтому мы вполне полагаемся на ваш суд, который должен определить истинных виновников случившегося. Кроме того, эти изменники-чолульцы настаивали, что именно от ваших послов получили приказ жестоко расправиться с нами.

Мотекухсома долго молчал, мы обступили его. Сановники, пораженные прозвучавшими в зале для приемов речами, начали было скапливаться у выхода. Намерения у них были явно недобрые, однако Берналь, стоявший у выхода из зала, обнажил меч и отогнал индейцев.

Мотекухсома вскочил, однако тут же сел на прежнее место.

— Даже если бы я согласился последовать за вами, мои подданные никогда не простят вам такое унижение.

— Стоит вам, государь, проявить добрую волю и объявить, что вы совершаете это шаг по собственной воле, в интересах государства, и они покорятся. Ведь, как нам известно, не бывало такого в стране ацтеков, чтобы кто-то осмелился перечить воле тлатоани.

Так мы долго препирались. Мотекухсома предлагал отдать в заложники своих сыновей и дочерей, однако я стоял на своем. Наконец Веласкес де Леон не выдержал, выхватил наполовину шпагу и тут же опять с шумом вогнал её в ножны.

— Какой смысл тратить слова на этого варвара! Отступать поздно. Схватим его, а если будет сопротивляться, вонзим шпаги в его сердце.

Губы у Мотекухсомы дрогнули. Он обратился к донне Марине с просьбой перевести, что сказал этот представительный, богато одетый чужземец.

Марина кротким голосом объяснила повелителю, что пополокас не желают отступать от своих требований, и если он не последует за ним, то в них сейчас проснется дух бога войны. Тогда они впадут в неистовство и ацтеки осиротеют. Зачем лишать единственной надежды свой народ, добавила он. Еще страшнее, что подходит час, когда просыпаются чудовища грома и молний, чей голос жители Теночтитлана слышали вчера вечером. Они требуют жертв и утихомирить их можно только исполнив волю Малинцина. Что в этом преступного или недостойного, если великий Мотекухсома по собственной воле перейдет в покои своего отца, могучего Ашайякатла. В его положении ничего не изменится, он по-прежнему будет окружен домашними, весь строй его жизни, ежедневные утехи, любимые жены и наложницы будут приходить к нему по его первому же требованию, и, самое важное, порядок в мире, который столько лет так успешно поддерживал великий Мотекухсома, останется прежним. Если же он проявит строптивость, то это будет знак богам, что они ошиблись в нем. Они отвернутся от него, тогда нельзя даже представить, что случится со вселенной, с круговоротом дня и ночи, с блеском могучего солнца Тонатиу, воплощения Уицилопочтли. Если он считает подобный поступок унижением, он ошибается. Это испытание, которому желают подвергнуть его небожители перед великой наградой, которая ждет его. Сейчас они всего лишь наблюдают. Боги замерли…

Мотекухсома опустил голову и пробормотал, что он согласен.

Эта женщина, которая столько лет мечтала об этой минуте, которая жила несбыточной надеждой увидеть сломленного, погибающего от справедливого воздаяния ацтека, ни голосом, ни взглядом не выдала своих чувств. Так же кротко, не поднимая глаз на дона Эрнандо, она объявила, что великий государь вполне удовлетворен этими объяснениями и в интересах вселенной, страны и народа согласен сменить ставку и перейти на жительство в дом своего отца.

Советники и слуги, находившиеся в зале — их, несколько человек, держали под охраной два наших солдата, — застыли как истуканы. Они собственными ушами слышали, как тлатоани пошел на поводу у грубых и заносчивых чужеземцев. Он внял доводам нарядной, красивой змеи в женском обличии!.. Это Мотекухсома, ходивший с победоносными походами до самого побережья, окончательно подмявший под себя Тескоко, который никогда и нигде не позволял ронять свое достоинство разговорами с низшими по рангу людишками?!

Изумление охватило дворцовую стражу и сотни людей, которые толпами стекались на площадь, чтобы защитить честь и достоинство своего владыки, когда дворцовый глашатай срывающимся голосом объявил о перемене места пребывания живого солнца. Теперь оно будет светить во дворце своего отца… Обращенные к народу слова Мотекухсомы вызвали всеобщее смятение. Тлатоани подтвердил все сказанное глашатаем и добавил, что никто не волен ослушаться богов, чьим воплощением он является. «Радуйтесь, ацтеки! — провозгласил он. — Солнце по-прежнему будет вставать на востоке и скрываться на западе. Дни будут светлы, а ночи темны. Маис — набирать силу, полнить отборным зерном початки, а всемогущий Тлалок поливать землю благодатным дождем».

Без всяких помех мы добрались до дворца Ашайякатла. Еще не до конца уверовав в успех, прошли через ворота, которые тут же захлопнулись за нами. Только теперь смогли перевести дух. Я подал знак пушкарям. Вновь громовые раскаты холостых залпов потрясли округу, однако на этот раз лишь мимолетное шевеление пробежала по рядам собравшихся на площади горожан. Они ещё долго стояли перед воротами, немые, озадаченные, расходиться начали только в ранних сумерках.

Глава 8

Приглашенный писец долго разглядывал исчерканные страницы, потом покачал головой и признался.

— Простите, сеньор Диас, не могу разобрать. Лучше продиктуйте, что вы здесь вчера накарябали.

Берналь вздохнул, поднес к подслеповатым глазам протянутый ему лист бумаги. Первое предложение прочитал с трудом, по буквам, далее уже не глядел на бумагу. В памяти сами собой встали события, случившиеся после пленения Мотекусумы.

Он принялся диктовать.

«Весь свой обиход он перевел к нам — всех слуг и жен; по-прежнему продолжались его ежедневные купания, неизменно при сем присутствовали двадцать важнейших сановников и военноначальников; по-прежнему ему привозили дань из самых отдаленных провинций. Государственные дела тоже шли прежним порядком, не исключая судебных разбирательств, которые он осуществлял с двумя мудрыми старцами. Приговор объявлял в немногих веских словах. Даже церемониал, и тот не изменился: ищущие аудиенции проходили не через главные ворота, а в боковую калитку с обязательным там ожиданием. Там же просители переодевались в простую чистую одежду, снимали обувь, приближались с положенными словами и поклонами, потупя глаза, как того требовал этикет. Мотекусума и вида не подавал, что плен его огорчает…»

Писец на мгновение оторвал взгляд от бумаги и недоверчиво посмотрел на ветерана.

— Простите, сеньор Диас, но ваш рассказ сродни сказке. Такой могущественный государь вдруг стал кроток как овечка? Могло ли быть такое?..

— Знаешь, Хосе, стар я, чтобы выдумывать. Единственным утешением мне служат воспоминания о героических делах прежних лет. Все, как будто вчера произошло… Размышляю я и о похищении индейского монарха, о заключении его в оковы, казни его приближенных — все эти события, как живые, стоят перед глазами. Думаю о наших подвигах и все больше убеждаюсь, что не мы сами исполнили их, нами руководило провидение Всевышнего! Много здесь пищи для размышлений, в этом я согласен. Для сомнений тоже… Однако что было, то было. Я стараюсь изложить правдивую историю, и если она похожа на сказку, в этом нет моей вины. Кое о чем я умалчиваю, но это только в том случае, когда события касаются лично меня или когда я не знаю всей подноготной. Ведь я был простой солдат — из надежных, близких к капитан-генералу, но это совсем не значит, что мне было доступно все, что касалось планов и тайных замыслов дона Эрнандо. Об этом лучше было бы порасспросить донну Марину, но и она соврет, не дорого возьмет. Как тот же Гомара! Как он Кортеса расписывает — просто орел! Храбрейший и достойнейший кабальеро!.. Кортес тоже был себе на уме, всякое беззаконие творил, прикрывшись солдатским мнением, а королевский нотариус все его делишки оформлял как решение общего схода. Все равно я ему не судья. Я не из тех неблагодарных тварей, которые так и норовят укусить господина, стоит тому впасть в немилость. Не будь Кортеса, гнить бы нашим костям где-нибудь в кучах языческих жертв. У испанского короля не было бы Мексики. Это уж поверь мне — всем другим нашим идальго ацтеки быстро бы рога обломали, и неизвестно, чья бы взяла. Сам рассуди, как бы ты поступил, достанься на твою долю такая удача, сам государь огромной страны оказался бы в твоих руках?

— Прежде всего я убедил бы его — а то и заставил — креститься! — воскликнул взволнованный Хосе, молодой парень из аудиенсии. — Затем запретил все эти богомерзкие жертвоприношения, раздал бы награду все, кто участвовал в походе. Что еще, проверил бы отчетность по сборам налогов. Я даже не знаю — дел бы сразу навалилось невпроворот.

— Эх ты, глупая голова, также и мы рассуждали. Сразу потребовали дележки клада Ашайякатла и выдачи всякого иного довольствия. Кортес вмиг приструнил крикунов. Заявил, что этот клад — чужая собственность и все мы только гости в этом дворце, так что, будьте любезны, братцы, оказывать всяческое почтение хозяину и хозяевам. Каждое утро дон Эрнандо и высшие наши капитаны — обыкновенно Альварадо, Веласкес де Леон, Диего Ордас навещали Мотекусуму. Ты пиши, пиши… Осведомлялись о здоровье, о желаниях повелителя. Все это время мы были так услужливы и почтительны, что сам пленный монарх как-то заметил, что «плен — не беда, тем более что боги допустили это». Кортес строго наказывал за любое пренебрежительное слово, брошенное в укор нашему пленнику. Однажды Педро Лопес, стоя на страже возле его опочивальни, позволил себе во весь голос заявить разводящему: «Хотел бы я, чтобы это язычник, этот сукин сын, скорее околел. Из-за него доброму христианину выспаться не дают!» Мотекусума, видно, догадался, о чем идет речь и на следующий день пожаловался дону Эрнандо. Тот так разошелся, что приказал повесить беднягу Лопеса. Пришлось посылать делегацию к капитан-генералу… Еле-еле отговорили — Лопесу всыпали плетей. Вообще, Кортес был спокойный, выдержанный человек, любил пошутить. Когда рассердится, скажет только: «Чума бы вас разобрала…» Добавит: «Вот негодники!..» и на этом все дело кончалось. Но уж если рассвирепеет, то держись. Решений своих почти никогда не менял, а если от чего отказывался, то с умыслом — чтобы ему в ножки поклонились. Так и с Лопесом… Видишь, мы его всем войском попросили, в следующий раз он нас попросит…

— Ох, и бестия был этот Кортес! — воскликнул писец.

— Не без того, — кивнул Берналь. — Но ведь ты пойми, наши жизни висели на волоске. Случись что с Мотекусумой или сам он наберись отваги и прикажи ацтекам взбунтоваться, от нас бы только мокрое место осталось. Чтобы с головой в омут, на это любой дурак может решиться… А вот ты сумей все хорошенько обдумать и удачу подманить. Тут уж не до фанаберией… Почему Мотекусума смирился? Судить не берусь. Наверное, воля Божья, иначе не могу объяснить, почему такой могучий государь выдал на суд Кортеса своих военноначальников, обвиненных в нападении на Веракрус. С ними не церемонились, приговорили к смерти и на следующий день сожгли на площади перед дворцом. Семнадцать человек. Народу собралось… Все смотрели и помалкивали, сразу вся страна замирилась. Самого же Мотекусуму на время казни заточили в кандалы. Тот сперва начал возмущаться, затем покорился, затих и стал, как шелковый.

Покончив с казнью, Кортес лично снял с него оковы, принялся уверять, что по-прежнему любит его, как родного брата, и обещал покорить в его пользу ещё больше земель, нежели у него раньше было. Говорил, что Мотекусума может свободно посещать любой из своих дворцов, ежели ему этого захочется.

Выслушал Мотекусума эти слова и слезы потекли у него из глаз — отлично он понимал цену подобных обещаний и все же поблагодарил Кортеса за его доброту. Потом донна Марина попросила меня удалиться…

Что ещё могу сказать. Мотекусума был щедр — каждого солдата успел наградить. Мне, например, за верную службу досталась золотая цепь. Еще он подарил мне одну из своих жен. Патер Ольмедо окрестил её донной Франциской. Глянешь на нее, сразу видно, что благородного происхождения…

— Где же она теперь? — заинтересовался писец.

— Э-э, парень, в той круговерти, что завертелась в Теночтитлане месяц спустя не то, что жену, голову можно было потерять.