Помоги проекту - поделись книгой:
«…Я прошу согласиться на то, о чем вас хотят попросить. И еще прошу поверить, что вы не пожалеете о своем согласии. Ваш У. Э.»
И все.
И действительно, вскоре раздался звонок, от которого мои тщательно прорисованные брови поползли куда-то вверх. Нет, меня ни о чем не попросили. Мне вежливо сообщили, когда (послезавтра!) меня ожидают. И где ожидают — в середине страны, ровно на полпути между моим Пенангом и Сингапуром — в городке под названием Куала-Лумпур.
Но не просто в городке. А там, где подавляющее число обитателей нашей колонии — даже англичане — могли только мечтать оказаться. В доме на холме.
В «Каркозе».
И почему бы нет, сказала я себе.
И вот — серый ровный частокол стволов дерева гевейи по сторонам дороги. Бархатные зеленые холмы, красные морщинистые скалы. Шоссе, как шелковая лента, оно никогда еще не было таким чистым и сияющим. Окаменевшее лицо Мануэла, сидящего слева от меня в форменной шапочке водителя — ему плохо, потому что не его, а мои руки в перчатках сжимают руль моей длинной, низкой, сверкающей хромом красавицы.
И она летит. Боже мой, как она летит.
И стрелка спидометра касается цифры «90», и белым видением мое авто взмывает на холмы и соскальзывает с них, обгоняя все, что движется по этой дороге. Ему нет и не будет равных.
Наконец — вот этот город, первые домики с колоннами среди зелени.
К Правительственному холму меня вез на следующее утро уже Мануэл. И, как и я, оказался во сне, или в сказке.
Небо здесь было огромным. А кроме неба и зеленых холмов — ничего.
Внизу, между этими холмами, кто-то мог бы угадать слияние двух рек — Кланга и Гомбока, ряды темно-кровавых черепичных крыш и белые минареты. Но для этого ему пришлось бы взлететь над деревьями, как птица.
А, вон чуть правее, из-за громадной джакаранды, высовываются два маленьких белых каменных шпиля. Это же вокзал, знаменитый вокзал, как призрак «Тысячи и одной ночи». Под звездами обитатели этого дома, наверное, угадывают его по бледному сиянию в ночи, и, возможно, теплым желтым огнем мерцает остальной город чуть левее. А дальше — сотни миль невидимых во мраке джунглей и плантаций.
Мое авто скрылось в тени козырька над входом, некие военного вида британские мужчины с напряженными лицами остановили взгляды на том, что привезло меня сюда — на мгновение замерли в полном остолбенении — пришли в себя, проводили меня на веранду, к ее тяжелой мебели (кресла, диваны с подушками), к белым эмалевым дверям с латунными ручками, бамбуковым занавесям на окнах от пола до потолка.
Запустили, один за другим, четыре вентилятора на потолке, с необычайно длинными лопастями.
И оставили меня одну, слушать сквозь открытые двери веселый свист птиц в саду.
Тут, среди этой тишины, откуда-то сверху — с террасы над портиком? — прозвучали голоса двух людей, привыкших произносить фразы неторопливо (их никогда не перебьют), громко и отчетливо:
— Ты только посмотри на это, Сесил. Это же «испано-сюиза». Единственная на всю колонию, вне всякого сомнения. Всех наших сбережений тут не хватило бы. А как насчет выменять ее на один из твоих орденов? Большой крест Майкла и Джорджа, например. Он тебе очень нужен, или обойдешься?
— Моя дорогая, если у нее все получится, то крест и так обеспечен. Формальный повод найдем. И постарайся ей тогда не завидовать.
— На данный момент я ей и не думаю завидовать. Наоборот, бедная молодая леди, если бы она понимала, что ты ей…
Голоса постепенно стихали и удалялись, зато через минуту в отдалении начали звучать шаги — шаги людей, не спеша спускавшихся по лестнице.
И вдруг я поняла, что дрожу.
Богатые и очень богатые люди — я их видела и вижу достаточно. Боже мой, я сама — одна из них. Люди власти, повелители султанатов и королевств? Ну и что?
Но сейчас на эту веранду войдет совсем другой человек.
Он появился в наших краях год и два месяца назад. Приезд его, в виде кинохроники, обошел всю колонию, да и устных легенд ходило немало.
Сингапур похож на Джорджтаун на моем острове Пенанг. Громадный зеленый газон у берега моря, а вокруг него — колоннады административных зданий. Только там все больше, намного больше Пенанга, и колонны не белого, а серого камня — как в Лондоне, и еще над ними высятся купола с ротондами. Спокойная мощь просвещенной власти.
В день приезда этого человека в Сингапур стояла непривычная жара, что очень скоро почувствовали тысячи местных жителей, собравшихся на зеленом паданге за морскими канатами. И сотни европейцев, стоявших там же, но в отдельном загоне. А были еще избранные, которых выстроили под рифленым, из оцинкованного железа, навесом пристани. Солнце ползло все выше, прошло полчаса, час. И постепенно стало понятно, что лучшие платья дам, их зонтики, шляпки, увенчанные гроздьями целлулоидных фруктов, у мужчин — белые парадные шлемы с ремешком на подбородке или под губой, белые накрахмаленные гимнастерки, сверкающие золотом пуговицы, ордена и сабли в ножнах, — все раскаляется или превращается в мокрые тряпки под этой железной крышей. Бежать из-под которой было уже поздно, и некуда, потому что на паданге было не лучше.
Потом кто-то умный понял, что если не убрать под ближайшее дерево военный оркестр, в полном составе выстроившийся прямо под этим огромным и беспощадным солнцем, то музыки не будет.
Оркестранты, впрочем, бегом бросились обратно, на свое место, когда кто-то в мегафон закричал, что «Мантуя» пересекает сингапурскую гавань.
Шеи вытянулись, глаза начали пытаться среди сияющей и дрожащей голубизны рассмотреть белые усы, расходящиеся от носа корабля.
И тут над головами послышалось безобидное сначала тарахтенье — а потом резкий и высокий рев. Понтоны двух гидропланов, подвешенные под их крыльями, чуть не срезали британские флаги с мачт приближавшейся «Мантуи». А потом эти машины сделали разворот, с нарастающим воем прошли над шлюпкой, которая шла к пристани, и почти сели затем на дышащие жаром цинк и железо крыши. И исчезли в раскаленном небе. «Воздушный салют» — так назвали эту опасную забаву местные журналисты.
Но тут ахнул другой, артиллерийский салют — двадцать один залп над истомленным падангом, а потом зазвенел и марш, с большим барабаном и колокольчиками. И под эти звуки высокий, сутулый человек с умным, бесконечно умным лицом пожимал руки и улыбался замученным жарой лицам.
Так в колонии начался новый век, все знали, что он придет, все ждали перемен и боялись их.
И — что поразительно: все, кто был на этой встрече (я тоже получила приглашение, но была не в том состоянии, чтобы куда-то ехать), говорили в один голос: они не жалели ни о какой жаре, ведь они увидели его так близко. Дважды губернатора (у нас — третье его назначение), ученого, автора книг о китайской поэзии и попросту стихов на китайском, легендарного администратора и просто личность такого обаяния, что, однажды встретившись с ним, невозможно его забыть.
Когда на стенах здешних кабинетов появился его фотографический портрет, люди долго и молча всматривались в эти ордена, эполеты и аксельбанты, в резкие черты, в это удивительное лицо с тонким орлиным носом. И им чудился шелест рыцарских знамен и лязг кирас времен горбатого короля Ричарда или длинноволосого короля Чарльза. А главное — глаза, о, какие у него глаза!
И вот сейчас я смотрела в эти бледно-серые глаза среди сеточки мелких морщинок; они, казалось, смеются и плачут одновременно. И мне тоже хотелось смеяться и плакать.
Но, конечно, он шел ко мне не один, их было двое — он и дама с ехидным выражением лица. Никаких орденов и аксельбантов, казалось, оба, в чем-то легком и удобном, только что поднялись на эту веранду с пляжа где-то на Средиземном море, расслабленные и отдохнувшие.
— Добро пожаловать — или, если угодно, приди в «Каркозу», о, приди в «Каркозу», — произнес знакомый мне уже по подслушанным словам чуть задыхающийся голос. — А кончается этот стих и подавно загадочно: «а дальше башни Кара Козы вздымались позади Луны». До сих пор пытаюсь это себе представить — позади Луны? Сложно, я бы сказал, госпожа де Соза.
— Кара Коза? Ах, значит, название — «Каркоза» — означает всего лишь «дорогой дом»? — с неожиданной для себя легкостью ответила я.
— Резиденцию строил один из наших предшественников, Фрэнк Суэтгенхэм, — сказала дама, ведя нас к самому мягкому из диванов. — Он и назвал ее этим декадентским образом. Вместе с двумя личностями сомнительных занятий — Оскаром Уайлдом и, хуже того, Обри Бердслеем, он выпустил некую книгу, в которой, кроме весьма завлекательных рисунков, есть и некая поэма. Вот это название, та самая Каркоза — оттуда, из поэмы. Я мысленно решила привезти эту книгу из Лондона как образец британского культурного наследия и показывать избранным гостям иллюстрации из нее.
— А почему вы не потребовали себе чего-нибудь прохладительного? — поспешно перебил ее, склонив набок узкую голову с громадным лбом, человек с серыми глазами.
— Может быть, сока… — отважилась я.
— Сейчас они будут искать какую-нибудь жестянку из Америки, — подала реплику дама.
— Кстати, — чуть наклонился ко мне ее супруг, сияя глазами, — скоро у нас на столе будет свежая клубника. Мы осваиваем Камеронские холмы неподалеку отсюда, и там, на высоте, ее можно выращивать.
— Этот замечательный человек имеет в виду, что и у вас тоже она будет на столе, — задумчиво поправила его дама. — И вообще у всех здешних подданных короны.
Британский юмор предполагает, что лица людей в таких ситуациях приобретают особое выражение — крайне серьезное, с крепко сжатыми губами.
Потом рыцарь с грустными глазами вздохнул и сказал с упреком:
— Пенелопа, мне придется сообщить гостье, что твой отец был адмиралом, и ты выросла на броне крейсера…
— А мне придется сообщить ей, что ты попал в сложную историю, и только вот такая умная женщина, как она, может тебе помочь.
— Спасибо тебе, моя дорогая. Когда ты это сделаешь, мне сразу станет легче.
Попал в сложную историю — он? Я поняла, что на плечи мне сейчас ляжет какая-то тяжесть. Впрочем, об этом можно было догадаться и раньше.
Возникла пауза, я разрядила ее, повернувшись к хозяйке дома с предложением заключить соглашение: я отныне обязалась говорить о ней, особенно за глаза, только хорошее.
— Вы настолько любите быть в одиночестве? — ответила она вполголоса. — В этой затее вы найдете не много единомышленников в колонии.
Тут явился сок — и вправду из жестянки, но прохладный — и человек с серыми глазами, покачивая носком узкого ботинка и посматривая в потолок, наконец решился.
— Пропал кое-кто очень важный, госпожа де Соза. Точнее, спрятался, видимо. И тут один ваш хороший знакомый сказал мне, что вы отлично умеете прятать людей — а значит, можете и искать их.
Один знакомый? Да, господин Эшенден хорошо знает, что я умею.
— Я тут размышлял, стоит ли вас обременять лишними подробностями, — продолжал он. — Наверное, нет. Они вам только помешают. Например, имя? Вы узнаете его в «Грейт Истерн», есть такой отель здесь, в Куала-Лумпуре, откуда он исчез уже более двух недель назад. Но это будет не настоящее имя. У него их много. Я не знаю, которое из них настоящее. Его прислали из Нанкина, от Чан Кайши. С нашего согласия и по нашей просьбе. И он начал выполнять свое задание — а потом… если коротко, то исчез.
«Так, — подумала я. — Моему собеседнику повинуется несколько тысяч обычных полицейских по всей Малайе, и еще несколько десятков других полицейских, гораздо менее обычных. И если пропал человек, а попросту — тайный китайский агент, то все эти полицейские наверняка уже который день сбиваются с ног в поиске. Однако потребовалась я».
Я ждала продолжения.
— Я вот что подумал, госпожа де Соза, — весело сказал он так, будто некая мысль только что пришла к нему в голову. — Искали его всерьез, и без малейшего результата. А значит, вам лучше начать с чистого листа и совершенно самостоятельно. Совершенно.
«В сложную историю. Он попал в сложную историю», — мысленно повторяла я. Начиная понимать, что теперь в сложную историю попала и я.
— Настолько самостоятельно, что никто другой не должен знать, что я делаю? — негромко уточнила я.
— Почти верно. Они будут знать, что вы заняты чем-то важным, и если вы о чем-то их попросите, то они не смогут отказать. И не должны мешать. Но не более того. Обратитесь к очень опытному человеку — он тут провел уже полтора десятилетия и знает весь этот город, до последнего дома. Это Энгус Робинс. Инспектор Робинс. Я ожидаю его с докладом через час и заодно скажу ему о вас. Он поможет. Но зачем даже ему или другим знать, как продвигается ваше дело? И что это вообще за дело? — пожал он плечами.
— И если дело продвинется достаточно далеко… — подсказала я.
— То вы сообщаете о результате мне, — мгновенно среагировал человек с серыми глазами. — И только мне. Вот по этому телефону — трубку снимет весьма доверенный человек. Здесь еще телефон клуба, и спортивного клуба — ну, где он еще может оказаться? На боксерском матче? Его зовут Оливер, и если у вас возникнут действительно серьезные проблемы — он их решит. Хотя, как я понимаю, множество проблем вы способны решить сами.
— Сроки? — попыталась уточнить я. — И еще. Он пропал в этом городе, говорите вы. Но за две с лишним недели он может оказаться где угодно, в Токио, Батавии… Дома, в Нанкине…
— Нет, он где-то здесь. Домой он возвращаться не хочет. Это определенно. Он хорошо знает, что с ним там произойдет. И, главное, нам с вами не надо, чтобы он туда возвращался. Ни в коем случае. А откуда я знаю, что он еще здесь… Видите ли, госпожа де Соза, мне на стол каждое утро ложится, среди прочих, «Синчжоу жибао» — ее издают у нас в Сингапуре эти братья Ау, которые делают тигровый бальзам. В конце есть раздел литературы, поэзии. Вот там-то менее двух недель назад и появилось новое имя…
На мгновение мой собеседник прикрыл глаза, а потом закончил:
— Я не знаю его настоящего имени, но одно могу сказать без колебаний. Этот человек — поэт, и не просто поэт. Он здесь, госпожа де Соза. Конверты со штемпелем Куала-Лумпура продолжают приходить в редакцию газеты. С новыми стихами. Те, кто его ищут и будут искать, похоже, об этом не знают, или не придают этой мелочи значения, или пока над ситуацией не задумались. Ну и хорошо. Вы спрашиваете о сроках. Их нет. Но надо найти его раньше всех прочих, вот что главное.
…Я сделала шаг с прохладного кафеля с красными вкраплениями на другой, более темный кафель — тот, что у самой балюстрады, под колоннами, на которых держалась терраса второго этажа. Стараясь не ступать на раскаленный асфальт, прыгнула на кожаные сиденья «Испано-Сюизы».
С таким человеком, как этот, не торгуются — я вам нахожу вашего китайца, а вы мне… Да и что мне надо в этой жизни — такого, чтобы этот человек мог мне дать? Крест Майкла и Джорджа? Да хоть Орден Британской империи. Что мне с ним делать?
И, раз так, почему я не отказалась от его просьбы?
Найти китайского поэта-шпиона раньше всех других — раньше обычных британских полицейских и спецагентов? Или его ищет кто-то еще? Те люди, из-за которых он не хочет возвращаться в Нанкин, новую столицу Китая? А что это за люди, и что будет, если я с ними встречусь? Ответ на этот вопрос есть — «бедная молодая леди, если бы она понимала…»
И почему о моей миссии лучше не знать колониальной полиции? А потому, что кое-кто «попал в сложную историю». Настолько сложную, что дело дошло до записки с инициалами «У. Э.» — человека, который не занимается мелкими проблемами. Он появляется лишь тогда, когда дело по-настоящему плохо. Когда лишь несколько человек во всей громадной империи знают, что на самом деле происходит.
Во что меня втягивают? В поиски сбежавшего агента Чан Кайши, которого не должны найти ни его соотечественники, ни британцы? Получается, что именно так.
Холод пробегает по спине. А в памяти — сияющие серые глаза в мелких морщинках, совсем близко от моих.
— Отель, Мануэл, — сказала я. — И потом сразу домой. В Пенанг.
Я уже знала, что мне придется возвращаться сюда очень скоро. Если удастся, то завтра.
Но как же — завтра, если я не могу произнести ничего внятного по-китайски, кроме названий нескольких десятков блюд? Значит, нужен человек, который это смог бы делать за меня.
Далее, где я буду жить — так, чтобы это было во всех смыслах удобно? Мой нынешний «Мажестик» не мог меня устроить ни в каком виде. А что еще здесь есть? «Стэйшн», отель в здании вокзала — пусть даже это не здание, а целый маленький город? Да, он великолепен, там останавливаются малайские принцы, но в целом это слишком британское заведение, со всеми неприятными для меня последствиями.
Вокзалы, сказал один итальянский поэт, это чудовища, пожирающие железных змей. Проблема же в том, что любой человек может выйти из такой железной змеи, подняться в мою комнату… потом спуститься обратно, туда, где по красноватой земле изгибаются сияющие двойные нити рельсов…
— Ричард, — сказала я в телефонную трубку, как только добралась до дома, и как только этот дом затих в влажной вечерней тьме Пенанга. — Ричард, дорогой, посоветуй — где ты останавливаешься, когда оказываешься в Куала-Лумпуре? Я только что провела там ночь в весьма сомнительном отеле…
— Как это где останавливаюсь — дома, Амалия, — прозвучал в трубке медленный голос со слишком хорошим кембриджским акцентом, чтобы он был настоящим. — Где же мне еще там быть.
Я сделала глубокий вдох. Ответ оказался слишком очевидным.
— Но, дорогой Ричард, я же не могу жить там в твоем доме. Я хотела узнать, есть ли в городе хоть что-то приличное, кроме «Стэйшн», куда меня, возможно, не пустят по известной причине.
— А почему, собственно, ты не можешь там жить в моем доме?
Я молчала.
— Я тебе буду за это только признателен, — продолжал Ричард. — Дом по большей части стоит пустой и скучает. Слуги бездельничают. Охраннику некого охранять. Да у меня там еще и повар появился, итальянский повар, я его украл из одного ресторана — и ему некого кормить. Значит, так — я им звоню, говорю, чтобы подготовили тебе пару хороших комнаток, завезли еду и что угодно еще… Отличный домишко, сзади Ампанга, тихий… Хочешь — смени там мебель, занавески, что угодно.
А я только начал подумывать — не продать ли его. Я и это свое пенангское бунгало продам, если дела и дальше будут идти так паршиво.
М-да, именно это сейчас и происходит на Нортхэм-роуд в Пенанге — владельцы дворцов или пытаются продать их… а кто сейчас может такое купить? — или дворцы как-то незаметно гасят огни, а хозяева их исчезают, переезжая во что-то поскромнее. «Бунгало» Ричарда Суна, великолепный «Сунстед», пока держалось.
— …Стоп, Амалия — так ты решила снова выйти в свет? А не пора ли тебе исполнить обещание? Я ведь свое держу, пью только в особых случаях, а вот ты…
— Ричард, мне надо быть в Куала-Лумпуре послезавтра. Я помню свое обещание, но…
Поделиться книгой: