Шпион из Калькутты. Амалия и генералиссимус

— А тигры, — с удовольствием продолжил он, — сейчас как-то застеснялись. Возможно, им не нравятся авто на дорогах и прочие новшества. Последнего тут видели год с лишним назад, в сезон дождей. Его несла река мимо малайского храма и китайского рынка, прямо в Малаккский пролив, если, конечно, он не сумел до того выбраться на берег. С тех пор — ничего. Но когда я был таким, как вы, Джереми, то тигры здесь славно кое-кого поели. Особенно, знаете, в районе Куала-Лангара. И еще Куала-Кубу. Но вам, Джереми, вне всякого сомнения предстоит с ними встретиться. По долгу службы. Раз уж вы приехали в такую страну, где живет жуткое зверье, наливают змеиные коктейли, люди мучаются от малярии…

— Да у нас в бунгало сейчас лежит плантатор — свалила малярия, — сказал Джереми.

— Обычное дело, — подтвердил то ли Бойс, то ли Эдам. — Если это тебя настигает — лежишь там, где оно к тебе пришло, пьешь хинин. В этих случаях не отказывают никому.

— Именно так… А вы охотник, Джереми?

— Э-э-э, ну…

— Пятьсот долларов вам придется заплатить за право уложить слона или буйвола, но тигры — бесплатно. Зато придется нанимать охотников, носильщиков, и ведь ружья тоже нужны. Наше с вами жалованье не располагает, если только вы не решите стать китайским предпринимателем. Да, нужен ведь еще и охотничий костюмчик. Я бы сказал, что госпожа де Соза одета сегодня вот точно для охоты на тигра. Одних карманов штук десять, войдет уйма патронов, и эти очки, и шорты ниже колена — все вместе внушает уважение. А что это за материал — лучший брезент, не правда ли? Любой американец позавидует.

Когда над тобой издеваются, вот так посверкивая темными глазами и чуть наклоняя в твою сторону весь корпус, то это почему-то приятно. Тем более что я так и чувствовала: даже во время веселых рассказов о тиграх господин инспектор каждое мгновение держит меня в поле зрения — пусть и бокового.

— Мне казалось, что пора стать менее заметной, господин Робинс. Мои прежние костюмы вызывали какие-то нездоровые чувства.

— О, этот наряд бесспорно оздоровит все чувства… Он так решительно контрастирует с вашей женственностью. Но я бы подумал, что есть не столь радикальные способы стать менее заметной.

Плантаторы, так и не воспользовавшись шансом заговорить со мной напрямую, откланялись, их стулья утащили вмиг. Впрочем, весь бар был в движении — все общались со всеми, хлопали друг друга по спинам и улыбались. Нас покинул Джереми, подошли на минуту другие, обменялись репликами, двинулись дальше…

А над баром и толпой висела доска, на которой мелом были выведены имена — больше двух дюжин, список позора. Имена тех, кому в долг больше не наливают, пока они не рассчитаются по накопившимся счетам.

Доску плантаторы демонстративно старались не замечать.

Бедные ребята.

Я вздохнула и придвинулась к инспектору.

— Господин Робинс, как ни неприятно, но у меня в городе действительно есть дела. И если бы вы помогли бы мне с некоторыми подробностями… Я знаю, что дело того китайца, который исчез из отеля, забрали ваши секретные собратья. Но ведь наверняка первыми на месте события были ваши коллеги, то есть просто полиция.

— Вам повезло, госпожа де Соза — не коллеги, а лично я. Что касается секретных собратьев, то я вижу, что с таковыми в данный момент общается солдат вашей личной армии, так что у вас все получается очень грамотно.

Что такое? Я начала озираться и увидела, действительно, Тони — точнее, полковника Херберта, чья инвалидная коляска была придвинута к столику, за которым сидел джентльмен со странно раскрасневшимся лицом. Оба держали в пальцах стаканчики с чистым виски — что я вижу, всего лишь полдень! — и пытались перебить друг друга. Милая сердцу картина, два счастливых ветерана за беседой.

— А что это ваш секретный собрат… как бы сказать… — намекнула я.

— Таунсенд? Да то самое, что видите. Скажем так, серьезно подорванное на колониальной службе здоровье. Климат, знаете ли, и другие факторы. Ваш исчезнувший китаец оказался последней каплей для его карьеры. Замена этому джентльмену уже в городе. Мы называем эту замену — господин библиотекарь. А этот бедняга окончательно распался на части, иногда днями не выходит отсюда, из бара, у него там наверху всегда в распоряжении комната, чтобы отлежаться и прийти в себя. Так вот, тот китаец. Исчез из «Грейт истерн» на Ампанг-роуд, как же не помнить. И что вас интересует?

— Мелочи, господин Робинс. То, на что упал ваш тренированный взгляд. Я читала лишь отчет (тут я постаралась сохранить уверенное лицо). Он слишком короток.

— Ну, главный факт в нем есть. Деньги. Он так спешил, что оставил на секретере бумажник. С немалой суммой. Это необычно.

— То есть он выбежал на улицу без денег?

— И в одной рубашке. На заднюю улицу, чтобы быть точным. В лобби его ждал другой китаец, прямой, как палка. А потом пошел наверх. Вот от него-то…

— Один в чужом городе, без денег? Интересно. И что, вам трудно было найти здесь китайца из Китая, который остался без единого цента?

— Было легко. Сначала. Он пошел к католикам, к святому Джону на Букит Нанас. И жил там, в приюте, сзади школы, четыре дня. Так что насчет денег — все подтверждается. Карман его был точно пуст. А уж потом исчез и оттуда. До того, как мы на него вышли. Потому что за ним опять пришли. Если коротко, пришел тот же длинный китаец.

— А вот это интересно — какой, местный? Или…

— Это пусть уж ваш инвалид уточняет, за тем столиком. Потому что, по описаниям, то был совсем не здешний китаец. А у нас тут гости из Китая — большая редкость.

— Так, значит — святой Джон. То есть этот человек не просто христианин, а католик, как я… Что ж, у китайцев это не редкость. Вернемся в его комнату. Что ее хозяин там оставил?

— Собственно, все. Все оставил, что было. Конечно, нас вызвали только на следующее утро, и за это время… Тот, длинный китаец мог теоретически вынести все. Но ощущение такое, что вещи его не интересовали, следов обыска не было…

— Простите, господин Робинс. Вы сказали, что длинный поднимался к нему?

— Конечно. Дело, по описаниям портье, выглядело так. Подошел чужой китаец — а портье сам, надо сказать, кантонец — и на ломаном кантонском спросил, в каком номере живет господин… ах, как же его зовут, ну, неважно — это ведь был гость господина Таунсенда (тут Робинс кивнул в сторону краснолицего собутыльника Тони), у них, секретных людей, имена не имеют значения. Сегодня одно, завтра другое. Портье назвал номер — и, как положено, снял трубку, чтобы позвонить наверх, вашему китайцу, у них там в каждой комнате есть телефонная связь. Поднял глаза — а длинного у стойки уже нет. Можно предположить, что он быстро пошел наверх. Но недостаточно быстро.

— А по вашей оценке — то был друг или враг нашего постояльца?

— Строго говоря, неизвестно. Мог подняться, чтобы предупредить его о чем-то, а мог… Нет, если бы это был друг, то ваш китаец не повторил бы потом свой акт с исчезновением уже у католиков, как только тот же китаец там его настиг. Сейчас я вспомню: портье произнес в трубку дословно следующее: «к вам высокий человек из Китая». Но, кстати, еще неизвестно, как тот его понял. Потому что постоялец говорит на каком-то ином диалекте. Портье считает, что на шанхайском, но черт же их там разберет, в этом Китае. Но что-то он понял, и в ту же секунду…

— Итак, на следующее утро, когда постоялец не вернулся, вызвали вас, и вы нашли там…

— Очень скромный чемодан, минимум незаметной одежды на вешалках. Всякие пустяки, типа бритвы и прочего. Бумажник на секретере, как я уже сказал. Да, а ведь там был еще и обратный билет на лайнер в Гонконг и потом Шанхай, и паспорт, что немаловажно — он сейчас у коллеги (Робинс снова дернул головой в сторону Тони и его нового друга). Очков не было, но что тут странного — он в них все время ходил, они, значит, были на носу, в них и выбежал. Оружия или патронов — никаких. Бумаг — никаких. Хотя… чтобы быть точным, на этом секретере лежал томик стихов, чуть ли не Верленаили Рембо. На французском. Английским этот постоялец тоже не владел, забыл вам сказать. И единственное, что в комнате было не так — ручка. Отельная ручка на ковре. Пятнышко чернил у кончика пера.

— То есть он что-то все же схватил на бегу с секретера, очень быстро. Уронил ручку. Допустим, лист бумаги, на котором эта ручка лежала.

— Схватил что-то более важное, чем паспорт или деньги? Хм.

— Итак, человек в очках, брюках и рубашке, без денег, без документов, не говорящий по-английски или даже на таком китайском, чтобы был тут понятен, выскакивает чуть ли не из окна второго этажа на заднюю улицу… точнее, в джунгли, потому что я провела как-то раз ночь в «Грейт Истерн», и помню, что видела из заднего окна. Прямиком направляется в католический приют, и сидит там несколько дней, пока не исчезает и оттуда. Интересно. Сколько он тут провел времени до побега?

— По билету — сутки.

— Это что — он, значит, просто ориентировался, на бегу, по кресту на колокольне? Неплохо. А с отцом Эдвардом, главой братьев Ла Салль, он говорил на каком языке?

— А, вы его знаете? Ну, этим фактом отец Эдвард как раз поделился. Они говорили на французском. Но больше из него никаких подробностей вытянуть не удалось.

— Он выходил из приюта?

— Да, прогуливался каждый день. Так что город в окрестностях Букит Нанас, возможно, знал к моменту второго побега хорошо. На взгляд знал — ведь говорить там ему было не с кем. Ни английского, ни диалектов… Все равно что глухонемой.

— Ну, и последнее. Внешность. Приметы. И не говорите, что он похож на китайца.

— А вот тут самое интересное. Ну, ладно еще отец Эдвард заявляет, что более обыкновенного китайца не найти. Но это же подтверждает и китайский портье. Средний рост. Лет, возможно, сорок. Лицо круглое, пухленькое. Глаз не видно — очки, круглые, обычные, в металлической оправе, как сейчас носят. Шрамов, родинок, бородавок — никаких. Волосы зачесаны назад, как у всех нас. В общем, человек без лица. И честно вам скажу, госпожа де Соза, я был бы безмерно рад, если бы дело у меня забрали. Ведь формально оно за мной остается.

— А что, вам трудно найти китайца в Куала-Лумпуре?

— В том-то и дело, что никаких, на взгляд, трудностей. Ну, смотрите сами — в городе живет сто пятнадцать тысяч человек, из которых китайцев почти семьдесят тысяч, включая женщин и детей. Не так уж и много. Если учесть, что все они подлежат регистрации. Рабочие на оловянных шахтах или каучуковых плантациях, пуллеры рикш, даже нищие на улицах — все. И кому нужно ссориться с нами и скрывать, что он вчера дал приют китайцу из Китая, который и в землячестве-то ни в каком не состоит? Одиноких китайцев, как вы знаете, у нас не бывает. В одиночку они не выживают. Ну, тут, конечно, есть такая штука. Нанимается китаец на шахту, забирает аванс и сразу бежит на поезд. Его догоняют и бьют, деньги отбирают. Но таких случаев в те самые дни не было. А поезда за это время, пока он отсиживался в приюте, уже были взяты под наблюдение. Как и улицы, ассоциации, лавки. Великий боже, вся полиция ищет одного китайца, который тут — как ребенок в джунглях. Формально и сейчас ищет. И ведь не нашла.

«Молодец», — сказала я мысленно. Мне начинал нравиться этот человек без лица и имени.

— Просто любопытства ради, — сказала я, — а вот этот ваш пропавший доктор… доктор Оуэн… так и не нашелся?

— Не совсем, — пожал плечами Робинс, — но возможно, что все не настолько уж плохо. Искать труп в джунглях — дело почти бесполезное, поэтому я действовал в другом направлении. Слал телеграммы. Звонил. И, представьте… В Сингапуре был, оказывается, заказан, но не выкуплен билет на имя доктора и миссис Оуэн. В Коломбо, каюта второго класса. Правда, это вот «не выкуплен» меня немножко огорчает. Но все же некоторый оптимизм возникает.

— А он был женат?

— Да как раз нет. Но все же можно себе представить, что появляется некая особа… Не обязательно добродетельная, знаете ли, но сейчас, в дни несчастья, добродетели кругом стало куда меньше, а отчаянных голов сколько угодно. Сбежать от мужа, очередного разорившегося плантатора, к доктору, с ним до Коломбо — а оттуда куда угодно. Вот только никто из плантаторов о побеге жены не заявлял. Впрочем, может и не заявить никогда. Уехала домой, в Англию… А ограбление? Как я уже сказал, Оуэн был не тем человеком, которого кому-то захотелось бы грабить.

— А вы уже спрашивали здешних жителей, не одалживал ли ваш доктор у кого-то денег на дорогу? — поинтересовалась я.

— И еще как спрашивал, — с удовольствием посмотрел на меня инспектор. — И если бы получил хоть какой-то ответ, кроме «нет», то можно было бы даже переквалифицировать это дело как «мошенничество». Но — увы… В общем, как видите, у нас тут есть много более серьезных дел, чем гоняться за подданным какой-то там Китайской республики по всей колонии.

— Любопытства ради — а он, ваш доктор, тоже оставил в доме все нетронутым?

— Ну, там нечего было трогать. Но паспорта и денег не обнаружено, медицинский чемоданчик тоже отсутствует. А что вы им так интересуетесь?

— Наверное, изучаю, как исчезают люди…

А дальше был здешний знаменитый стейк на раскаленной сковороде — инспектору Робинсу бой нес его на укутанных салфеткой и вытянутых вперед руках, над влажно блестевшей золотистой корочкой мяса реяло облако соусного пара. Народ в баре, слыша приближающееся шипение, уважительно расступался.

— Готовится, пока его несут к столу. Я еще не спрашивал вас, госпожа де Соза — как насчет второго ланча? Ах, «карри ми» на Ява-стрит… Хороший выбор. А кусочек вот с этой сковородки?

Я представила себе, как аккуратно беру зубами сочный кусок мяса с его вилки — это ведь должно быть забавно, почему же тогда?.. Что со мной творится, отчего я качаю головой?

Гул в баре не ослабевал. На эстраде, на пару часов раньше обычного, раздались звуки настраиваемых инструментов. А еще и Магда тренькает клавишами, беседуя у края эстрады с барабанщиком — о, только не это! Мне она тут нужна для совсем других дел. Джереми у стойки бара, среди плантаторов… так, Джереми стоя поглощает некий британского вида сэндвич. Точнее, делает это не сам — сэндвич в щель между его усиками и нижней губой просовывает женская рука, вторая же, лодочкой, подставлена под подбородок, для крошек. А что там, кроме руки? Перманент на волосах, обесцвеченных до белого, рост — никакой. Ну, веснушки очень милы. Что-то вроде уменьшенной и ухудшенной копии Магды.

— А кто вот эта женщина? — поинтересовалась я у Робинса.

— Эта? Его жена, — сказал он. — А кто бы еще стал тут…

— А эти люди, в углу, и еще вокруг дивана…

Робинс с интересом взглянул на меня.

— Не сочтете ли невежливым, госпожа де Соза, если я поинтересуюсь, почему вы задали такой вопрос?

— Не сочту. Потому что ваши глаза постоянно делают круги по этой комнате, как прожектор у крейсера, и еще заглядывают в соседнюю залу, где музыка. У вас такой вид, будто вы работаете. И всех видите.

— А вы как думали — в день плантатора, когда у каждого второго в кармане вот такая пачка денег? Моя работа, и Джереми, хотя бы в том, чтобы тут сидеть, так, чтобы нас было видно. Мой коллега Джарвис так же присматривает за Селангор-клубом, и так далее. Плантаторы это знают, и относительно спокойны. Но, видите ли, госпожа де Соза… сегодня какой-то странный день плантатора. Дело в том, что в общем здесь — все обычные подозреваемые, да-да, вот здесь. И они знают, что мы за ними следим. Но, кроме них, еще куча неизвестного мне народа. Как они только вмещаются в такой маленький зал. Откуда? Кто такие?

Я обвела взглядом зал: Магда уже обосновалась на эстраде всерьез, Тони щелкал пальцами, требуя еще виски (и то, и другое — потенциальный кошмар). Что еще тут стоит внимания, кроме толпы у самого бара? Тихие уголки, наверное. Они тоже интересны. Вот за спиной Тони — столик, где в полутьме сидит какой-то светловолосый европеец, с ним местный китаец, а к столику этому продвигается сквозь толпу на странно тонких ногах какой-то юноша, тоже китаец.

И тут Тони, продолжая щелкать пальцами {тщетно, щелканье звучало отовсюду одновременно, бармены фатально не успевали), рассеянно кивнул этому тонконогому юноше, тот тоже кивнул, оба отвернулись друг от друга, и Тони снова погрузился в беседу. Так бывает, когда люди плохо помнят, где же они встречались раньше.

А в дверь входили все новые гости, всех возрастов и рас.

— Что-то происходит, — задумчиво сказал Робинс.

— Что же?

— Ну, с одной стороны, тут действительно исчезают люди. Вот доктор, ваш китаец, и у моих секретных коллег тоже кто-то пропал, как я слышал — не явился на встречу. Но люди и появляются. В последние дни. И очень специфические люди. Причем в немалых количествах. Вы умеете смотреть краем глаза?

— И еще как, — неуверенно ответила я.

— Тогда скосите глаз незаметно к самой стойке бара. Вон тот похожий на молодого быка китаец в лимонном костюме. Его тут не было уже месяца три.

— Бандит, — сказала я, посмотрев уголком глаза на китайца, физиономия которого буквально трескалась от здоровья, а лицо было носатым, гордым и опасным.

— Бандит, — подтвердил полицейский. — По имени Вонг. Когда вы дома, в Джорджтауне, вы не читаете здешних газет, госпожа де Соза? А у вас не писали о громком деле убитого ювелира, по имени Картрайт? Весь европейский Куала-Лумпур полгода ворчал по поводу его бурного романа с девятнадцатилетней Марианной ди Карвалью… простите, если задел ваши национальные чувства.

— Еще не задели, так что продолжайте. Евразийских жуликов я люблю не больше, чем китайских или индийских. А здесь явно речь об этом.

— Кстати, о евразийцах, с вашего позволения — состав ее крови просто немыслимый, там сколько угодно и китайской, и тамильской… А в результате — шокирующе хороша. Первая красавица в Малакке. И в свои девятнадцать лет успела побывать девушкой особых услуг, подругой плантатора и еще кем угодно. А Картрайт — ну, ему был 51 год, один из самых богатых англичан города. Марианне он успел тут снять бунгало, потом начались разговоры о браке и вечной любви, а главное — завещание в ее пользу он успел составить. Я имею в виду, успел до того момента, когда вышел на веранду собственного дома — где в очередной раз ссорился с женой — и получил пулю из темноты. Жена схватила свой револьвер и послала ответную пулю в кусты, туда, где была вспышка — это по ее словам.

Господин Робинс аккуратно вонзил нож в середину своего бифштекса, оттуда просочилась капля рубиновой крови, он удовлетворенно кивнул, я отвернулась.

— А теперь поставьте себя на место присяжных: другого трупа в кустах нет, вторая пуля улетела туда и не найдена, да и была ли она вообще? Есть, конечно, показания амы о том, что выстрелов было два, но что такое слова китайской амы? Зато есть обиженная изменой жена и ее муж с дыркой в груди. Что интересно, калибр этой дырки совпадает с калибром револьвера жены — кто-то хорошо подготовился. И поэтому вдова Картрайта на данный момент находится на пути в эту каторжную Австралию.

«Ну, конечно, — сказала я мысленно. — Если ты англичанин, то сидеть в местной тюрьме ты не будешь, а поедешь в Австралию, так же как в больнице тебе не будут переливать кровь местных коренных жителей».

— А я, — продолжал Робинс, — знаю одну вещь, которую бесполезно было рассказывать присяжным. Что до убийства богатую наследницу Марианну ди Карвалью мои люди видели раза два вместе ют с этим Вонгом, вне всякого сомнения бандитом. Известным и очевидным бандитом. Но это ничего не доказывает, к сожалению. За встречу или разговор с Вонгом человека не арестуешь. А после убийства оба исчезли с горизонта. И вот он снова здесь. А зачем?

Я задумчиво посмотрела в направлении стойки бара, где Вонг с каменным лицом глотал коктейль. Какое дело мне до всего этого? Моего китайца если и звали Вонгом, то бандитом он не был. Шпионствующим поэтом или поэтичным шпионом — да. Томик Рембо, вот это здорово!

Тут к Вонгу кто-то подошел. Мальчик. Нет, просто очень худой юноша, да вовсе и не юноша, лицо его украшало несколько волосков бородки. Тонкий, как тростинка, с длинными худыми конечностями. Что-то сказал Вонгу, тот неожиданно вежливо ответил. Они кивнули друг другу, и хрупкий молодой человек странным образом исчез. Только что он был здесь, а вот его уже и нет. А, да это же с ним здоровался Тони.

— А это кто? — обратилась я к Робинсу.

— Понятия не имею, — весело отвечал тот, хищно уничтожая бифштекс (и посверкивая обручальным кольцом). — А это уже само по себе очень странно. Да, что-то происходит…

Подошел Джереми и его блондинка. Она еле заметно задела плечо инспектора Робинса мягкой частью тела, мило извинилась. Я посмотрела на нее, постаравшись не щуриться (что, разве пол бара качается, как палуба?), она посмотрела на меня.

— Джереми, — радостно сказал Робинс, и в глазах его загорелся зловещий огонь. — И мадам Дебора. Кстати, познакомьтесь с Амалией де Соза, выдающимся человеком, она тут открывает некое деловое предприятие. Я заметил, что с вашим ланчем покончено? У меня есть прекрасная идея насчет десерта. Для всех нас, четверых. Джереми, считайте, что это приказ.

Джереми заметно напрягся. И был абсолютно прав.

— Дуриан, — провозгласил господин Робинс. — Король фруктов. На рынке, по ту сторону речки. Пять минут езды. Сейчас, конечно, не сезон для дуриана, и это хорошо, потому что когда сезон наступает, излишне нервные европейцы на некоторых местных улицах закрывают нос платком с лавандовой водой. По эту сторону речки, европейскую, дурианы не встречаются, по крайней мере в окрестностях паданга. Как бы это вам описать, друзья. Я знаю, что наши собратья сравнивают вкус этого фрукта с давленным чесноком, смешанным с особо зловредным сыром, который поедается рядом с лошадью, мучающейся газами. Простите, мадам и госпожа де Соза. Я бы, впрочем, описал этот вкус как-то по-другому: гниющие луковые шкурки, плюс сточная канава, куда вывалили гроздь перезрелых бананов, плюс кусок самого жуткого французского сыра, плюс крем-карамель с вишневым ликером. Примерно так. На вид — разлагающаяся плоть, и это еще мягко сказано. В туристических справочниках значится, что фрукт никоим образом не пригоден для человеческого употребления.

— И еще надо заметить, — добавила я, — что лучшие дуриановые сады принадлежат здесь по большей части султанам, хотя обычные дурианы можно все же купить и простым смертным. Я видела людей, которые просто дрожат от счастья, засовывая в рот первый в сезоне кусок.

Лицо Джереми от этого веселее не стало, но вот его жена, кажется, всерьез заметила мое присутствие.

— Отлично, — подвел итоги Робинс. — Слушайте меня, юный Джереми. Я встречал людей, которые влюблялись в дуриан лишь на пятый-шестой год работы в этих краях. Но это редкость. Обычно тут все решается сразу. Или вы рождены для тропиков, или нет. Если вы возьмете в рот эту штуку и поймете, что вот оно, о чем вы мечтали всю жизнь — значит, ваша карьера в Малайе будет обеспечена, такая уж примета. Если нет — плохо дело. Итак, где там этот Кришна с моим «фордом»? А, стоит за стеклом и в ужасе рассматривает чей-то новенький мотоцикл чудовищного вида… Нас четверо, как раз войдем.

— Я встретила друзей, дайте наговориться, — сладким голосом сказала Дебора, она же Дебби, и успешно улизнула. Джереми остался один на один со своей будущей колониальной карьерой; было видно, как он судорожно сглатывает слюну.

Тарахтя мотором, полицейский «форд» прополз по Бату-роуд, потом вдоль паданга, и свернул влево, через мост, к рынку.