Помоги проекту - поделись книгой:
Николай насторожился.
— Покойный собственноручно составил завещание. Вот оно. — Купец сунул руку за пазуху, и Трошин услышал, как захрустела бумага. И вот уже плотный зеленоватого цвета лист с водяными знаками лег перед ним на стол. Завещание было заверено подписями и печатями.
— Хорошо, граждане купцы, мы подумаем, завещание оставьте, — пообещал Николай.
Купцы оживились, довольно закивали головами.
— Мы перед вами в долгу не будем! Возьмите-с пока задаточек. — Бородач бережно положил перед Трошиным золотой крест. — Золото, оно при любой власти власть имеет!..
Глаза у Николая озорно заблестели. Он рывком схватил крест и поднял его над головой. Бородач испуганно попятился. Воцарилась неловкая тишина. Николай сделал вид, что взвешивает в руке драгоценность.
— Тяжелый, не меньше фунта!
— Фунт с четвертью, — уточнил бородач.
В кабинет вошел Андрей.
— Купцы, — Трошин кивнул в сторону посетителей, — добровольно, — он сделал ударение на последнем слове, — решили поддержать советскую милицию. Принесли золото. Пиши расписку.
— Чудно! — Андрей вопросительно посмотрел на купцов, взял чистый лист и приготовился писать.
Трошин подождал, пока он разложит бумагу, поднялся, расправил ремень и продиктовал:
— «Расписка начальника Тверского комиссариата. Дана в том, что мною, комиссаром Трошиным, принято от купца золото в виде креста весом в фунт с четвертью». Написал? А теперь дай я распишусь. Все! Это вам, господа купцы. — Николай протянул бородачу расписку. — Теперь, Андрей, пиши постановление о передаче в ревком ихнего подарка.
Когда документ был написан, Николай снова позвал купца:
— Ну, борода, расписывайся! Насчет завещания денька через два наведайся! За золото спасибо.
Купцы низко поклонились и, держа картузы в руках, один за другим гуськом вышли из комнаты. Николай прикрыл дверь, спросил у Андрея:
— Слушай, может, ты знаешь, какие законы были раньше касательно духовного завещания?
Андрей пожал плечами.
— Конкретно по завещаниям ничего не читал, а вот недавно прочел в одной книжке, что воля усопшего выполняется всегда. У купцов завещание не поддельное?
— Не поддельное, бумага вот она, печати с орлами… Да ведь тот орел уже не указ!
— Я, Николай Александрович, так думаю. Орлы, конечно, нам не указ, но печати — вещь серьезная. Наше с вами дело Американца ловить, а мы религией занялись. Это дело поповское, а не гражданское. Я уже кое-что узнал об Американце, — зашептал Андрей. — Хитрая бестия, на трех квартирах живет. Надо бы взять его.
— Может, ты и прав, — согласился Трошин. — Пусть купцы забирают по завещанию, ценностей особых я там не видал.
И от того, что решение было уже принято, Николай с облегчением вздохнул:
— Пойдем в егоровский особняк, снимем пост.
В особняке Трошина ждал человек. Был он массивен, тяжел телом, но шумлив и подвижен. Левой рукой незнакомец держал трость с набалдашником из слоновой кости, в правой были коричневые перчатки. Господин подкатил к Трошину, мило улыбнулся. Снял шляпу, небрежно бросил ее на кресло, стоявшее у конторки, кинул в шляпу перчатки и представился:
— Владелец антикварного магазина на Арбате — Губерман. Прослышал, что после покойного остались кое-какие древние вещицы: книжицы, иконы, одним словом, вещи, дорогие сердцу любителей старины. Так вот, они никому не нужны, а я бы хотел купить их у Советской власти… Деньги дам немалые.
Третий день Андрей по поручению Трошина сидел в особняке и описывал вещи покойного. Ему помогали сотрудники публичной Румянцевской библиотеки: молчаливая, строгая, лет пятидесяти женщина и молодая хохотунья Катя Жигалова — большеглазая, с тяжелыми косами и смуглым монгольским лицом. Предложение Губермана насторожило Николая и вынудило отказаться от первоначального решения — исполнить волю покойного.
Библиотекарши отнеслись к делу с энтузиазмом. Особенно радовалась девушка.
Серафима Максимовна, так звали старшую, то и дело говорила:
— Катя, разве можно так шуметь? Бог знает что подумают о нас мужчины…
Катя улыбалась, на какое-то время умолкала.
— Неповторимо, прелесть! — через минуту снова восхищалась девушка. — Нет, вы только посмотрите, товарищ Иванов! Даже представить себе не можете, какие книги держим в руках! Это же сокровище!
Иванов подносил книги, слушал Катю, улыбался ей и говорил:
— Смотрите, как бы этими бриллиантами печки не пришлось разжигать!
— Смейтесь, смейтесь, — сердилась Катя. — Смеется тот, кто смеется последним!
Список икон получился небольшой, но зато над описью книг пришлось потрудиться: их было около трех тысяч. Серафима Максимовна диктовала все новые и новые названия. Круглым красивым почерком Катя записывала книги. Девушка сидела перед стопой книг, натянув на острые девичьи колени старенькое голубое платье, бережно брала в руки очередной том и торжественно вслед за Серафимой Максимовной повторяла:
— «Евангелие Христово»! А вы, товарищ Иванов, знаете, кто украшал эту книгу? Андрей Рублев!
Перед Трошиным лежала пачка исписанных листов. В комнату вошли Иванов и Катя. Комиссар взял первый лист описи, разгладил его, внимательно прочитал, улыбнулся Кате. Хитровато подмигнул Андрею. Обмакнул перо в пузатую чернильницу и размашисто, с угла на угол, начал писать на заглавной странице описи: «Руководствуясь революционным правосознанием, от имени Советской власти, постановляю: имущество купца Егорова Е. Е., как-то: редкие книги, иконы и древние рукописные книги, считать собственностью Советской власти и до принятия соответствующего закона передать на хранение в Румянцевскую библиотеку. Решение обжалованию не подлежит. Комиссар Н. Трошин».
Зазвонил телефон. Говорил Емельянов. Он поздравил Николая о наступающим Новым годом и торжественно сказал:
— Из Петрограда получен декрет за подписью Ленина об отмене в пользу государства прав на наследство монастырям, церквам, сектам и прочим религиозным учреждениям и общинам…
Трошин сиял. Не подвело революционное чутье, не подвело. Сам Ленин, Председатель Совета Народных Комиссаров Советской России, подтвердил правильность принятого им решения. Сам Ильич.
Анатолий ПОЛЯНСКИЙ
ЕДИНСТВЕННЫЙ ШАНС
1
Дopora густо окуталась пылью. Степан со злостью посмотрел вслед промчавшемуся фаэтону и загородил свою спутницу, но от пыли спасения не было. Вообще городок, куда он был послан на работу в ЧК, несмотря на близость моря, был грязный и душный, с единственной центральной улицей, выложенной булыжником. Остальные улочки в дождь превращались в непроходимые болота красновато-бурого цвета. Степан вытащил папиросу, прикурил, покосившись на жену, а может быть, уже вдову начальника порта. Лавочники и новоявленные фабриканты — сплошная контра — спят и видят, как бы угробить Советскую власть. Уж больно им воли много дали. Нет, он, конечно, сознательный, политграмоту изучает. Но сколько же можно? Год, два?.. А дальше? На кой черт они тогда беляков рубили, за мировую революцию жизней своих не жалели…
Степана это возмущало. Он бы, как прежде, ревкомом командовал да с кулачьем воевал, чем тут казенные галифе протирать. Когда его вызвали в уком партии и сказали, что есть разверстка на одного человека для направления на работу в ОГПУ и выбор пал на него, Степан отказывался как мог. Так честно и сказал: «Что вы, братцы, придумали. Я же в этом ни бельмеса не смыслю!»
«Ничего, Степа, — бодро сказал секретарь укома, знакомый еще по Первой Конной в период борьбы с Врангелем. — Не боги горшки лепят, научишься».
…Женщина шла молча. Вообще была неразговорчивой; видимо, горе придавило. После той исповеди, что вначале пришлось выслушать Степану, она только спросила:
— А вам обязательно нужен ключ?.. Я хотела бы сохранить его на память.
Степан подтвердил, что ключ — улика, потому непременно нужен. Позже можно будет вернуть.
— Хорошо, — покорно согласилась она. — Ключ дома. Пойдемте.
Они направились в сторону моря, к небольшому поселку, где жили почти все работники порта.
Молчал и Степан, погруженный в невеселые думы. Он надеялся, что разговор с женой начальника порта Долгова хоть что-то прояснит, а получилось наоборот…
В день своего исчезновения Долгов оставался дома с шестилетней дочерью. Жена уезжала к больной матери в Пятигорск и вернулась лишь через сутки.
— В тот день муж рано вернулся домой, — рассказывала она. — Дочка говорит: папа все время курил. Ходил по квартире и разговаривал сам с собой… Девочка уже лежала в кроватке, когда зазвонил телефон. О чем был разговор, ребенок понять не мог, но то, что папа сердился, она запомнила. Оделся, сел к столу и стал писать. Потом сунул бумажку в конверт, показал ей и дважды повторил: «Это для мамы, дочка. Скажешь: письмо на столе…»
— Что же было в письме? — нетерпеливо спросил Степан.
— Не знаю. — Женщина посмотрела на него грустно. — Никакого письма я не нашла.
— А вы хорошо искали?
— Стол перерыла несколько раз — ничего!
— А может, письма не было?
— Зачем ребенку врать?
— Странно, — пробормотал Степан. — А из чужих у вас кто потом бывал?
— Чужих не было. Приходили сотрудники мужа, свои. Да и стол был заперт. А замок в нем не простой, с секретом. Муж сам делал.
Узкая, спускающаяся круто вниз улочка вывела их к морю. Степан никак не мог привыкнуть к его беспредельности. Море представлялось огромным, живым, дышащим существом. Выросший в прикубанской степи, он прежде видел море лишь однажды, когда шел через лиман в обход Перекопа…
— Вот мы и пришли, — сказала Долгова. — Извините, не приглашаю. Сейчас вынесу то, что вы просили.
Она вернулась через минуту и протянула Степану небольшой ключик необычной формы: стержень не круглый, а треугольный, флажок скошен, и на нем красивые фигурные вырезы.
— Таких ключей было два, — сказала Долгова, — у меня и у мужа.
Степан задумчиво подбросил ключ на ладони:
— Странная история. Вы кому-нибудь об этом рассказывали?
— Нет, — отозвалась Долгова, — то есть да, уполномоченному водной охраны. Он тоже спрашивал о письме.
Степан нахмурился. Опять Аварц опередил… Случайно ли? Все время приходится идти по его следам. Вспомнился разговор с начальником оперпункта. Когда Степану поручили заняться портом, через который, по оперативным данным, просачивалась контрабанда, то Ефремов предупредил его: «В порту есть уполномоченный, Аварц, присмотрись к нему. Он тебя не знает, так что тебе и карты в руки».
На обратном пути Степан только и думал, что об Аварце. То казалось, он нарочно заметает следы, то одолевали сомнения: уполномоченный в порту отвечает за его охрану и обязан вести расследование. Неплохо бы посоветоваться с начальником оперпункта ОГПУ Ефремовым, но фактов маловато. Больше домыслов, чем дела.
Ефремову, пожалуй, говорить рано, решил Степан, а вот с Ахмедом поделиться надо. Ахмед поймет и подскажет, как действовать дальше. У него нюх на такие вещи, и, главное, они друзья. Славный парень, этот Умерджан. Но посоветоваться не пришлось и с Умерджаном: не успел Степан вернуться на оперпункт, как тут же был включен в опергруппу по задержанию контрабандистов, которых решили брать в поезде Баку — Москва.
2
Скорый поезд Баку — Москва шел уже третий перегон с той станции, где села в него опергруппа. Переходя из вагона в вагон, Степан смотрел, что называется, во все глаза, но ничего, решительно ничего не находил. Пассажиры были самыми заурядными: пили чай, резались в карты, спали. И хоть бы один настороженный взгляд или какой-нибудь необычный чемодан!
«Наверное, Ахмед их задержал», — с легкой завистью подумал Степан, зная, что друг идет навстречу с конца поезда. Впереди оставался международный вагон. Билеты здесь у пассажиров при посадке забирались, и Степан пришел в замешательство: как же проверять? Потом нашелся, предложил проводнику взять с собой билеты, чтобы сверить их с наличием людей.
— Места все заняты, — хмуро сказал проводник. — Зайцев не вожу.
Степан было заколебался: правильно ли поступает? Но тут подошел посланный Ахмедом боец, шепнувший: «Ничего не нашли. У вас, должно быть». Степана бросило в жар. «Ну гляди, брат, — мелькнула мысль, — держи экзамен!» Он так подозрительно посмотрел на двух ученых, ехавших в первом купе, что те невольно смутились.
В следующем купе ехал известный артист с женой и ребенком. Он играл с малышом, а тот лез ручонкой к банке с вареньем. «А что, если сценка разыгрывается напоказ, чтобы усыпить мою бдительность?» — подумал Степан, и ему стало стыдно. Так, черт возьми, каждого начнешь подозревать.
Постучавшись, Степан уже спокойно открыл третье купе. У окна сидела молодая женщина в сером костюме. Откинувшись на спинку дивана, она курила длинную тонкую папиросу.
— Вы одна в купе?
— Сейчас одна, как видите, — усмехнулась она. — Приятельница сошла в Хачмасе купить яблок и, видимо, отстала.
— Они сразу же сообщили, — вмешался проводник. — Сошедшей женщины билетик у меня остался. Я начальнику поезда доложил.
— Значит, это ее вещи? — указал Степан на два объемистых чемодана.
— Нет, мои. Ее — в багажнике.
— Да вы не сомневайтесь, — заговорил опять проводник. — В Ростове мы можем снять вещички.
— Зачем же снимать? Я довезу. Мы в Москве соседи.
Степан собрался уходить, но в это время женщина потянулась за сумочкой, открыла ее. Мелькнул маленький граненый флакончик. Степан тотчас узнал: духи марки «Коти» — французская контрабанда.
«Спокойнее! — одернул себя Степан. — Духи можно купить на базаре». И все же было что-то в этой дамочке настораживающее: то ли подчеркнуто-равнодушная манера держаться, то ли тот лоск, который, как заметил Степан, отличает людей непростого происхождения.
Колебался он секунду, потом решительно выпрямился и отрывисто сказал:
— Прошу открыть чемодан.
— Вы что, товарищ уполномоченный, шутите? — воскликнула она. — Это самоуправство! Я буду жаловаться!
— Не надо нервничать, — усмехнулся Степан. Теперь он был уверен, что попал в точку.
Поделиться книгой: