Жанна д' Арк

Небезынтересно другое письмо, написанное 26 мая, следовательно, через три дня после пленения Жанны, свершившегося поздно вечером, очевидно около шести или половины седьмого; письмо исходило из Парижского университета, где, по всей вероятности, новость узнали лишь после того, как ее "прокричали" 25 мая на улицах столицы и в этот же день записали в реестр парламента. Это означает, что времени даром не теряли. С тем чтобы Жанна была передана в руки инквизитора Франции, Парижский университет направил от его имени письмо герцогу Бургундскому:

"Поскольку все законопослушные христианские принцы и все прочие истинные католики обязаны искоренять любые заблуждения, противоречащие вере, и предотвращать возмущение, которое они за собой влекут в простом христианском народе, и поскольку теперь общеизвестно, что некая женщина по имени Жанна, называемая врагами сего королевства Девой, во многих городках и добрых городах и других местах сеяла различные ереси… Мы молим вас со всей любовью, вас, могущественнейшего принца… как можно скорее, надежно охраняя ее, привезти к нам вышеназванную пленницу Жанну, подозреваемую во многих преступлениях, в коих ощущается ересь, дабы она предстала пред нами и прокурором святой инквизиции…"

Этого достаточно, чтобы понять, какие чувства движут приспешниками англичан из Парижского университета. Сии духовные наставники думали не долго; с мая 1429 года они ищут ересь в победах Девы. И теперь, когда она попала в плен, в их глазах Жанна больше, чем когда-либо, была виновна во "многих преступлениях, в коих ощущается ересь". В течение всего второго года "общественной" жизни Жанны они будут самыми ревностными и деятельными исполнителями мести, жестокость которой превосходит даже намерения герцога Бургундского.

Следует также упомянуть третье послание, направленное архиепископом Реймским Реньо де Шартром жителям города Реймса, где говорится, что Жанна-де и попала в плен под Компьенем потому, что "она относилась без доверия к любым советам и поступала лишь по своей воле". Задним числом архиепископ обнаружил у Жанны различные недостатки: "Ее обуяла гордыня, она носила роскошные одежды и следовала не велениям Господа, но действовала по своей прихоти". При этом именно Реньо де Шартр разыскал "молодого пастушка в городах Жеводана, говорившего то же, что и Дева", дабы заменить ее; речь идет о несчастном пастухе Гийоме, считавшим себя боговдохновенным. Сравнивая его с Жанной, архиепископ не проявил способности к здравомыслию.

И вновь мы слышим властный голос Королевского совета, перекрывший голоса людей "ратных подвигов". Упомянем, что в мае Реньо де Шартр провел некоторое время с Жанной; с ее помощью вместе с графом Вандомским Людовиком Бурбоном была предпринята попытка наступления на Суассон, потерпевшая провал из-за предательства Гишара Бурнеля. Как только стало известно о сдаче города Шуази-о-Бак, эти два сеньора тотчас же отступили. Они решили отправиться в долину Марны, в то время как Жанна вернулась в Компьень, чтобы попытаться ободрить горожан и предотвратить с помощью небольшого отряда пьемонтцев неизбежную осаду. Несомненно, среди окружения Карла VII партия осторожных взяла верх.

От Больё до Руана

Жанну, ее интенданта Жана д'Олона вместе с его братом Потоном Бургундцем и родным братом Жанны Пьером перевезли в крепость Клэруа. Как мы уже упомянули, Лайонел Уэмдонн, который взял с Жанны слово, был наместником Жана Люксембургского, во власти которого, следовательно, отныне находится пленница. Странное совпадение: оба эти человека были изуродованы. Лицо Уэмдонна обезображивал шрам – Потон де Ксентрай нанес ему удар секирой шестью годами ранее, в 1423 году, в Аррасе. На следующий год во время другого сражения – в Гизе – он получил увечья "руки и ноги". Жан Люксембургский в 1420 году потерял глаз в Шампани, но тем не менее оставался доблестным воином. 21 августа 1421 года сей храбрый воин готовился посвятить в рыцари герцога Бургундского, страстно того желавшего. Однако в этот же день во время боя с людьми дофина при Мон-ан-Вимё Жан Люксембургский снова был, как записано в хронике, "поражен в лицо со стороны носа".

Пьер Роколь, оставивший нам историю Жанны-пленницы, датирует выезд из Клэруа 26 мая. Накануне, 25 мая, отмечали праздник Вознесения, следовательно, в этот день соблюдалось перемирие; а 26 мая бургундцы заняли новые позиции вокруг Компьеня: Филипп Добрый разместился в аббатстве Сен-Корней (святого Корнелия), Жан Люксембургский обосновался в Марни. Он решил заключить пленницу, за которую мог при всех обстоятельствах получить крупный выкуп, в замке Больё-лэ-Фонтен, захваченном им в начале 1430 года. Затем замок был передан во владение Лайонелу Уэмдонну.

Итак, Жанну с братом Пьером, а с ними Жана д'Олона перевезли в Больё, находившийся примерно в десяти километрах от Нуайона. Вошло в традицию считать, что во время этого сорокакилометрового пути они сделали остановку в замке Бовуар, расположенном неподалеку от деревушки Элинкур, где находился монастырь святой Маргариты. Вполне возможно – и это тоже вошло в традицию, – что Жанна попросила и получила разрешение пойти преклонить колени, дабы почтить ту, чей голос, как она говорила, она слышала.

В наши дни в Больё показывают подземелье – а в XV веке это цокольная часть башни, – где, по всей видимости, поместили Жанну, впрочем, ненадолго, так как произошло неожиданное событие. 6 июня Филипп Добрый направлялся в Нуайон со своей супругой Изабеллой Португальской, выразившей желание повидать узницу. За Жанной послали, и, вероятно, она предстала перед очами герцога и герцогини в епископском дворце, неподалеку от собора. Известно, что епископ Нуайона Жан де Майи примкнул к бургундцам, а, следовательно, и к королю Англии; впрочем, речь о нем впереди. У нас нет никаких свидетельств о том, как прошла встреча между двумя женщинами, и за неимением подробностей мы можем лишь присоединиться к недавно высказанному мнению: возможно. Изабелла Португальская испытывала какое-то чувство сострадания к Жанне. Она недавно вышла замуж и была на пятом месяце беременности, когда из Перонна, где находилась с начала наступления на Компьень, направилась в Нуайон. Итак, вполне возможно, ее мнение повлияло на выбор другого местопребывания для пленницы, которую перевезли в замок Боревуар, значительно больший и лучше приспособленный для проживания, чем крепость, где женщина не могла чувствовать себя в безопасности в окружении солдатни.

Для Жанны пребывание в Больё-лэ-Фонтен было отмечено неудавшейся попыткой побега; мы охотно разделяем точку зрения, согласно которой пленница предприняла эту попытку после возвращения в Нуайон, когда узнала, что вскоре ее отвезут еще дальше и разлучат с братом и интендантом. Во время процесса зайдет речь и о побеге, о котором Жанна скажет: "Находясь в замке, я заперла бы моих сторожей в башне, если бы не привратник, который повстречался на моем пути и увидал меня". За неимением других сведений, можно предположить, что Жанна надеялась, заперев сторожей, освободить двух своих товарищей. Попытка к бегству закончилась неудачей – пленницу перевезли в Боревуар, вероятно, в первой половине июня 1430 года.

Попутно возникает вопрос, почему ни один хронист не рассказывает о второй встрече Жанны с герцогом и герцогиней Бургундскими в Нуайоне. Мы знаем, что при этом присутствовал граф Люксембургский со своей супругой Жанной де Бетюн. Тем временем 22 июня Парижский университет вновь направляет послание герцогу Бургундскому с требованием передать пленницу на его суд. На этот раз университет представляет тот, с кем Жанне предстоит очень скоро познакомиться, – епископ Бове Пьер Кошон, изгнанный из своей епархии, ведь ему пришлось поспешно покинуть Бове, так же как он покинул Реймс, при известии о приближении французской армии.

В тот день, когда стало известно о пленении Жанны, то есть 26 мая, Пьер Кошон находился в Кале. Поскольку он входил в число советников и близких друзей герцога Бедфорда, нет никаких сомнений в том, что сразу же появились замыслы и начали разрабатываться планы, как скорее передать пленницу в руки англичан и господ из Парижского университета. Совершенно очевидно, что Филипп Добрый не очень-то спешил с ответом на послание. И если вспомнить, как радовался герцог, когда Жанна после своего пленения была перевезена к нему, приходишь к мысли, что две женщины, находившиеся в Нуайоне вместе с герцогом, вероятно, как-то повлияли на него и вызвали прилив великодушия. Жанна подтвердила, что супруга Жана Люксембургского, встретившись с ней в замке Боревуар, отнеслась к ней с симпатией.

Довольно точно можно воссоздать этапы пути от Больё-лэ-Фонтена в Боревуар, пути в шестьдесят километров. Предполагают, что сделали остановку в замке Гам, где значительно позже будет заключен другой знаменитый пленник – будущий Наполеон III. Затем, видимо, двинулись дальше – через Сен-Кантен, и, возможно, Жанна видела великолепную церковь, спасенную в XX веке буквально в последний момент: когда в конце мировой войны 1914-1918 гг. французская армия подошла к ней, церковь оказалась полностью заминированной и должна была взлететь на воздух, как замок Куси, не избежавший этой участи.

Что касается замка Боревуар, то от него остались лишь башня да камни стенной кладки. Между тем это была мощная крепость, перешедшая во владение семьи Люксембургских в 1270 году, когда Жанна де Боревуар вышла замуж за Вальрана I Люксембургского – союз, положивший начало ветви графов Люксембургских. Правнук Вальрана I Ги Люксембургский имел четверых детей. Его дочь Жанна Люксембургская, родившаяся в 1363 году, сыграла некоторую роль в истории Жанны д'Арк. У сына Ги Люксембургского Жана II было трое детей: Пьер, Луи и Жан III Люксембургский, тот самый, пленницей которого была Жанна. Его супругой стала Жанна де Бетюм, имевшая от первого брака дочь, которую также звали Жанной. Она носила фамилию своего отца Робера де Бара, убитого при Азенкуре.

"Дамы из Боревуара"

Итак, Жанна д'Арк заключена в башне замка Боревуар, где живут еще три Жанны: Жанна де Бар, Жанна де Бетюм и Жанна Люксембургская, тетка того самого Жана, от которого зависит судьба пленницы. По ее собственному свидетельству, Дева провела в замке около четырех месяцев. Три Жанны, с очевидной симпатией относившиеся к узнице, смягчили суровость ее заключения. В этом нет никакого сомнения, и то, с каким теплым чувством пленница вспоминала во время процесса дни, проведенные в Боревуаре, тому подтверждение. Жанна расскажет, как эти дамы подарили ей женское платье или материю, чтобы сшить его, и добавит: "Если бы мне пришлось надеть женское платье, я сделала бы это скорее и с охотой по просьбе этих дам, чем какой-либо другой женщины, какая только существует во Франции, за исключением моей королевы…" Она добавит также, и это важно: "Госпожа Люксембургская просила монсеньера Люксембургского не выдавать меня англичанам".

Как здесь не порассуждать о роли мужчин и женщин в подобных ситуациях! Женщины, старающиеся гуманно вести себя с пленницей, – символ, справедливый для всех времен. В XV веке, когда повсюду бушует война, и война безжалостная, только женщины умели сохранять человечность, уважение к ближнему, и даже к самому обездоленному существу – пленнику, оказавшемуся во власти более сильного, чем он сам. Пример, достойный подражания во все века. Конечно, бывают и исключения: женщины – главы правительств в наше время проявили удивительную жестокость по отношению к политическим заключенным, в частности в Англии. Но в прошлом именно английская королева выступила посредницей и умоляла короля даровать жизнь тем, кого мы называли и называем "граждане Кале". В Истории есть великое множество примеров тому, как женщины сумели возвыситься над войной, сохранив лучше, чем мужчины, человеческие чувства. Великий, урок, данный тремя Жаннами в Боревуаре, – их отношение к Жанне д'Арк!

Правда, их отношение в значительно большей степени, чем поведение Жана Люксембургского, продиктовано здравыми рассуждениями о том, чью сторону стоит принять – завоевателя или завоеванной страны. Жан Люксембургский, вассал Филиппа Доброго, герцога Бургундского, полагает, что единственная линия поведения, которой он должен придерживаться, – это верность своему сеньору. Разве не герцог осыпал его почестями и вручил ему цепь ордена Золотого руна в тот самый день, когда он основал этот рыцарский орден – 7 января 1430 года, – по случаю своей женитьбы на Изабелле Португальской? Жан Люксембургский – один из двадцати четырех посвященных. Конечно же, ему было бы трудно отказаться от участия в военных предприятиях своего сеньора – ведь он дал ему клятву верности. А если говорить прозаически, в случае неповиновения он мог ждать от сеньора всевозможных репрессий. Дамы из Боревуара более свободны в своих суждениях. Супруга Жана помнит о том, что она вдова одного из рыцарей, павших на поле брани, сражаясь против Генриха V Ланкастера. Тетка Жана была придворной дамой Изабо Баварской, королевы Франции, к тому же одной из крестных матерей Карла, родившегося в 1403 году и ставшего за это время Карлом VII, королем Франции, миропомазанным и коронованным в Реймсе в предыдущем году. Если Жан Люксембургский колеблется, принять ли ему другую сторону, чем ту, которую (из мести!) принял герцог Бургундский, он, однако, не решается вызвать недовольство своей тетки, наследником которой является. Во время пребывания Жанны д'Арк в Боревуаре герцогиня Люксембургская – уже "дюже старая", по выражению хрониста того времени (ей 67 лет), – сама получает наследство от своего внучатого племянника Филиппа Брабантского, скончавшегося в Лувене 4 августа 1430 года. Поскольку других наследников нет, графства Сен-Пол и Лини, сеньории, принадлежавшие ранее ее брату Вальрану, перешли в ее владение. Ангерран де Монстреле рассказывает нам, что Жанна Люксембургская составила завещание или обещала написать завещание в пользу Жана, "все-таки она любила от всего сердца своего племянника сира Жана Люксембургского и передала ему во владение и завещала большую часть своих сеньорий, кои должны перейти к нему после ее кончины, чем был весьма недоволен сеньор д'Ангьан, его старший брат". Старший брат Жана Люксембургского, Пьер, явно не пользовался подобной благосклонностью своей тетушки Жанны.

Понятно, почему в августе возрастает нерешительность Жана Люксембургского: у него были серьезные причины остерегаться вызвать недовольство и своего сеньора, и своей тетки. Этим объясняется состояние напряженного ожидания, в котором он находился во время пребывания Девы в Боревуаре, где на карту оказалась поставлена судьба пленницы.

Кипит напряженная деятельность, но только не там, где ее можно было бы ждать, то есть в Бурже в окружении короля. Приходится признать очевидное: мы не имеем ни единого документа, дающего нам возможность предположить, что король предложил выкуп или же предпринял какую-либо попытку освободить Жанну д'Арк. В Истории множество примеров неблагодарности, но столь явной – немного.

Усердствовали господа из Парижского университета; по-видимому, опасаясь, как бы из-за вмешательства короля Франции не лишиться той, кого они требовали выдать вот уже год, сразу же после освобождения Орлеана (еще даже до миропомазания Карла VII!). Пьер Кошон – бывший ректор университета, ставший, по милости герцога Бургундского, епископом Бове, сразу же после подписания договора в Труа, где он был одним из основных участников переговоров, – летом 1430 года постоянно в разъездах.

Кошон провел июнь в Париже, откуда направил упомянутые выше письма Филиппу Доброму и Жану Люксембургскому с просьбой "передать эту женщину преподобному отцу в Боге, его высокопреосвященству епископу Бове", затем он едет в Кале, где все еще находятся герцог Бедфорд и Генрих VI. (Несмотря на свой юный возраст, Генрих, как мы уже видели, был провозглашен английским королем в Вестминстере, и еще не исчезла надежда, несмотря на то что произошло в Реймсе, возвести его также на королевский престол во Франции, осуществив тем самым теорию двойной короны на голове одного и того же монарха.) Тогда и определили условия выкупа пленницы: предложить 6 000 ливров и дать понять, что, следуя правилам любого торга, эта цифра может быть увеличена до 1 0000. Лайонел Уэмдонн, взявший ее в плен, получит 300 ливров. Приехав в Кале 27 июня, Кошон немедля вновь пишет Филиппу Доброму и Жану Люксембургскому и сообщает об этих новых условиях. Вероятно, его насторожил тот факт, что герцог Бургундский не ответил на его предыдущие письма.

7 июля он едет в Компьень, а 14-го числа того же месяца встречается с Филиппом Добрым, затем с Жаном Люксембургским, ожидавшим в соседней комнате результатов первой встречи. Кошон, бесспорно, сумел убедить своих собеседников, поскольку чуть позже они вместе выехали в замок Боревуар. Как замечает Пьер Роколь, "подобная поездка предполагает возможность соглашения". Мы не знаем, чем закончилась встреча епископа с высокородной герцогиней Люксембургской или с Жанной-пленницей, но, кажется, он не достиг никаких положительных результатов. Зато вполне возможно – и эту гипотезу выдвинули многие серьезные историки, – что именно после этой встречи Жанна д'Арк решилась предпринять вторую попытку побега.

" – По какой причине вы выбросились из окна башни замка Боревуар?

– До меня дошла весть, что все жители Компьеня старше семи лет будут преданы огню и мечу, я же предпочла умереть, чем оставаться в живых после подобной расправы с добрыми людьми; это и была одна из причин того, что я прыгнула; другая же причина – та, что меня продали англичанам, а мне легче умереть, чем попасть в руки англичан, моих врагов… После того как я выбросилась из башни, два или три дня я не испытывала голода и была так изранена, что не могла ни есть ни пить; однако я получила поддержку и утешение святой Екатерины, сказавшей мне, что я должна исповедаться и попросить прощения у Господа за то, что выбросилась, а жители Компьеня непременно получат помощь до наступления праздника святого Мартина зимнего. Тогда я пошла на поправку, начала есть и вскоре выздоровела".

Святой Мартин зимний – это 11 ноября. Следовательно, "прыжок из Боревуара" произошел значительно раньше.

Тем временем стремительно разворачивались военные действия. В конце июля Кошон приехал в Руан, где уже находились герцог Бедфорд и юный король, его племянник. В то время как епископ делает все от него зависящее, чтобы отныне в пользу английского короля взимался налог, утвержденный Штатами Нормандии[65], в частности для уплаты выкупа за Деву, герцог Бургундский решает усилить осаду Компьеня и передает командование Жану Люксембургскому, который с 15 августа стоит у городских стен.

Но не военная операция решит судьбу Жанны. В начале сентября высокородная дама Люксембургская готовится ехать в Авиньон; можно предположить, что, принимая во внимание ее почтенный возраст – из-за чего ей приходилось делать частые остановки, – она покинула Боревуар раньше, сразу же после 20 или 25 августа. Очевидно, приехав 10 сентября 1430 года в город пап[66], она почувствовала усталость и поняла необходимость написать завещание; не напрасная предосторожность: она скончалась 18 сентября.

Жанна Люксембургская графиня де Лини предприняла это путешествие как истинное паломничество, совершаемое ею каждый год на могилу своего младшего брата святого кардинала Пьера Люксембургского. Он умер в возрасте восемнадцати лет 2 июля 1387 года. За свою короткую жизнь он прошел все этапы церковной карьеры. Пьер родился 20 июля 1369 года, в два года стал сиротой, и, очевидно, заботу о его воспитании взяла на себя его старшая сестра; в десять лет он каноник собора Парижской богоматери, в четырнадцать с половиной – епископ Меца. В Авиньоне папа (вернее, антипапа)[67] Клемент VII произвел его в кардиналы. В этом городе он и скончался, его могила в церкви целестинцев вскоре превратилась в место паломничества. Мартиролог этой церкви свидетельствует о том, что Жанна Люксембургская ежегодно приезжала на могилу брата. Согласно ее распоряжению, она была похоронена в аббатстве Монсель около Пон-Сен-Максанса.

Отныне Жан Люксембургский, наследник своей тетки, более не испытывает влияния, которое она могла на него оказывать. Зато он все больше подпадает под влияние своего брата Луи, епископа Теруанского, который всегда решительно поддерживал англичан; он неоднократно будет появляться в истории Жанны д'Арк; знаменательно, что в 1436 году он стал архиепископом Руанским, а умер в 1443 году в Англии в сане епископа Или. Короче говоря, он, подобно епископу Нуайонскому Жану де Майи, был среди прелатов, безоговорочно вставших на сторону англичан.

Приближался момент освобождения храбро защищавшегося Компьеня. 24 октября пришел на выручку маршал де Буссак, расположившийся в Вербри, он-то и пошел на решающий штурм. Жану Люксембургскому пришлось отойти к Нуайону, и он "с позором", как утверждает Монстреле, покинул поле боя, бросив артиллерийские орудия. В следующую субботу, 28 октября, небольшие крепости, находившиеся вокруг Компьеня, сдались французам, а Жан Люксембургский вернулся в замок Боревуар. Отныне Жанна может не волноваться о судьбе "своих добрых друзей из Компьеня", но у нее нет больше никаких сомнений, какая судьба уготована ей.

"Святая Екатерина говорила мне почти каждый день, – заявит она позднее, – что я не должна прыгать из башни и что Господь поможет мне и жителям Компьеня. А я сказала святой Екатерине, что, ежели Бог поможет жителям Компьеня, я хочу сама быть там. Тогда святая Екатерина сказала мне: "Непременно нужно, чтобы вы все принимали благосклонно, и вы не будете освобождены, пока не увидите короля Англии". А я ответствовала ей: "Воистину я бы не хотела его видеть; я предпочла бы скорее умереть, чем попасть в руки англичан".

Продажа

Эти патетические строки прекрасно резюмируют то, что должно произойти. Усилия, прилагаемые Пьером Кошоном в течение 153 дней, "когда он усердно служил королю государю нашему", не прошли даром; по делу Жанны, называемой Девой, он был в городе Кале, совершил много других поездок, посетил Его светлость герцога Бургундского и мессира Жана Люксембургского во Фландрии, направился к Компьеню во время осады и в Боревуар. На выполнение этой миссии генеральный сборщик налогов Нормандии Пьер Сюрро выплатил 765 турских ливров. Данная им расписка – епископ Бове умеет заставить заплатить за оказанные им услуги – относится к последним дням сентября. А 24 октября, в день освобождения Компьеня, английский казначей Томас Блаунт собрал 5 000 ливров, недостающих для выплаты выкупа за Жанну д'Арк. И вероятно, именно к этому времени Деву увозят из замка.

Полагают, что ее сопровождал Жан де Пресси, генеральный сборщик налогов Филиппа Доброго. Во всяком случае, неоднократно упоминается о его присутствии в Аррасе; здесь же мы находим Жанну и Филиппа Доброго, прибывшего в город 2 ноября. Известно, что в Аррасе Жанна получила лепту (посильное подаяние), о которой она просила у жителей Турнэ, а именно 22 золотых кроны "для использования на свои нужды". Говорили также о некоем, шотландце, якобы сделавшем в Аррасе портрет Девы. Правда, уточняет отец Донкёр, это могла быть ошибка переписчика, написавшего "Аррас" вместо "Реймс", где, вполне вероятно, портрет был выполнен во время миропомазания.

Очевидно, к 6 декабря Жан Люксембургский уже получил деньги за продажу Жанны Девы англичанам. Это подтверждает расписка Жана Брюиза, конюшего, получившего "десять тысяч турских ливров… дабы забрать Жанну, называющую себя Девой, военнопленную". Сумма была передана ему сборщиком налогов Пьером Сюрро. Парижский университет со своей стороны делает все возможное, чтобы ускорить переговоры. 21 ноября Пьеру Кошону направляется письмо:

"Мы с огромным удивлением отмечаем, что отправка этой женщины, называемой Девой, столь надолго откладывается, что наносит вред вере и церковному правосудию".

Тем временем молва о предательстве разнеслась уже далеко. В "Дневнике Морозини" зарегистрировано письмо от 24 ноября, посланное в Венецию из Брюгге. Хорошо информированный очевидец подтверждает достоверность сообщения:

"Достоверно, что Дева отправлена в Руан к английскому королю и по этому случаю мессир Жан Люксембургский, взявший ее в плен, получил 10 000 крон за то, что выдал ее англичанам".

Николо Морозини, покинувший Брюгге 15 декабря, прямо заявляет в Венеции:

"Сначала мы слышали, что девушка находится в руках герцога Бургундского, и многие говорили, что за деньги англичане получат ее. Узнав об этом, дофин потребовал к себе их посольство, дабы сказать им, что ни при каких условиях он не сможет согласиться на подобное дело и что он так же поступит с теми из их людей, кто находится в его руках".

Просто молва. Но это единственное упоминание о попытке, предпринятой тем, кого документ называет еще дофином, Карлом VII, не для того, чтобы выкупить Жанну, но по крайней мере для того, чтобы помешать ее выдаче врагу.

Известно также, что значительно дальше, в Константинополе, утверждение приближенного герцога Бургундского Бертрандона де Ла Брокьера о пленении Девы англичанами вызвало недоумение, ему отказываются верить. Даже осведомитель Морозини указывает в августе:

"Говорили, что она была заключена со многими другими девушками в крепость под присмотром надежной охраны; но, поскольку ее не сумели хорошо сторожить – ведь Бог не мог этого допустить, – она бежала и вернулась к своим людям; а обходились с ней не грубо".

Разве можно захватить и удержать Жанну в неволе: ведь она наделена огромной силой – Господь обязательно придет ей на помощь, чтобы она сумела бежать. Так думали люди практически повсюду; в Орлеане просто отказывались верить, что Деву могла постичь подобная участь. Правда, в это же время в районах, верных французам, заказывали молитвы за ее освобождение. В альпийском городе Амбрёне в трех молитвах просили Господа, "чтобы Дева, заключенная врагами в тюрьму, была освобождена и чтобы ей не причинили вреда, и да сможет она довести до конца дело, которое Вы на нее возложили". В Type, Mo и Орлеане были даже совершены богослужения.

Считается, что в Аррасе Жанну заключили в один из небольших замков, возвышавшихся над так называемыми воротами Ронвиль. Можно предположить, что она покинула эти места примерно 15 ноября. 21-го числа того же месяца богословы из Парижского университета высказывают радость в письме, адресованном "превосходнейшему принцу королю Франции и Англии". Они ликуют:

"Мы недавно узнали, что женщина, называемая Девой, теперь в вашей власти, чему мы очень рады, и мы верим, что вашим добрым указом эта женщина будет предана суду, дабы искупить великое зло и возмущение, произошедшие из-за нее, как это всем известно, в этом королевстве и нанесшие большой вред… нашей святой вере, вашему доброму народу…"

Теперь они просят, чтобы "добычу" передали им в руки и чтобы епископ Бове мог устроить в Париже суд над Жанной. Во всяком случае, следует сделать вывод: примерно в последние дни ноября пленницу перевезли из Арраса в Ле-Кротуа – именно здесь должен был быть выплачен выкуп.

Конечно, по дороге длиною около сотни километров делали остановки, среди прочих в замке Люшё, а затем в аббатстве Сен-Рикье. Вполне возможно, что во время этой последней остановки Жанну препроводили в замок, высившийся в то время в Дрюжи. О замке ныне напоминают помещения одной из ферм; современные погреба, возможно, являются частью подземелья упомянутого замка, и, вероятно, именно сюда пришли два священнослужителя из Сен-Рикье, прево и первый духовник, повидать Жанну. Как и во многих других нормандских аббатствах, в Фекане и даже в Мон-Сен-Мишель аббат принял сторону бургундцев, но монахи далеко не разделяли его чувства. К тому же, когда небольшой отряд, конвоировавший пленницу, проезжал через эти места, аббат Сен-Рикье Уго Кюильрель отсутствовал. На следующий день, обогнув огромный лес Креси, отряд вышел к устью Соммы. Жанна, вероятно, впервые видела море, но не могла смотреть на него без грусти: ведь она знала, что там, за морем, Англия. Как же сохранить хоть малейшую надежду на побег?

Сделки

Тем временем темные сделки продолжались и в декабре. Пьер Кошон развил бурную деятельность; он хотел, чтобы Бедфорд, удовлетворивший его просьбу о месте суда над пленницей, теперь обеспечил все условия процедуры, приемлемые для церковного правосудия. Ему нужен был процесс, устроенный в надежном месте, причем "красивый процесс".

Право самолично судить Жанну Кошон получал только при условии, что процесс будет проходить в Бове. Факт пленения Девы на правом берегу Уазы мог в крайнем случае подтвердить полномочия епископа и доказать, что этот суд – в его компетенции. Хотя, безусловно, для того чтобы предстать перед судом инквизиции[68], обвиняемая в ереси должна была бы совершить преступление в епархии Кошона; "приличия" были соблюдены вследствие места пленения… Но не могло быть и речи о проведении суда в Бове, сдавшемся королю Франции. Тогда Бедфорд решил, что процесс пройдет в Руане, где вот уже двенадцать лет, как установилось английское господство. Чтобы соблюсти формальности, ходатайствовали о назначении делегации от капитула Руана, которая, естественно, и была назначена актом от 28 декабря 1430 года. Не теряя времени, Кошон отправил в Лотарингию своего человека с поручением собрать на месте все сведения о юности и даже детстве Жанны. Имя этого посланца неизвестно, но мы знаем, что он направился в Шомон, где ему в помощь дали некоего Никола Байи, нотариуса, а также писца по имени Жерар Пети, хорошо разбирающегося в вопросах права. Эти трое мужчин должны были посетить Домреми, затем Вокулёр и, возможно, также Туль; результаты их расследования станут известны в Руане лишь в конце января 1431 года.

Тем временем по просьбе Кошона ему был придан эскорт численностью в пятьдесят человек, с которым он отправился за Жанной, чтобы перевезти ее из Ле-Кротуа в нормандский город: этот эскорт, два "полных копья", как говорили в то время, включал в себя десяток солдат, двадцать пять лучников, а также людей для охраны багажа и выкупа, который предстояло выплатить к 15 декабря. Тут же отправились в путь. Маршрут, воссозданный Пьером Роколем, кажется обоснованным. Из Ле-Кротуа Жанну, видимо, перевезли на лодке в Сен-Валери-сюр-Сомм, следуя во время прилива фарватером, проложенным Соммой в эстуарии, в то время как всадники переехали Сомму по мосту у Аббвиля: переправить пятьдесят человек и пятьдесят лошадей на лодках представлялось делом непростым. Вероятно, сделали привал в Сен-Валери, а может быть, только в маленьком городке Э в 24 километрах оттуда, если сумели быстро переправиться через эстуарий. Возможно, какая-то часть пути пролегала по старой римской дороге через Арк и Бок-ле-Ар. Наконец отряд достиг замка Буврёй, некогда построенного Филиппом Августом[69] и ставшего резиденцией графа Варвика, назначенного воспитателем маленького короля Генриха VI. В замок можно было попасть, минуя Руан. Наступил канун Рождества.

Глава VII

"Я точно знаю, что англичане погубят меня"

Отныне Жанна живет в беспросветной тьме: ее гнетет тьма темницы, неуверенность в своей участи – доля всех узников.

Башня, куда заключили Жанну, оставалась целой и невредимой вплоть до начала XIX века – ее называли башней Куроне (Коронованной башней). Это была одна из семи башен крепости Буврёй. Она выходила "на поля", как говорили некоторые свидетели, то есть была обращена во внешний мир. Полагают, что комната, в которой поместили Жанну, находилась на втором этаже. Раскопки, недавно проведенные на месте замка, существенно расширили наши представления об общем расположении построек, но об окончательных результатах говорить до опубликования материалов археологических раскопок трудно. Очевидно одно: то, что ныне называют башней Жанны д'Арк, представляет собой остатки значительно перестроенного бывшего донжона. Являлся ли он местом заточения Девы – точно не установлено.

Что касается башни Куроне, служившей тюрьмой, то согласно осуществленной реконструкции в толще стен было три ниши: первая – окно, на котором, без сомнения, была решетка, вторая – для отхожего места и, наконец, третья, должно быть, непосредственно сообщалась с лестницей и, поскольку выходила, вероятно, на бойницу, давала возможность тому, кто там находился, слышать все, что говорилось в комнате, оставаясь незамеченным. Возможно также, что наблюдение осуществлялось и через пол, отделяющий эту комнату от помещений третьего этажа. Охранял Жанну в основном королевский конюший Джон Грей, которому помогали два англичанина: Джон Беруайт и Вильям Талбот. Всех троих заставили поклясться на Библии в том, что они будут бдительны и никого не допустят к узнице, не получив предварительно разрешения лично от Кошона или же от Варвика, хозяина замка. Известны и другие помощники Грея, например "пять англичан самого низкого происхождения, те, кого по-французски называют "скандалистами" (от этого слова происходит глагол "скандалить", что достаточно показательно).

Руки связаны, ноги в кандалах

В коллекции замка Плесси-Бурре хранится небольшая полихромная скульптура, которую можно датировать XV веком. Пленницу со связанными руками скульптор поместил между двумя фигурами, роль которых можно трактовать двояко: их описывали то как "двух палачей, которые, кажется, взывают о ее помиловании", то как двух мучителей, стоящих рядом с закованной в цепи Жанной. Какой бы ни была интерпретация, совершенно очевидно, что в руанской тюрьме Жанну подвергали всевозможным унижениям. Ушли времена, когда "три Жанны" из Боревуара дарили ей платье и дружески просили примерить его… "Я видел ее в узилище руанского замка, в сумрачной комнате, закованной в железные цепи", – заявил Изамбар де Ла Пьер, заседатель на обвинительном процессе, доминиканец монастыря Сен-Жак (святого Иакова) в Руане. Некто по имени Пьер Дарон, помощник руанского бальи со своей стороны уточняет, что он видел Жанну "в башне замка, ноги ее были в цепях и к ним был прикреплен большой кусок дерева; при ней было несколько сторожей-англичан". Больше всего подробностей нам сообщает секретарь суда Жан Массьё. в чьи обязанности входило сопровождать пленницу из места заключения в зал заседания суда. За ней присматривали, говорил он, "пятеро англичан", трое оставались ночью в ее комнате, а двое других находились снаружи у дверей, "и я точно знаю, что ночью она лежала, скованная кандалами и крепко привязанная к ножкам кровати цепью, пропущенной через кандалы; кровать же прикреплялась к деревянному брусу длиной в 5 или 6 футов, замок цепи закрывался на ключ".

Итак, днем ноги Жанны были в кандалах, ночью же, чтобы Жанна не могла двигаться, путы прикрепляли цепью к деревянной колоде. Массьё, правда, добавляет: "Когда я отводил ее в суд и приводил обратно в замок, оковы всегда снимали". Действительно, она не могла бы преодолеть расстояние, отделявшее тюрьму от зала заседаний, с оковами на ногах. Кошон еще и не то придумал: поскольку он страшно боялся, что Жанна ускользнет от него, он приказал некоему Этьену Касти сделать железную клетку, в которой бы пленница стояла, "привязанная за шею, за руки и ноги". Но, видимо, этому страшному замыслу не суждено было осуществиться.

Можно представить себе, насколько тягостными были эти физические мучения для пышущей здоровьем девушки, которая, как мы видели, прекрасно переносила жизнь под открытым небом, любила скакать верхом и постоянно была готова к действию. Однако ни с чем не сравнимы ее моральные муки: сторожа отпускали в ее адрес язвительные замечания, о характере которых нетрудно догадаться ("часто они издевались над ней, а она упрекала их за это"); злобные выкрики и шум сопровождали каждое ее появление во дворе замка. А самое главное, она находилась под надзором английских тюремщиков, мужчин, мало чем отличающихся от тех, кто с высоты крепостных стен Орлеана обзывал ее "развратницей" и "распутницей", да еще и "арманьякской потаскухой". Конечно, ей было необходимо ее мужское платье, "хорошо подогнанные и крепко завязанные" штаны, как в те дни, когда она спала, не раздеваясь, рядом с солдатами (а они-то как раз почитали и уважали ее) во время военных действий на берегах Луары.

Как она сумела в таких условиях сохранить девственность и остаться Жанной Девой? Позднее главный нотариус процесса Гийом Маншон говорил, что, очевидно, девушка опасалась, "как бы ночью тюремщики не совершили над ней насилие". И "один или два раза она жаловалась епископу Бове, младшему инквизитору и Никола Луазелёру, что один из охранников хотел ее изнасиловать".

Впрочем, кое-кто заступился за нее. В Руане Жанне еще раз пришлось пройти обследование на девственность, которое она уже прошла в Пуатье; на сей раз это, несомненно, произошло в то время, как в ее родных краях велись всевозможные расследования. Обследование было проведено под контролем Анны Бургундской, герцогини Бедфорд. Поскольку известно, что герцогиня с супругом покинули Руан 13 января 1431 года, мы легко можем определить его дату. До нас дошло имя по крайней мере одной из матрон, обследовавших Жанну, – Анна Бавон, и мы знаем, что девственность была надлежащим образом установлена; растроганная Анна Бедфорд запретила сторожам грубо обращаться с Девой.

Военнопленная или пленная церкви?

Как бы то ни было, с первых же дней пребывания в руанской тюрьме двусмысленность положения Жанны становится очевидной: Пьер Кошон намеревается обвинить ее в ереси и, следовательно, подвергнуть суду церкви. Во время суда следовало бы ее заключить в церковную тюрьму, в которую в те времена помещали женщин, обвиняемых в ереси, и в которой сторожами были женщины, а условия – относительно мягкими. Однако на протяжении всего процесса с Жанной постоянно обращаются как с военнопленной: она в оковах и сторожат ее солдаты. С согласия герцога Бедфорда епископ Бове прибегнул к уловке, дабы придать всему вид законности: сделано три ключа от двери темницы, один из них для Генри Бофора, кардинала Винчестерского, находившегося в Руане во время всего процесса, а два других – для судей, то есть для самого Кошона или же для фискала, Жана д'Этивэ, и вице-инквизитора, назначенного инквизитором Франции Жаном Гравераном. Эта хитрость могла обмануть лишь того, кто хотел быть обманутым. Она была не более законна, чем запрет, сделанный Кошоном Жанне, когда та впервые явилась в суд: "Мы запрещаем вам без нашего разрешения покидать тюрьму, определенную вам в руанском замке, под страхом быть изобличенной в преступлениях ереси". Эти слова никоим образом не ввели в заблуждение пленницу, сразу же возразившую: "Я не принимаю этого запрета; если бы я бежала, никто никогда не мог бы упрекнуть меня в том, что я нарушила запрет или поступила противно моей вере". Действительно, трагедия разыграется в связи с двусмысленностью положения: военнопленная, которую намереваются осудить, или же еретичка, подозреваемая в ереси церковью.

Подспудно это обвинение дает возможность опозорить одновременно с Жанной короля Франции, обязанного ей своей короной, то есть нанести урон делу, которое она защищает. Другими словами, Жанна являет собой тип политического заключенного, того, кого преследуют потому, что он мешает и властям, и идеологическим установкам, над которыми он одержал верх; при этом изыскивается любой повод для приговора. Наш XX век дает нам достаточно примеров подобного рода, это понятно каждому.

"Оправдание" господ из университета

Что до идеологии, то она нашла себе применение уже давно. Жанна еще не родилась, когда богословы из Парижского университета в лице одного из них – Жана Пети – оправдали, приведя много доводов, убийство Людовика Орлеанского его кузеном Жаном Бесстрашным. Впервые в нашей истории люди образованные проповедовали политическое убийство, и их услышали. Кристина Пизанская изобличала, приводя много здравых доводов, его Величество Общественное Мнение, приобретающее все возрастающую роль: эта проникающая во все сферы жизни сомнительная сила, бесформенная и безликая, способная вызвать повсюду "бунты, споры, потрясения и битвы", распространяющая лживые суждения, ловко вызывающая "беспричинную ненависть или любовь", вскоре сумела расколоть народ к вящей пользе герцога Бургундского. С одной стороны, герцог сумел получить поддержку Парижского университета, с другой – зажиточных горожан, хозяйничавших на парижской бойне, у которых была в распоряжении целая армия ножовщиков и живодеров, а мы видели их за работой во время мятежа кабошьенов[70]. Те же самые ученые в ту же самую эпоху хотят быть хозяевами положения в церкви, разделенной Великим расколом[71], и они же разрабатывают теорию "двойной монархии", узаконивающей завоевание Франции англичанами. При этом они обеспечивали себе и доходные, теплые места, и уважение – ведь слуги Общественного Мнения никогда не забывают о своих собственных интересах. Они умеют заставить заплатить звонкой монетой.

Их план должен был удаться. Договор в Труа устанавливал законность, основанную на грубом завоевании и оправданную людьми образованными. Ради подписания этого договора Пьер Кошон, бывший ректор Парижского университета, трудился не покладая рук. И вдруг неведомо откуда является презренная девица, крестьянка, наносит удар завоевателям и, короновав и миропомазав сына Карла VI, ставит под угрозу прекрасное творение. Но теперь-то она у них в руках, эта дочь дьявола, и Парижский университет может сослаться даже на престиж всемирной церкви, которой он также хотел управлять. Папа Мартин V может снова стать единственным преемником Петра и сохранить свою власть над Вселенским собором. Парижский университет посредством периодически созываемых церковных соборов надеялся по-прежнему управлять по собственному разумению христианским миром – как он это делал во времена авиньонских пап – и руководить им через парламентскую ассамблею. Все это ставилось на карту в обвинительном приговоре, который не преминут вынести этой девушке из народа, грубой и невежественной, дерзость которой нетрудно осадить.

Однако "красивый процесс" начинался скверно. Обследование на девственность могло бы уличить Деву во лжи, но обратилось к ее выгоде. А что касается расследования, проводимого в ее родных краях, то оно, по правде говоря, имело губительные последствия для епископа Бове. Нотариус Никола Байи, расспросив двенадцать – пятнадцать свидетелей в Домреми и пять-шесть в соседних приходах, "не обнаружил в отношении Жанны ничего такого, чего бы нельзя было сказать о своей собственной сестре". Обмен письмами относительно этой информации лишь подтвердил ее; и, хотя бальи Шомона назвал свидетелей "поддельными арманьяками", судебные следователи не узнали ничего, что можно было бы инкриминировать Жанне.

Парадоксально, но факт: судья не сумеет сформулировать ни одного серьезного пункта обвинения. Скрупулезное изучение этого обвинительного процесса Пьером Тиссе выявило следующее: Жанна была приговорена лишь на основании показаний, полученных в Руане. В этом – очевидная слабость процесса, ставшего для Истории не менее очевидным свидетельством того, какой яркой личностью была Жанна д'Арк. Против Жанны не могли выдвинуть ничего и осудили ее, умело используя ее же слова, записанные ее же врагами, в то время как эти слова дают нам представление о величии и чистоте этой возвышенной натуры. Кошон и не подозревал, что своими собственными руками он воздвигает единственный достойный Жанны д'Арк памятник. И этот памятник останется в Истории навечно благодаря запечатленным в нем минутам жития Девы.

И тогда становятся ясными проволочки в ведении процесса, который, без всякого сомнения, Кошон в той же степени, что и Бедфорд, хотел провести быстро.

Двойное нарушение

Трудности возрастали и из-за нерешительности помощника инквизитора, брата доминиканца руанского монастыря по имени Жан Лемэтр, который по закону должен был быть главным из двух судей надлежащим образом подготовленного процесса инквизиции. Его пригласили, но он ответил, что "как для спокойствия своей совести, так и для более верного ведения процесса он не хочет вмешиваться в это дело". Лемэтр ссылался на то, что не в его власти вести этот процесс, потому что его полномочия распространялись лишь на поселения епархии Руана, а "этот процесс проводился на территории, позаимствованной" епископом Бове, хотя и находящейся в его, Лемэтра, юрисдикции. Пришлось вновь послать гонца в Париж к инквизитору Франции Жану Граверану для того, чтобы уговорить Жана Лемэтра появиться на процессе. Он согласился и посетил второе судебное заседание 22 февраля, когда все предварительные допросы были закончены. Несмотря на все усилия Кошона соблюсти форму процесса инквизиции, было допущено два нарушения: инквизитор отсутствовал, а так называемое "предварительное расследование" осталось анонимным, и о нем, в частности, не знало основное заинтересованное лицо – сама Жанна. Пьер Тиссе особо подчеркнул как "чрезвычайный" тот факт, что в судебное дело вошли исключительно допросы обвиняемой и при этом никто не знал, начиная с самой обвиняемой, какие обвинения ей предъявляют. Понятно, почему Кошон хотел собрать внушительный трибунал – настоящий суд присяжных как для того, чтобы компенсировать его несостоятельность, о которой он знал лучше, чем кто-либо другой, так и для того, чтобы произвести впечатление на Жанну. Он написал множество официальных писем и обратился, в частности, к руанскому капитулу, которому король Англии уже сообщил о "поручении территории", что давало возможность ему, епископу Бове, исполнять судебную власть в Руане. Более того, в письме от имени все того же короля Англии военнопленную Генриха VI официально поручали суду епископа Бове; в этом же письме в совершенно ясных, недвусмысленных выражениях упоминалось о просьбе, с которой к епископу обратился Парижский университет, а именно устроить процесс. Цитируемые ниже строки письма, бесспорно, выявляют истинный характер процесса:

"Если Жанна Дева не будет изобличена и уличена в случаях проявления "ересей" или в чем-либо другом, касающемся или относящемся к нашей вере, в наши намерения входит получить вышеназванную Жанну, дабы она предстала перед нами".

Лучше и нельзя определить политический характер процесса и судьбу, в любом случае уготованную Жанне.

"Я не знаю, о чем вы хотите меня допросить"

Первое открытое заседание состоялось в среду 21 февраля, примерно в 8 часов утра. Это была Пепельная среда, первый день поста, начавшегося для Жанны уже давно… Она оказалась одна перед 44 мужчинами, перечисленными поименно в протоколе судебного заседания; среди них 9 докторов богословия, 4 доктора канонического права, 1 доктор "и того и другого права", 7 бакалавров богословия, 11 лиценциатов канонического права, 4 лиценциата гражданского права и фискал Жан д'Этивэ. Девушка одна, у нее нет адвоката, что противоречит традициям суда инквизиции. Кажется, что тюрьма не сломила ее способности сопротивляться. Кошон заметит это в самом начале, когда заставит ее дать клятву.

"- Я не знаю, о чем вы хотите меня допросить, – отвечает Жанна, – может быть, вы меня спросите о вещах, о которых я вам не скажу".

Новое и более настойчивое увещевание епископа:

"- Вы поклянетесь говорить правду обо всем, о чем вас спросят, касательно католической веры и всех других вещей, о которых ведаете".

"- Об отце и матери, обо всем, что я сделала с тех пор, как отправилась во Францию, я охотно поклянусь говорить правду: что же до откровений, полученных мною от Господа Бога, то я никогда никому о них не говорила, разве что Карлу, моему королю. И даже если мне захотят отрубить голову, я не открою их, поскольку знаю от моих голосов, что должна держать их в секрете".

Довольно долго повторялись вопросы и ответы, пока наконец Жанна, стоя на коленях, положив обе руки на молитвенник, не поклялась говорить правду относительно веры и обо всем, что она знает.

После этой неожиданно затянувшейся процедуры перешли собственно к допросу вопросам, которые задают и в наши дни заключенному и обвиняемому о его имени, фамилии, положении:

"- В краю, где я родилась, меня звали Жаннеттой, а во Франции Жанной… Родилась я в деревне, которую называли Домреми-Грё, в Грё находится главная церковь. Отца моего звали Жаком, а мать Изабо".

Затем она называет своих крестных, священника, крестившего ее, – некоего Жана Минэ, который, как ей кажется, еще жив; и, наконец, на вопрос о возрасте отвечает: "Как мне кажется, примерно девятнадцать лет".

И вдруг новое непредвиденное препятствие. Епископ требует, чтобы она прочла "Отче наш". Жанна говорит: "Исповедуйте меня, и я вам с удовольствием прочту молитву". Несмотря на настойчивые уговоры, она отказывается прочесть "Отче наш", если не выслушают ее исповедь; затем следуют приведенные выше ответы о том, как ее сторожили в тюрьме мужчины-англичане, и об оковах. После этого ей предписывают явиться в суд на следующий день в то же время.

Пожелание, высказанное Жанной, о том, чтобы епископ исповедал ее, конечно же, было не в обычаях суда инквизиции. Тем не менее, этот ловкий ход Жанны должен был напомнить Кошону о том, что он священник, обязанный по совести придавать таинству епитимьи такое же значение, какое со своей стороны придавала ему Жанна. Во всяком случае, если она и питала какие-то иллюзии по поводу Кошона, они скоро рассеялись.

На следующий день Жанна вновь предстала перед судом. И опять, когда речь зашла о клятве, повторилась сцена, происшедшая накануне: "Я вам уже поклялась вчера, и этой клятвы вам должно быть достаточно; вы возлагаете на меня слишком тяжкое бремя". Тем не менее, Жанна соглашается "отвечать правдиво на все вопросы, касающиеся веры".

В этот день допрос поручили вести одному из заседателей, Жану Боперу. Все указывает на то, что эта роль подходила ему как нельзя лучше: подобно Пьеру Кошону, он был ректором Парижского университета (в 1412 и 1413 гг.), делегировавшего его в Труа помогать тому же Кошону во время переговоров, закончившихся договором 1420 года; именно он добился в 1422 году от королевы Англии и герцога Глочестера подтверждения привилегий университета[72]. Впоследствии, будучи каноником Руана, он постоянно действовал как агент оккупантов и вскоре был официально назначен послом короля Англии на Базельском соборе[73], куда он и отправился 28 мая 1431 года, незадолго до казни Жанны; в 1435 году король Генрих VI назначил ему годовой доход в сто ливров "за добрые услуги, оказанные во Франции и на Соборе в Базеле". Это был настоящий коллекционер бенефициев[74], ставший каноником не только в Руане, но и в Безансоне, Сансе, Париже, Бове, Лане, Отёне, Лизьё, и все это несмотря на изуродованную правую руку (с ним приключилась неприятная история – на дороге между Парижем и Бове внезапно напали разбойники), из-за чего он не мог надлежащим образом исполнять обязанности каноника во всех этих городах, разбросанных на большой территории – от Бургундии до Нормандии! Итак, Жан Бопер задает Жанне вопросы о ее детстве и отрочестве, о том, что она называет своими "голосами", об отъезде из Вокулёра и обо всем, что с ней произошло вплоть до прибытия в Шинон. И он ничего не спрашивает о подвигах в Орлеане или Пате, но напоминает о Сен-Дени, "стычке перед городом Парижем": "Разве это не был праздничный день?" – "Мне кажется, это был день праздника". – "Разве это было хорошо?" – "Что об этом говорить…"

Вышеприведенной выдержки из допроса вполне достаточно, чтобы показать, как ловко он ведется, причем упор делается на наступление 8 сентября 1429 года – праздник Рождества Богородицы, когда начался штурм ворот Сент-Оноре. После этого затянувшегося заседания Жанне предписано вновь предстать перед судом через день, в субботу 24 февраля.

В этот день ее ожидал сюрприз: среди заседателей находился Никола Луазелёр. Жанна уже неоднократно встречалась с этим человеком – он навещал ее в тюрьме, выдавая себя за уроженца берегов Мёза и пленника, как и она. Будучи священником, он предложил Жанне стать ее духовником, и, доверившись ему, она исповедалась. Однако значительно позже один из нотариусов, назначенных на этот процесс, метр Гийом Маншон, признался, что с одним из своих помощников по имени Буагийом (и "свидетелями", добавляет он, не уточняя имен) он получил приказ спрятаться в закоулке вблизи комнаты узницы, откуда они могли слышать все, "что она говорила названному Луазелёру". В ту эпоху еще не изобрели подслушивающих устройств, поэтому использовали подобный способ, ставший классическим в политических делах.

Видимо, тогда Жанна поняла, к чему приведут уловки, используемые против нее. С самого начала допроса мы видим, что она чрезвычайно строптива и более чем когда-либо упорствует в отказе давать клятву, которой от нее добиваются. Лично Кошону и нескольким заседателям пришлось буквально вырвать у Жанны новую клятву, поскольку измученная девушка сначала отвечала: "Дайте же мне сказать". Как тут не вспомнить о том, что позже рассказал секретарь суда Жан Массьё: во время допросов, длившихся обычно, по его словам, с 8 до 11, несколько судей одновременно задавали вопросы, так что "несколько раз она говорила тем, кто ее допрашивал: "Добрые господа, задавайте вопросы один за другим". Во всяком случае, она в конце концов сказала: "Я готова поклясться говорить правду о том, что я узнаю о процессе" – и тут же добавляет знаменательные слова: "Но я вам вовсе не скажу всего, что знаю".

"Если мой голос запретил мне…"

Во время допроса Жанна ставит себя в крайне опасное положение: она признается в общении с потусторонним миром, который называет "голосами". Таким образом, она совершенно определенно указывает на сверхъестественный характер своей миссии. Когда Бопер спросил у Жанны, разрешает ли ей ее "голос" говорить о том, о чем ее спросят, она воздерживается от ответа. Когда ее спрашивают, запрещено ли ей рассказывать о ее откровениях, она отвечает: "Если мой голос запретил мне это, что вы от меня хотите?" Немного спустя она добавляет: "Поверьте, что не люди мне запретили это!" Как утверждает Жанна, мир, с которым она общается, весьма отдален от мира, который ее окружает: "Я очень боюсь провиниться, когда буду отвечать вам, сказав что-нибудь, что не понравится этим голосам".

Однако слова Жанны – это не слова ясновидицы. Лучшее доказательство тому – юмор, переходящий в браваду: "Этой ночью голос сказал мне много хорошего о моем короле, и мне бы хотелось, чтобы король узнал это сейчас, пусть даже мне не придется пить вина до Пасхи, потому что он повеселел бы от этого за ужином!" И, без сомнения, эта бравада вызовет позже коварный вопрос: "Открыл ли вам ваш голос, что вы сбежите из тюрьмы?" И незамедлительный ответ: "Почему я должна вам это говорить?"

Жанна, видимо, спровоцировала допрашивающих ее, сказав: "Если бы не милость Божья, я бы ничего не смогла сделать". И тогда ей задали знаменитый вопрос: "Знаете ли вы, что вы в милости у Бога?" Ответ расцвел, как цветок: "Если нет, то да сделает Бог так, чтобы я оказалась у него в милости, а если да, да сохранит Бог свою милость ко мне, ведь не было бы никого печальней меня в мире, если бы я знала, что не нахожусь в милости у Бога". Нотариус Буагийом, сообщая об этом ответе, позже заявил: "Допрашивавшие ее были ошеломлены". И не без причины.

Сопоставим этот ответ с молитвой, найденной в трех манускриптах XV века. Молитва ли вдохновила Жанну? Разве нельзя в качестве контраргумента предположить, что ответ, столь возвышенный в своей простоте, послужил впоследствии молитвой? Удивление заседателей не оправдано, если бы речь шла о принятой формуле. Нотариус добавляет, что допрос прервали. Совершенно очевидно, что в тексте судебного дела сделана купюра. До этого слова Жанны, как мы уже отмечали, записывались прямой речью, а с этого момента запись идет в косвенной речи: "Затем она сказала, что если бы она была греховна, то, как она думает, голос не являлся бы ей, и ей бы хотелось, чтобы каждый услышал его так же хорошо, как и она", и т. д.