— Так ведь и я не меньше благодарен тебе, моя дорогая! Ты столько сделала для Клодии! Тебе удалось наконец выманить ее из раковины, тебе удалось маленького серого мышонка превратить в королеву лондонского сезона. Ее мать так гордилась бы ею!

— Пустяки, дядя Томас. Клодия красавица, можно сказать — само совершенство. Ей просто нужен был совет опытной женщины в отношении того, как лучше одеваться и как вести себя в высшем свете…

— И ты дала ей наилучшие советы!

— Эти мои способности я унаследовала от своей матушки, — пожала плечами Августа. — Мама очень любила светские развлечения и многому меня научила. Кроме того, мне помогала леди Арбутнотт, которая знакома в высшем обществе буквально со всеми. Так что вам не стоит приписывать успех Клодии исключительно мне одной. Я прекрасно понимаю: вы попросили меня позаботиться о Клодии, желая помочь мне самой избавиться от тоски и меланхолии. Как это мило с вашей стороны. Нет, правда, вы очень добры, дядюшка!

— Насколько я помню, — изумленно проворчал сэр Томас, — я просто попросил тебя пойти вместе с Клод ней на один из балов. И ты сразу взяла на себя всю ответственность за нее. Чтобы решить ее судьбу, ты разработала свой очередной план. А уж если ты придумала какой-то план, дорогая, в любом случае ты доведешь дело до конца.

— Благодарю вас, дядя Томас. Однако же вернемся к Грейстоуну. Я вынуждена настаивать…

— Успокойся, не стоит так волноваться. Как я уже сказал, Грейстоун будет тебе надежным мужем. Он прочен как скала. У него есть ум и состояние. Чего ж еще желать женщине?

— Дядя Томас, вы не понимаете!

— Ты просто не привыкла к этой мысли и воспринимав ешь случившееся чересчур эмоционально. Представители нортамберлендской ветви нашего семейства всегда отличались излишней чувствительностью.

Августа в полном отчаянии уставилась на дядю, а потом, выбежав из библиотеки, разразилась слезами.

Позднее, вечером того же дня, Августа все еще пребывала в отчаянии. Она с мрачным видом собиралась на очередной прием, хотя теперь уже больше не плакала и с гордостью отметила про себя, что вполне успокоилась и рвется в бой, не желая больше предаваться горестным эмоциям.

Клодия с кротким состраданием наблюдала за хмурым лицом Августы. Потом встала, с природным изяществом налила две чашки чаю и с ободряющей улыбкой подала одну кузине:

— Успокойся, Августа. Все будет хорошо.

— Как, черт побери, все может быть хорошо, если совершена такая ужасная ошибка? Господи, Клодия, неужели и ты не понимаешь? Случилась беда! Дядя Томас так обрадовался, что сразу, не подумав, разослал объявления в газеты, и завтра утром мы с Грейстоуном прочтем о нашей официальной помолвке. И у него уже не будет возможности с честью выпутаться из этой истории.

— Я понимаю.

— И ты сидишь здесь и преспокойно разливаешь чай, будто ничего не произошло? — Августа со стуком поставила чашку на стол и вскочила. Она вихрем пронеслась по комнате, потом начала мерить ее шагами, глядя в пол и сурово сдвинув темные брови.

Впервые Августа даже не заметила, какое на ней платье. Она была настолько поглощена случившимся, что оказалась не в состоянии сосредоточиться на таком, обычно чрезвычайно приятном занятии, как выбор туалета. Ее горничная Бетси сама выбрала для нее розовое вечернее платье с весьма смелым вырезом, по краю которого были нашиты крошечные розочки из атласа. Бетси подобрала к платью и подходящие атласные туфельки, и длинные, до локтя, перчатки и решила уложить густые темно-каштановые волосы госпожи в высокую греческую прическу, которая изрядно растрепалась, пока Августа металась по комнате.

— Я все же не пойму, из-за чего ты, собственно, так разволновалась? — пробормотала Клодия. — По-моему, Грейстоун в последнее время нравился тебе все больше и больше.

— Ну знаешь, это не правда!

— Хорошо, Августа, только успокойся. Хотя даже папа заметил твое неравнодушное отношение к графу и на днях что-то даже говорил по этому поводу.

— Я всего лишь попросила у него одно из недавних исследований Грейстоуна, посвященное этим замшелым римлянам. Вряд ли такой интерес можно назвать признаком сердечного расположения.

— Что ж, но как бы там ни было, я ничуть не удивлена, что папа сразу принял предложение Грейстоуна на твой счет. Он полагал, что ты обрадуешься, да ты и вправду должна бы обрадоваться. Согласись, Грейстоун для тебя прекрасная партия, Августа! С твоей стороны глупо отрицать это.

Августа перестала метаться по комнате и посмотрела на кузину с подозрением:

— Ты что, не понимаешь, Клодия? Произошла ошибка! Грейстоун никогда в жизни не стал бы просить моей руки. Никогда — проживи он хоть миллион лет! Он считает, что я настоящая разбойница, не признающая правил негодная девчонка, которая вечно балансирует на грани какого-нибудь кошмарного скандала. В его глазах я всего лишь маленькая проказница. И с его точки зрения я никак не гожусь на роль графини. В чем, надо признать, он совершенно прав.

— Чепуха. Из тебя получилась бы замечательная графиня! — воскликнула Клодия.

— Спасибо, но ты заблуждаешься. — Августа даже застонала от раздражения. — Грейстоун уже был женат и считал свою жену самой подходящей для роли графини женщиной. Во всяком случае, так говорят, и у меня нет ни малейшего желания прожить оставшуюся жизнь, пытаясь подражать своей предшественнице.

— Ах да! Он был женат на Кэтрин Монтроуз, верно? Я вспоминаю, как о ней отзывалась моя мать. Миссис Монтроуз свято верила в пользу маминых учебников для девочек. Она, видимо, и Кэтрин воспитывала по ним.

— А моя мама всегда утверждала, что Кэтрин Монтроуз — прекрасный пример благотворного воздействия ее методических трудов на юные девичьи души.

— Как это мило! — Подойдя к окну, Августа рассеянно глядела в сад, раскинувшийся вокруг их городского особняка. — У нас с Грейстоуном нет абсолютно ничего общего. По всем современным вопросам наши мнения расходятся. Надеюсь, тебе известно, что ему глубоко отвратительны независимые и свободолюбивые женщины. Граф дал мне это понять совершенно ясно. А ведь он не догадывается и о половине той деятельности, которую я веду. Да он, мягко говоря, не обрадуется, если обо всем узнает.

— Я даже представить себе не могу, чтобы лорд Грейстоун расстроился по какому-либо поводу. И в любом случае не думаю, чтобы ты, Августа, вела себя недостойно.

Августа поморщилась:

— Ты слишком великодушна, Клодия. Поверь, просто исключено, чтобы Грейстоун захотел сделать меня своей невестой!

— Но тогда почему же он просил твоей руки?

— Он ее и не просил, — мрачно заявила Августа. — Я просто уверена, что он имел в виду не меня. Как я уже сказала, произошла чудовищная ошибка. Он, несомненно, просил твоей руки.

— Моей? — Чашка в руках Клодии звякнула. — О господи! Это невозможно!

— Как раз в этом нет ничего невозможного. — Августа сосредоточенно нахмурилась. — Я много думала и вполне ясно представляю, как подобная ошибка могла произойти. Грейстоун явился сюда сегодня днем и, разумеется, попросил руки мисс Баллинджер. А дядя Томас решил, что граф имеет в виду меня, поскольку из нас двоих я старшая. Но у Грейстоуна и в мыслях этого не было! Он, конечно же, имел в виду тебя.

— Ну знаешь, Августа, я, право, сомневаюсь, чтобы папа мог совершить столь грубую ошибку!

— Нет, нет, это-то как раз возможно. Ты же знаешь, дядя Томас вечно путает нас с тобой. Только вспомни, сколько раз он путал, например, наши имена. Он порой настолько погружен в свои исследования, что и о нас самих-то забывает.

— Ну, это случается не так уж часто, Августа.

— Однако согласись, такое случалось, — настаивала Августа. — А при сложившихся обстоятельствах, когда он, без сомнения, еще и хотел убедить себя в том, что наконец сумеет выдать меня замуж, нет ничего удивительного в подобной ошибке. Бедный Грейстоун!

— Бедный Грейстоун? А я слышала, что он весьма богат. По-моему, у него имения в Дорсете…

— Я говорю не о его финансовом положении, — нетерпеливо оборвала ее Августа. — Дело в том, что завтра он прочтет в газетах объявление о помолвке и придет в ужас. Придет в ужас и почувствует себя пойманным в ловушку. Нет, я немедленно должна что-то предпринять!

— Но что ты можешь теперь поделать? Уже почти девять, и через несколько минут мы отправляемся на прием к Бентли.

Августа с мрачной решимостью стиснула зубы:

— Я должна ненадолго заглянуть к леди Арбутнотт.

— Ты снова поедешь в «Помпею»? — В голосе Клодии слышался слабый упрек.

— Да. Не хочешь ли поехать со мной? — Уже не впервые Августа предлагала это Клодии и всегда знала, каков будет ее ответ.

— О господи, нет! Уже одно название вашего клуба должно настораживать человека. Помпея! И бесконечные отвратительные намеки на ее не слишком приличное поведение! Нет, в самом деле, Августа, на мой взгляд ты слишком много времени проводишь в своем женском клубе.

— Клодия, пожалуйста, обойдемся сегодня без нотаций.

— Я знаю, ты любишь бывать там, и знаю, как ты привязана к леди Арбутнотт. Но тем не менее я действительно подумываю, не повлиял ли образ Помпеи на пробуждение в твоей крови определенных черт нортамберлендских Баллинджеров? Тебе бы следовало, Августа, как-то подавлять неуместные всплески импульсивности и безрассудства. Особенно теперь, когда ты уже почти стала графиней Грейстоун.

Августа, прищурившись, посмотрела на очаровательную кузину. Временами Клодия удивительно напоминала свою мать — этакая воскресшая леди Пруденция Баллинджер.

Леди Пруденция, тетушка Августы, написала несколько популярных воспитательных книг для девочек. Книжки назывались примерно так: «Советы о том, как следует вести себя юной леди» или «Руководство по развитию способностей у юной леди». Клодия явно намеревалась последовать примеру своей знаменитой матери и добросовестно работала над рукописью «Путеводитель по стране полезных знаний для юной леди».

— Скажи мне, Клодия, — медленно проговорила Августа, — а если мне удастся вовремя разобраться в ужасной путанице с помолвкой, ты будешь рада выйти за Грейстоуна?

— Тут нет никакой путаницы. — Клодия встала и спокойно направилась к двери.

Она была одета в платье, выбранное для нее Августой, выгодно подчеркивавшее ее ангельскую привлекательность. Она и в самом деле казалась ангелочком в элегантном светло-голубом шелке, мягко ниспадавшем до полу; ножки были обуты в изящные бальные туфельки. Светлые волосы Клодии, посредине разделенные пробором, были уложены в модную прическу «мадонна», которую дополнял маленький гребень с бриллиантами.

— Но если ошибка все-таки совершена, Клодия?

— Я, разумеется, поступлю так, как велит папа. Я всегда старалась быть послушной дочерью. Но я, честное слово, уверена — и ты сама вскоре поймешь: никакой ошибки нет. В течение всего сезона ты давала мне замечательные советы, Августа, а теперь позволь и мне дать тебе один совет. Постарайся угождать Грейстоуну. Поработай над собой, попробуй вести себя, как настоящая графиня, и я убеждена, граф будет обращаться с тобой достойно. А может быть, тебе даже захочется перед свадьбой перечитать одну-две мамины книжки…

Августа с трудом подавила негодование. А Клодия спокойно удалилась из комнаты и закрыла за собой дверь. Да, подумала Августа, порой жизнь среди представителей гемпширской ветви Баллинджеров становится поистине тяжким испытанием!

Клодия, без сомнения, будет прекрасной графиней Грейстоун. Августа уже и сейчас, казалось, слышала спокойный голосок своей кузины, обсуждающей за завтраком с графом предполагаемый распорядок дня. Я полностью с вами согласна, милорд. Разумеется, они до смерти наскучат друг другу уже через пару недель…

Но это уж их заботы, решила Августа и на минутку задержалась у зеркала. Увидев собственное отражение, она чуть нахмурилась: она же забыла выбрать украшения к розовому платью.

Она открыла маленькую позолоченную шкатулку, стоявшую на туалетном столике. Там хранились два ее самых главных сокровища: аккуратно свернутый листок бумаги и ожерелье. На листке, покрытом зловещими бурыми пятнами, было написано небольшое стихотворение, сочиненное ее братом незадолго до смерти.

Ожерелье являлось собственностью нортамберлендской ветви Баллинджеров и уже в течение трех поколений переходило от одной владелицы к другой. Еще совсем недавно оно принадлежало матери Августы. Кроваво-красные рубины, перемежающиеся маленькими бриллиантами… В центре на подвеске красовался один очень крупный рубин.

Августа надела ожерелье и аккуратно застегнула замочек. Она часто надевала его. Это было единственное, что у нее осталось на память от матери. Все драгоценности Ричард продал, чтобы купить офицерский чин.

Когда украшение заняло свое место и крупный рубин спрятался в нежной ложбинке на груди, Августа подошла к окну и стала лихорадочно соображать, что же ей предпринять.

Гарри вернулся домой из клуба вскоре после полуночи и, отослав слуг спать, направился в свое святилище — в библиотеку. На письменном столе лежало последнее письмо дочери с подробным описанием ее успехов в учебе и погоды в Дорсете.

Гарри налил себе бокал бренди и, улыбаясь про себя, уселся перечитывать усердно нацарапанное гусиным пером письмо. Мередит было девять лет, и Гарри очень ею гордился. Она уже доказала, что является серьезной и прилежной ученицей, мечтающей порадовать отца и добиться больших успехов.

Гарри лично планировал воспитание и образование дочери и тщательно следил за выполнением каждого пункта своего плана. Всякие фривольные штучки, вроде рисунков акварелью и чтения романов, были им безжалостно вычеркнуты из этой программы. По мнению Гарри, именно легкомысленные книжки и акварели развивают склонность к романтическим настроениям, столь характерным в наши дни для большинства юных леди. Он не хотел, чтобы подобные черты проявились и у Мередит.

Занятия с девочкой ежедневно проводила ее гувернантка Кларисса Флеминг. Кларисса происходила из обедневшего рода Флемингов и была дальней родственницей Гарри. Он находил, что ему весьма повезло с воспитательницей дочери. Серьезная достойная дама, типичный синий чулок, тетя Кларисса полностью разделяла его взгляды на образование. И главное, она была в совершенстве подготовлена для преподавания тех предметов, которые он счел необходимыми для Мередит.

Гарри отложил письмо, отпил немного бренди и принялся обдумывать, какие перемены могут произойти в его тщательно налаженной жизни и хозяйстве, если в них вмешается Августа.

Может быть, он в самом деле сошел с ума?

Что-то шевельнулось у окна. Гарри, нахмурившись, поднял глаза, но не увидел ничего, кроме тьмы. Зато услышал какой-то подозрительный шорох.

Он вздохнул и потянулся за красивой эбенового дерева тростью, которую всегда держал при себе. Лондон не Европа, да и война давно закончена, но этот мир по-настоящему мирным не был. Опыт в познании человеческой природы подсказывал Гарри, что мирным он никогда и не будет.

Он встал, держа трость в руке, и потушил лампу. Потом подошел поближе к окну и посмотрел в сад.

Стоило комнате погрузиться во тьму, как шорохи усилились. Теперь они превратились в какое-то лихорадочное царапанье. Кто-то торопливо пробирался сквозь кусты, росшие вокруг дома.

Через несколько секунд раздался настойчивый стук в окно. Гарри выглянул и увидел человека в плаще с капюшоном, который: старался что-то рассмотреть сквозь стекло. В лунном свете мелькнула маленькая рука и снова постучала в окно.

Рука показалась Гарри знакомой…

— О, черт побери! — Гарри отступил от стены и положил черную трость на письменный стол. Потом резким сердитым рывком распахнул окно, оперся обеими руками на подоконник и высунулся наружу.

— Ах, боже мой! Как хорошо, что вы еще здесь, милорд! — Августа откинула капюшон. В бледном свете луны он заметил, какое облегчение написано на ее лице. — Я увидела в окне свет и поняла, что вы здесь, а потом вдруг свет погас, и я испугалась, что вы ушли из библиотеки. Подумать страшно. Вдруг мне бы не удалось перехватить вас сегодня! Ведь я больше часа ждала вашего возвращения у леди Арбутнотт.

— Если бы я только знал, что меня ждет дама, я непременно постарался бы вернуться домой пораньше.

Августа наморщила носик:

— О господи! Вы сердитесь, да?

— Что именно дало вам повод так думать? — Гарри потянулся вниз, схватил ее за укутанные плащом плечи и легко втянул через окно в комнату. И только тогда заметил еще одного человека, скрючившегося в кустах. — Кто там еще, черт побери?

— Это Скраггз, милорд. Дворецкий леди Арбутнотт, — еле слышно пролепетала Августа, оправляя платье и плащ — Гарри наконец отпустил ее плечи. — Леди Арбутнотт настояла, чтобы он сопровождал меня.

— Скраггз? Понятно. Подождите меня здесь, Августа. — Гарри перекинул через подоконник одну ногу, потом вторую, спрыгнул на влажную землю и направился к сутуловатой фигуре в кустах. — А ну-ка выходите, любезный.

— Да, ваша светлость?.. — Скраггз вышел к нему, несчастный, прихрамывающий. Его глаза в темноте поблескивали от еле сдерживаемого смеха. — Могу я чем-нибудь служить вам, сэр?

— Я полагаю, на сегодня вы уже сделали достаточно, Скраггз, — проворчал Гарри. Понимая, что Августа стоит у открытого окна и все слышит, он понизил голос. — И если вы еще раз окажете этой даме помощь в подобного рода авантюрах, я лично займусь вашей хромотой и быстро научу вас ходить как следует. Причем навсегда… Вы меня поняли?

— Да, сэр. Вполне понял, ваша светлость. Мне все совершенно ясно, сэр. — Скраггз склонил голову в подобострастном поклоне и попятился назад, энергично кланяясь. — Я ничего… я подожду вон там, в холодке, сэр, мисс Баллинджер… Не обращайте на меня внимания, сэр, хотя ночной воздух и вреден для моих старых костей, милорд.

— Меня совершенно не интересуют ваши старые кости. Убирайтесь, пока я вам их не пересчитал, милейший. Возвращайтесь назад, к Салли. Я сам позабочусь о мисс Баллинджер.

— Салли собирается отправить ее домой в своей карете вместе с несколькими дамами из клуба, — тихо сообщил Питер уже своим голосом. — Не торопись, Гарри. Никто, кроме Салли и меня, не знает, что здесь происходит. Я буду ждать Августу в саду у Салли. Она в полной безопасности, только проводи ее туда.

— Ты и представить себе не можешь, как успокоил меня, Шелдрейк!..

Питер улыбнулся из-под наклеенных усов Скраггза:

— Это была не моя идея, между прочим. Мисс Баллинджер явилась с собственным готовым планом.

— К сожалению, я вполне этому верю.

— И остановить ее было совершенно невозможно. Она упросила Салли разрешить ей пробраться через сад к твоему дому, и Салли — что было очень мудро с ее стороны — настояла, чтобы я отправился вместе с леди. Собственно, больше мы ничего не могли с ней поделать, оставалось только позаботиться, чтобы она не попала в беду, прежде чем доберется до тебя.

— Ладно, исчезни, Шелдрейк. Твои извинения слишком притянуты за уши, чтобы имело смысл их выслушивать.

Питер снова ухмыльнулся и растворился во тьме, а Гарри вернулся к открытому окну, где стояла, вглядываясь в черноту ночи, Августа.

— Как, разве Скраггз уходит? — спросила она.

— Возвращается к своей хозяйке. — Гарри вспрыгнул на подоконник и снова очутился в библиотеке. Потом закрыл окно.