Подземное море

— Да так просто. Ты знаешь… смешная история тут у меня произошла.

— Да? — спросил Митька, по голосу его было слышно, что он одновременно занимается чем-то другим, но Артемий Михайлович все равно продолжил:

— Такая, знаешь, история, я тут случайно заехал на трамвае и не знаю куда, и вот стою тут, представляешь, на совершенно пустой улице и не знаю…

— Погоди, — с некоторым новым интересом прервал его Митька, — ты что, пил?

— Нет, что ты. Я с работы. Задремал, и меня случайно трамвай завез, такая вот история.

— Надо же! — далеко-далеко в теплой своей квартире сказал Митька. — Бывает.

Артемий Михайлович подумал, что Митька только делает вид, что сочувствует, а на самом деле голос у него равнодушный, и что если бы он, Артемий Михайлович, напился, Митька бы отнесся к его приключению с ббольшим вниманием, потому что за всю историю их долгого знакомства Артемий Михайлович всерьез не напивался ни разу.

Еще Артемий Михайлович подумал, что его приключения для Митьки не важны и повода для разговора не представляют — ну, подумаешь, заехал куда-то не туда. На минуту ему и самому показалось, что все в порядке, сейчас он выберется к людям, на свет, просто он вдруг вспомнил о старом приятеле и решил узнать, как тот проводит время. Поэтому он спросил:

— Ты-то как?

— Ничего, — сказал с досадой друг, — винда упала, работа стоит.

А сдавать надо завтра. Вернее, вчера. Слушай, я сейчас не могу, а вообще надо бы увидеться. Давай в выходные встретимся? Ты приезжай.

Мокрая темнота вновь начала смыкать кольцо. В сущности, Митька ничем не мог помочь — даже если бы захотел, потому что ни названия переулка, ни расположения местности Артемий Михайлович не знал. Удивительно — ведь даже ничего страшного не произошло, а просить помощи не у кого и некак. Никто не мог помочь, никакое МЧС, никакие Чип и Дейл, оказывается, есть такие ситуации, когда помочь невозможно, и жизнь сплошь и рядом состоит именно из этих ситуаций, как бы мы ни убеждали себя в обратном.

— Ага, — согласился он, — обязательно увидимся.

И отключился. Экранчик был в нежной водяной пыли, и он протер его рукой, прежде чем захлопнуть крышечку.

— Надо просто идти, — сказал себе Артемий Михайлович, — просто идти.

Что за ерунда, в конце концов? Стоит только остановить любую проезжающую мимо машину — и водитель если и не подберет его, то по крайней мере объяснит, куда двигаться.

Машин, однако, поблизости не было — хотя в воздухе стоял сплошной чуть подрагивающий, как бы размазанный гул, как это всегда бывает в больших городах с неумолкающей жизнью. Но он наверняка вот-вот выйдет туда, где они есть. Уж что-что, но машины тут всегда есть. Даже когда нет людей.

Ботинки пропускали воду, и ноги отсырели, он пошевелил пальцами внутри мокрых носков, пальцы почувствовали друг друга, они были холодными и мокрыми. Пальто налилось тяжестью, плечи заболели, заныла и начала жечь кожа над выступающим шейным позвонком: остеохондроз, обычное недомогание, которое почти не проявляло себя дома или на работе, где он инстинктивно старался устроить себя поудобней. Он попытался расправить плечи — так тяжесть пальто распределялась равномерней, а заодно почувствовал себя как-то уверенней.

Он шел, из-под подошв выдавливалась пузыристая водяная пленка, безоконные дома угловато чернели, как детские кубики-переростки, из-за них выглядывали, потирая руки, черные мокрые деревья…

Переулок вывернулся почти под прямым углом: он едва не уперся в еще одни запертые ворота, ржавые и мокрые, на которых было выведено белой краской “База № 2”. Краска была такая свежая, что казалось, светилась в темноте.

Он покорно повернул вслед за тротуаром, вода шуршала, уходя в водосток, забитый палой листвой, ну и чего я испугался, подумал он, тут по крайней мере нет никаких гопников, приличный район, то есть вообще нежилой район.

И услышал далеко за спиной дробный топоток и клацанье, словно подковками по асфальту.

Он резко обернулся — по мостовой бежала черная собака, показавшаяся Артемию Михайловичу огромной. Это ее когти издавали такой звук, что вообще-то было странно, потому что у бродячих собак когти обычно сточены почти до основания.

Артемий Михайлович растерянно топтался на месте. Он знал, что собаки всегда чуют, если человек боится, и еще — что бежать ни в коем случае нельзя. Он так и стоял у неровной кромки тротуара, тем временем собака, миновав его и обдав густым запахом мокрой псины, подбежала к воротам и втиснулась в черную щель под ними. Для этого ей пришлось почти распластаться, зад и короткий хвост на миг оттопырились, потом рывком втянулись под забор.

На Артемия Михайловича собака не обратила никакого внимания, что окончательно заставило его усомниться в своем существовании. Получается так, что человек есть, пока его видят другие, а стоит лишь остаться одному, как он постепенно истончается и в конце концов растворяется в воздухе. Может, привычная обстановка служит для людей чем-то вроде формы, в которую отлита их непрочная сущность?

Артемий Михайлович, продолжая стоять, прижал ладонь к груди. В последние годы все его чувства словно бы подернулись масляной пленкой, отчего потеряли остроту и четкость, теперь же он, дыша неровно и часто, вдруг вдохнул с водяной пылью запах прелой листвы, дегтя, ржавого железа и мокрой земли. Он был беззащитен и одинок, как в детстве, и окружающий его мир, как в детстве, был огромен и непонятен.

Он вспомнил, что раньше, когда он был маленький, его охватывало ощущение непременного будущего чуда, — обычно под Новый год, когда он подходил к окну и смотрел, как с белого неба медленно опускаются крупные сероватые снежинки, а фонари наливаются постепенно теплым светом и делаются похожи на большие золотистые мандарины.

Когда это закончилось? А он и не заметил.

Но теперь, стоя в темноте под огромным небом, которое стало медленно меркнуть, поскольку многие уже выключили свет в квартирах, он запрокинул лицо и, слизнув осевшую на губу влагу, что-то прошептал, невнятное даже себе самому.

И вновь услышал острый цокот по асфальту.

Сердце бухнуло, а потом забилось веселей — его нагонял кто-то легкий и быстрый, в светлой куртке и узких джинсах, туго заправленных в облегающие сапоги.

Увидев его, она заколебалась на миг; он словно смотрел на себя ее глазами — темная, неподвижная и даже угрожающая фигура в совершенно пустом переулке.

Что ей сказать, чтобы не напугать?

Но первая заговорила она:

— Вы собаку не видели? Черную такую…

— Видел. — Ему пришлось откашляться, чтобы голос звучал нормально. Почти нормально. — Она вон туда залезла. Под ворота.

— Вот зараза, — честно сказала женщина.

Она присела на корточки и, смешно оттопырив обтянутый джинсами зад и пригнувшись, постаралась заглянуть в щель между землей и ржавым краем ворот.

— Буся, — позвала она тоненьким жалобным голосом, — Буся!

Вокруг пояса у нее был обмотан брезентовый истрепанный поводок.

Буся вылезать не хотел.

Артемий Михайлович топтался сзади.

— Против любви не попрешь, — печально сказала женщина и выпрямилась, отряхнув коленки…

— А если через забор перелезть? — храбро предложил Артемий Михайлович.

— Там колючая проволока по гребню, — сказала женщина, — но я знаю дырку в заборе. Вы постойте тут, ладно? А то мне одной страшновато как-то.

— Я тоже пойду, — сказал Артемий Михайлович решительно, страхи его ушли, и он теперь удивлялся только тому, что совсем посторонняя молодая женщина его не боится. — А что там, на территории?

— Железки всякие. И собаки. Там вообще-то свадьба собачья. Я его спустила побегать немножко, а он убежал. Третий раз уже убегает.

Она деловито пошла вдоль забора, он поспешил за ней, радуясь в глубине души, что так все хорошо получилось: люди с собаками знают местность. Чуть дальше в сером бугорчатом заборе действительно обнаружился пролом, достаточно широкий, чтобы туда мог боком втиснуться взрослый человек. Что она и сделала, не боясь испачкать белую куртку, наверное, это была старая куртка, специально для таких прогулок. Он полез за ней — разбухшее пальто за что-то зацепилось, и он услышал треск, а когда ощупал себя, понял, что надорвал карман.

Дождь перестал. Багровые тучи порвались в нескольких местах, и в прорехах оказались чистые холодные звезды.

Территория была заставлена какими-то длинными темными ангарами, вверх к небу торчали бетонные столбы и расходящаяся веером арматура. Торопясь за женщиной, Артемий Михайлович оскользнулся и попал ногой в ямку, полную воды, отчего в одном ботинке стало совсем уж мокро. Женщина деловито сновала между куч строительного мусора, ее куртка белела в темноте.

Чтобы не отстать, он прибавил шагу, отчего под ложечкой закололо, но зато холод он теперь ощущал меньше.

— Буся! — Женщина время от времени звала собаку и посвистывала каким-то особенным свистом, он никогда так не умел свистеть.

Внезапно из сухого бурьяна на него выкатился темный рычащий комок, он от неожиданности отскочил в сторону, женщина, напротив, нырнула вперед, ухватив что-то в этой куче, и попятилась, одной рукой держа за ошейник разгневанного, огрызающегося Бусю. Другой она торопливо размотала обвернутый вокруг пояса поводок, защелкнула карабин и выпрямилась. Комок распался на несколько отдельных мохнатых пятен, собаки прыгали вокруг и отчаянно лаяли, в темноте сверкали белые зубы, Буся хрипел и пытался вывернуться из ошейника, Артемий Михайлович стоял неподвижно, боясь пошевелиться.

— Да отпугните вы их! — крикнула женщина.

— Чем?

— Ну, сделайте вид, что поднимаете с земли камень, что ли. Они знают, что такое человек с камнем.

Артемий Михайлович наклонился и, чувствуя себя ужасно неловко, сделал вид, что шарит вокруг себя по земле. Он действительно наткнулся на камень, сжал его в грязной руке и, нелепо отставив локоть, замахнулся. Собаки тут же замолчали и отбежали в сторону. Он еще раз для верности взмахнул рукой — собаки сели на мохнатые зады и сидели так неподвижно, провожая людей глазами. Волоча упирающегося Бусю, они боком протиснулись в дырку и вновь очутились в переулке, который после страшной свалки показался Артемию Михайловичу очень даже уютным.

— И что он в ней нашел! — Женщина пожала плечами. — Ни кожи ни рожи. Ну, разве что рыжая. Бусе нравятся рыжие.

— Скажите, — Артемий Михайлович постарался выровнять дыхание, — а как отсюда к метро пройти? Или к трамваю?

— Вы заблудились, да? Тут всегда люди путаются. — Она похлопала Бусю по холке, рассеянно успокаивая его. — Идемте, я покажу.

Страхи Артемия Михайловича ушли — так остро и быстро, что он удивленно вздохнул расправившейся грудью. Он стоял под прекрасным мокрым небом, блестело мокрым стволом прекрасное черное дерево, а рядом с ним белела в сумраке лицом и курткой незнакомая, молодая и, вероятно, красивая женщина.

Он вдруг ощутил себя немножко смешным и неловким, как бывало в юности, и, как когда-то, давным-давно, изо всех сил постарался держаться легко и небрежно.

— Вы — моя спасительница. — Он хотел, чтобы это прозвучало чересчур торжественно и оттого — несерьезно, но под конец голос его сорвался в неожиданный фальцет.

— Услуга за услугу. — Он по голосу понял, что она улыбнулась. — Вы спасли меня от разъяренных собак.

— Я часто это делаю, — он подхватил ее интонацию, — практически каждый вечер.

— Ну а я почти каждый вечер показываю дорогу, — ответила она серьезно. — Пойдемте.

Они пошли вдоль забора — она чуть впереди, смирившийся Буся неохотно тащился следом.

Надо говорить о чем-то, подумал он, неудобно как-то.

— Скажите, а как этот переулок называется?

Женщина пожала плечами:

— Понятия не имею. Сколько хожу тут, ни разу не задумывалась. Смешно, да?

— Тут пусто все. Темно. Спросить некого.

— Это из-за фабрики, — сказала женщина, — они еще в начале девяностых откупили несколько кварталов и всех отселили. Собирались этих производить… роботов-трансформеров. А потом заказ упустили. Так все и стоит.

— Игрушечных? — на всякий случай переспросил Артемий Михайлович.

— Почему игрушечных? Для охраны границ. Военный заказ. Но за военные заказы знаете какие драки идут? Директора застрелили прямо у подъезда, он в нашем доме жил. Вышел из машины своей, проехала другая машина, его застрелили, шофера не тронули, жену не тронули… Я как раз Бусю собиралась вывести, уже и куртку надела, а тут выстрелы…

Он для вида сокрушенно покачал головой, отметив машинально, что она говорит “надела куртку”, а не “одела куртку”, как почти все нынешние молодые девицы или этот мерзкий старикашка-сторож.

— Но нескольких трансформеров они успели собрать, — сказал он, включаясь в игру, — теперь по ночам они ходят и все крушат.

— А, — женщина кивнула, — вот и до вас слухи дошли. На самом деле ничего они не крушат вовсе. Просто бродят где попало. Боевая программа не активирована.

— И в переулках, — подхватил он, — слышны их тяжелые шаги.

— В переулки они редко заходят, — сказала женщина, — все больше на пустырях. В переулках тесно им. Вот как раз… Слышите?

Вдалеке раздался глухой грохот, словно рассыпались сложенные поленницей железные балки. Буся неожиданно с размаху сел на мокрую мостовую, поднял голову к небу и завыл.

— У них с ориентацией плохо. Полупрототипы, недоделок много. Ходят, натыкаются на все.

Артемий Михайлович обнаружил, что что-то врезалось ему в ладонь. Оказывается, он все еще держал в руке камень, которым угрожал собакам.

— Странный у вас район, — сказал он как можно более небрежно.

Она пожала плечами, которые в подбитой синтепоном куртке казались чересчур широкими, и дернула поводок на себя, одновременно свистнув Бусе, который перестал выть и застенчиво прижался к ее ноге.

— Ага. Тут вообще, знаете… много чего есть. Особенно если знать, куда смотреть. Вот, например, на улице Татищева — совсем непонятный дом, из него никогда никто не входит и не выходит, но свет в окнах горит. Всю ночь горит. А что там? Никто не знает.

— Там, наверное, тайные собрания. Масонская ложа. А к дому ведет подземный ход.

— Это точно не масонская ложа. Масонская ложа в параллельном переулке собирается, вон там. Я думаю, это адепты Ктулху. Он у них на двери нарисован. Дверь железная, на щеколде, замок вот такущий, ржавый, и он там, Ктулху, в человеческий рост почти что. Цветными мелками.

— Кто?

Увлекшись странным разговором, он не заметил, как они свернули еще в один переулок, нырнули меж домов и оказались на относительно освещенном отрезке улицы. Дома с эркерами-фонариками выглядели обжитыми и нестрашными, кое-где светились, несмотря на поздний час, окна.

— Ктулху. Древний. Он спит на дне океана и видит сны. Иногда люди видят его сны. И тогда они находят друг друга и… Он похож на осьминога. Когда-нибудь он восстанет из вод. Мы должны быть готовы.

— Он добрый?

— Что вы! Он — воплощенное зло. Он и другие древние.

— Вот если какой-нибудь, как вы говорите, Втулку этот, восстанет из вод, то Москва — последнее место, куда он доберется. Место дальше от моря придумать трудно.

— Что вы, — повторила она, — разве вы не знаете? Под Москвой как раз и есть то древнее море. Огромное, страшное. Соленое море. Страшно подумать, какие слепые существа там живут, в глубине, во мраке.

— И видят сны?

Она улыбнулась:

— Быть может. Иногда, знаете, когда туман… и очень тихо… можно услышать, как оно шумит. Глухо так, из-под земли. Они думают, что Ктулху живет в каких-то дальних теплых морях. Дураки. Он же древний! С тех пор, как он уснул, поменялись очертания континентов. Думаете, почему в Москве все такие несчастные? Такие одинокие? Почему? Это из-за него. Из-за его ядовитого дыхания.

Странная все-таки, подумал он. Бывают такие романтичные особы. Стараются казаться загадочными.

— А… метро в какую сторону?