Любовь крестоносца

— Господин барон уже там и послал меня за вами, он не может их остановить!

Когда запыхавшаяся баронесса вбежала в спальню старшего сына, перед ней предстала такая картина: рослый Ульрих, красивый парень с искаженным злобной гримасой лицом, оседлав полноватого невысокого Генриха, остервенело молотил кулаками по его окровавленному лицу.

— Вот тебе, толстая свинья, за гнусное предательство! Разве подлец может быть хорошим бароном? А вот еще — за Хильдегард! Хотя эта дрянь тебя стоит!

Небольшой пожилой мужчина бегал вокруг, тщетно пытаясь остановить драку.

— Ульрих! Немедленно слезь с него! Ты ведь знаешь, что он слабее тебя! Конрад, что ты за отец! Не требуешь к себе уважения! — рассерженная баронесса пыталась прекратить дикую драку, наконец, ей это удалось.

— Я приказывал им прекратить драку — бесполезно… Он тебе еще не все сказал, Берта, — старик вытер слезинки, которые скатились из его глаз. Старый барон держался как мог:

— Наш сын покидает нас, он хочет стать одним из братьев Тевтонского ордена, а это означает, что мы его потеряли навсегда. Я не могу его убедить. Увы.

— Ульрих! Почему ты так с нами жесток?! Ты же не привык скудно жить! Что тебя там ждет? А если тебя убьют? Я этого не перенесу! Прошу, останься, сынок! — женщина обняла сына и заплакала.

— Вы, мама, тоже были со мной жестоки, когда давали согласие на брак брата с Хильдегард. Вам было хорошо известно, что она была моей невестой, и брату тоже… А эта …Я не знаю, как ее после этого назвать! Ее интересует только богатство и роскошь! Вы думаете, она любит брата? Она же клялась мне в любви! Стоило мне отлучиться на месяц, как она меня забыла. Ну конечно, зачем ей бедный Ульрих, когда у него есть старший брат, который когда-нибудь все унаследует! Просить моего присутствия на их свадьбе — это жестокая насмешка! — юноша с неприязнью посмотрел на брата.

— Но, Ульрих! Кто же виноват, что такие законы! Не мы их принимали! Послушай, у меня тоже в молодости был молодой человек, которого, как мне казалось, я любила, но нам не позволили пожениться мои родители. Я тогда вышла замуж за твоего отца. И ни разу за тридцать лет не пожалела об этом. Найдешь себе другую девушку! Может быть, немного попроще, не такую красивую, как Хильдегард, но, возможно, она будет лучшей женой. Думаешь, тебе принесут счастье гордые красавицы? Лучше выбрать себе добрую хорошую девушку, которая будет тебя любить. Ведь столько девушек на тебя заглядывается! А насчет Хильдегард? Я не вполне уверена, что твой брат сделал хороший выбор. Но мы с отцом не смогли перечить твоему брату. Он сказал, что будет очень несчастен, если мы не разрешим им пожениться. И девушка утверждает, что очень любит его. Его, а не тебя, Ульрих! — баронесса повысила голос.

— Вы думаете, из-за нее? Нет, не в этом дело! Я больше не хочу быть в тени своего брата. Я выбрал свой путь, где не будет места ему. Этот толстяк с трудом взбирается на лошадь. Какой из него барон? Ладно, пусть! Он старший, ему все достанется по закону! Я же сам добьюсь всего в жизни, чтобы эта алчная дрянь поняла, кого она потеряла! А вы не переживайте! Скоро у вас будут внуки. Все прекрасно! Молодая хозяйка. Нечего больше и желать! — Ульрих громко и презрительно усмехнулся

— Ты еще не осознаешь своего поступка, Ульрих. Но это твое решение! — сказал ему отец с горечью.

— Помирись с братом, Ульрих, он не виноват, что девушка выбрала его Мы с отцом уйдем из жизни, у тебя будет только он из родных. Надеюсь, ты одумаешься и останешься дома. И брата расстроишь своим уходом, — баронесса умоляюще посмотрела на сына.

— Не думаю, что он сильно расстроится! А если даже и так, настроение его скоро улучшится перед таким событием! Как же! Он получил красавицу Хильдегард. Весь город ему будет завидовать. Простите меня, отец и мама! Если я не прав… — Ульрих расцеловал на прощанье своих родителей и направился к выходу.

— Конрад, а что если мы больше не увидим нашего мальчика? — пожилая женщина заплакала на плече мужа.

— Не плачь, жена, ты забываешь, что наш сын уже не мальчик. Он хочет доказать, что он настоящий мужчина, это его право… — барон старался не показывать своего подавленного настроения жене.

— Отец! Если ты хочешь хоть что-то для меня сделать, попроси своего друга барона фон Гессена дать мне рекомендацию гофмейстеру Тевтонского ордена. Если не захочешь мне помочь, пройду сам весь путь от простого брата до командора ордена, просто это будет дольше! Я уезжаю в Андернах. Пойду укладывать вещи. Хотя, мне почти ничего не понадобится, ― юноша вернулся, подошел к отцу и взял его руку. ― Можно, я возьму с собой Отто? И трех лошадей

— Да, конечно, сынок! Ты должен помнить, что мы тебя любим. Когда-нибудь ты поймешь, что, согласившись на брак твоего брата с этой девушкой, мы поступили исходя из твоих интересов. И помирись с братом, прошу тебя! — отец обнял сына. Сильное волнение отразилось на лице старике, покрытом глубокими морщинами.

— Ни за что! Даже не просите меня, отец! Я еле сдержался, чтобы не задушить его. О ней я даже думать не могу, у меня внутри все клокочет! — юноша оттолкнул отца. — Все, пора собираться! — и быстро вышел из комнаты

— Ты не передумал, Отто? Не думаю, что мы еще с тобой скоро сюда вернемся — Ульрих похлопал по плечу растерянного парня.

— Что вы, господин Ульрих, я тоже имею честолюбие. Хочу стать оруженосцем в Ордене. А мы одни едем?

— Нет. Георг фон Валленберг едет с нами, и слуга у него хороший парень. Зовут его Хельмут. Вы подружитесь. А как же Бригитта? Не жалко бросать ее? — молодой человек с усмешкой посмотрел на слугу.

— Это очень хорошо, что они с нами едут! А Бригитта… Конечно, жаль ее. Но что же, мне так и оставаться конюхом? А девушек всюду много, и я не буду давать обета отказываться от их любви, я же не такой герой, как вы, — веселое лицо парня расплылось в улыбке. — Я сейчас, мой господин! Мигом!

— Возьми еще черного коня! — смеясь, крикнул ему вдогонку Ульрих. Ему всегда нравился этот пылкий белобрысый юноша.

льного панциря и вонзилось в ногу, рядом с пахом. Разъяренный Георг коротким ударом рубанул вскользь вдоль копья и сильно ранил руку нападавшего. В запале он хотел, было нанести еще один, окончательный удар, но спешившийся Ульрих толкнул стоявшего на коленях бедуина стальной ногой и поднял правую руку вверх в знак окончания боя.

Повсюду среди камней в разных позах лежали мертвые бедуины. Рыцари сдвинули тяжелое тело лошади и освободили обезумевшего от боли их командира. У него была повреждена нога. Гарет поймал оставшихся без хозяев лошадей и привязал их к толстой пальме.

— Двое раненых пленников, один убежал, остальные семь воинов аллаха отправились в свой мусульманский рай, к гуриям, — бодро доложил Бруно Ульриху, — да еще трофеи ― целый табун отличных скакунов.

— Им не потянуть нашу броню, — хмуро ответил Ульрих и, сбросив ненавистный панцирь, побрел к озеру.

Медленными шагами усталый рыцарь подошел к берегу. Тяжелые стальные башмаки глубоко погружались в мягкий песок, меч выпал из расслабившейся руки измученного воина в нескольких шагах от кромки воды. Рыцарь сел на камень, стащил железную перчатку с правой руки и бросил ее к ногам. Отрешенный взгляд упал на поверхность палестинского озера, и он застыл в оцепенении, вглядываясь не в воду, а внутрь самого себя.

Вода в озере была удивительно прозрачной. Несмотря на мелкую рябь, было видно, как уходит далеко вниз песчаное дно. Там, на глубине, весело резвились в лучах вечернего солнца стаи мелких рыбешек; крикливые чайки с шумом садились и взлетали с поверхности воды. Вдали, за озером, на горизонте темнела ломаной линией гряда величественных гор. Гудело усталое тело, и мысли текли медленно. Взгляд рыцаря был околдован игрой ряби на воде. В ушах Ульриха до сих пор стоял предсмертный хрип умирающего бедуина, совсем еще мальчика. Тяжелый меч разрубил его почти пополам.

— Зачем пришел я в этот мир? — думал Ульрих. — Убивать? Страдать? Чего я добиваюсь? К чему стремлюсь?

Он пристально вглядывался в глубь воды, как будто искал там ответ. В какое-то мгновение ему показалось, что там, в глубине, на самом дне озера, он увидел лицо женщины. Бледно-голубое, почти безжизненное, оно невозмутимо смотрело на него.

— Дева Мария! — прошептал он и перекрестился. — Как мне жить?

Глаза женщины как будто повернулись в сторону Ульриха. Призрачно-голубые, они не выражали никаких чувств. Лишь цепко вглядывались в лицо рыцаря. А потом в них вспыхнул какой-то огонь, как будто она узнала его и, хотя ее губы были сомкнуты, Ульрих услышал, как прозвучал женский голос в его голове:

— Тебе досталось, рыцарь… Вот душа убитого тобой бедуина, она стучится в мир беспредельный… Она не таит злобу на тебя… Бой был справедливый. Они атаковали вас… Но руки твои в крови… Мое сердце стонет. Помни, Ульрих, — все эти люди тоже мои дети!

Потрясенный Ульрих не отрывал своих глаз от озера, но кто-то тронул его за плечо:

— Ульрих! Ну, чего ты стоишь, надо поскорее уезжать отсюда! Георг ранен! Иди сюда, его нужно срочно отвезти замок, к лекарю, ― Гарет тормошил его уже сильнее, — да, вот еще что…. не знаем, что делать с тем бедуином, их командиром…

— А что, он еще жив?

— Да, на него страшно смотреть — корчится в судорогах, нога совсем распухла…. может, лучше прикончить его?

— Мы воины, а не палачи, брат, — тяжелая рука Ульриха легла на плечо друга, и рыцарь пошел туда, где лежал неудачливый вождь уничтоженного отряда.

Тевтонец подошел к сжавшемуся от боли бедуину и презрительно повернул его ногой. Сын Востока покорно откинулся на спину и раздвинул руки, открывая грудь. Его побледневшее лицо было преисполнено решимости достойно принять смерть. Глаза Ульриха и бедуина встретились. Рыцарь долго и пристально вглядывался в черные бездонные глаза, пытаясь отыскать в них хоть каплю страха. Но поверженный вождь не отвел взгляда, а, только нахмурившись, растянул горловину кольчуги на шее, обнажая самое удобное место для последнего удара. Ульрих протянул правую руку и сказал:

— Гарет, дай мне его саблю!

Удивленный рыцарь вложил в руку Ульриха кривой сарацинский клинок. Вождь зажмурился, ожидая удара, но через секунду ощутил, что любимое оружие со звоном упало ему на грудь. Разбойник с удивлением распахнул свои черные ресницы.

— Братья, посадите обоих раненых на коней, и пусть едут с богом! — скомандовал Ульрих. — Дева Мария учила нас милосердию к поверженному врагу, — уже тише добавил он, — довольно с них и потери всего отряда. Если останутся в живых, значит, такова их судьба.

Раненый, казалось, понял слова своего врага, и в его глазах загорелась надежда. Тевтонцы усадили его на одного из скакунов и, хотя его нога уже превратилась в бесформенную колоду, тот не издал и звука. Второй житель пустыни самостоятельно взобрался на своего коня, еще до конца не веря в свое спасение. Гарет хлопнул рукой по крупу, и лошади помчались в направлении синеющих вдалеке гор. Через мгновение их уже и след их простыл.

Рыцари остались стоять в некотором недоумении.

— А вообще — то ты правильно поступил, — наконец прервал молчание Гарет, — убить раненого как-то рука не поднималась, только таких отличных коней жалко, да и саблю…

— Будь милосерден, и Бог вспомнит о тебе в трудную минуту, — улыбнулся Ульрих, его глаза стали почти бесцветными, как будто выгорели от неумолимого солнца, но в них засветилась доброта. ― Как воину без оружия!

— Посмотрите, они обратно едут! — воскликнул Бруно. И вправду уже приободрившийся бедуин показался из-за пальм, уверенно двигаясь к милосердным победителям. Его соплеменник дожидался его в под пальмами. Приблизившись, он, обращаясь к Ульриху, стал что-то отрывисто говорить на гортанном неизвестном крестоносцам наречии. Но тот только удивленно поднимал свои белесые брови, силясь понять хоть что-то. Закончив свою речь, вождь бедуинов вознес к небу руки, вознося хвалу своему аллаху, и снял с пальца золотое кольцо с крупным рубином.

Довольные улыбки пробежали по лицам тевтонцев, и подарок перекочевал в руки Ульриха.

— Он благодарит тебя, — пояснил Бруно.

— Я и так это понял, — пробормотал немного смущенный Ульрих, рассматривая дорогое украшение.

— Это кольцо спасет тебя в трудный час, как спас и его, — Бруно развел руками, как бы извиняясь за неточный перевод, — он так вроде говорит. Он утверждает, что это древний родовой талисман…

Ульрих потер дорогой камень о грубое сукно плаща и спрятал подарок в поясной мешочек.

— Ладно, говорят, на востоке от подарка нельзя отказываться, — хмыкнул он и хлопнул по боку коня бедуина, как бы отправляя прочь. Тот не заставил себя уговаривать и лихо помчался, через несколько минут только легкое облачко пыли на фоне заходящего солнца напоминало о нем.

— Ворота! Ворота! — услышал голоса часовой внизу на дороге и, протиснувшись широкими плечами в бойницу, посмотрел со стены башни на дорогу.

А по ней, вздымая облако раскаленного песка, в направлении замка Атлит мчалась беглой рысью группа всадников в белых плащах с крестами. Они мчались с такой скоростью, что стражник, осмотрев, насколько он мог, всю дорогу, с удивлением не обнаружил погони. Однако он стал поспешно опускать подъемный мост, как этого требовал устав. Заскрипели железные цепи и, как бы нехотя, мост тронулся вниз. Всадники влетели в разверзнувшееся жерло главных ворот.

— Георг ранен! — осторожно снимая с коня друга, закричал Гарет.

— Что-то не очень заметно, — недоверчиво подумал стражник, осматривая Георга. Лишь по его бледному лицу можно было определить, что с ним произошло неладное. Но никаких следов ранения видно не было. Однако, сойдя с лошади, Георг зажал левой рукой пах и захромал в сторону казарм. На каменной мостовой остались следы крови.

— Бедуин хотел ударить Георга копьем в живот! Он отбил удар, но все-таки зацепило пах и ногу, — возбужденно рассказывал Гарет, потом улыбнулся, — рана, хоть и несерьезная, но может иметь большие последствия!

И он неожиданно резким движением схватил патрульного снизу за пах.

— Дурацкие шутки, англичанин! — охранник скорчился, пытаясь увернуться.

— Можно остаться без наследников! — констатировал Гарет, потом резко повернулся в сторону наблюдавших за происходящим оруженосцев, — я сказал — лекаря! Быстро!

Посыльные довольно поспешно привезли странного старика, на вид чужеземца. Его голова была чисто выбрита, одет он был в широкое шелковое одеяние желтого цвета. Местные жители, указав на него как на известного лекаря, предупредили, что обижать его не следует. Его личность была окутана ореолом колдуна или волшебника. Старик же, впервые попав в замок крестоносцев, с удивлением озирался по сторонам, рассматривая сложенные из грубого камня высокие стены и своды незнакомой архитектуры. Идущий впереди рыцарь толкнул ногой тяжелую дубовую дверь и, они, почти на ощупь, после яркого солнца, вошли в прохладное помещение, служившее крестоносцам спальней.

Георг сидел на столе, зажимая руками рану — из-под пальцев капала кровь. Старик отвел в сторону руку рыцаря.

— Да, — протянул он и, улыбнувшись, посмотрел на раненого. — Рана серьезная. Возможно, придется сделать обрезание, чтобы не было нагноения.

— Ни в коем случае! — взвыл Георг.

— Так будет безопаснее для здоровья. Тем более, что останется еще больше половины, — настаивал лекарь.

— Зачем мне половина! — закричал Георг, обратно зажимая пах, — лучше умереть!

Вся казарма просто умирала со смеха. Хотя испуганному рыцарю было явно не до шуток…

— Вы, наверное, опасаетесь за свои возможности после операции, достопочтенный рыцарь, — вежливо обратился к раненому смуглый старик. — Но вы зря волнуетесь. И с остатком этого важного органа вы будете желанным гостем в лоне любой женщины, если будете умело пользоваться своим орудием.

— Так я тебе и поверил, — Георг исподлобья глядел на старика.

— Я смогу обучить вас искусству любви в своей обители, чтобы вы хоть чем-то отличались в любовных утехах от того осла, — восточный лекарь указал на осла во дворе, которого можно было видеть через соседнее окно, — он даже лучше вас справляется со своим делом — вы же видите, какие у него данные! И мозгов столько же.

— Ты заговариваешься, старик! — решил вмешаться в разговор Ульрих, многозначительно положив руку на рукоять меча. — Делай то, для чего тебя привезли сюда! И никаких обрезаний!

Странный старик улыбнулся и, взяв небольшой кусок ткани, намочил его какой-то пахучей жидкостью. Затем протер драгоценную часть тела. Лицо Георга разгладилось — на его фаллосе не было ни царапины, просто он был сильно испачкан кровью. Тут уже поистине гомерический хохот охватил всех присутствующих. Георг с облегчением вторил братьям.

— Развод дневного караула! Развод дневного караула! — послышалась команда со стен Северной Башни.

Солнце уже сияло на ослепительно-голубом небе, и Ульрих спешно заканчивал приводить в порядок свою амуницию.

— Опоздаешь, — сказал Георг и подал Ульриху ножны.

— Всунули в этот проклятый караул! — пробурчал недовольно Ульрих, но затянул потуже поясной ремень, поправил гребенкой гриву густых светлых волос — настроение резко изменилось. Бодрыми и энергичными шагами он двинулся по угрюмым галереям замка к месту развода караула. Из-под мрачных сводов подземелья на него безучастно взирали громадные изваяния рыцарей — героев прошлых поколений, мастерски вырубленные стародавними мастерами. Они, казалось, ожили от мерцающих бликов факела в руке Ульриха. Их тени двигались по сводам в такт его шагам, а эхо от тяжелых ударов сапог многократно отдавалось в глубоких нишах. Статуи равнодушно провожали его своими каменными взглядами в продолжение этих трех сотен ярдов. Статный рыцарь с длинным мечом, достающим почти до самого пола, прошел до конца темного коридора, поднялся вверх по узкой каменной лестнице — и статуи вновь заснули во мраке галереи.

Караульные уже выстроились в шеренгу, и Ульрих поспешно присоединился к ним. Как и требовал устав, старший из братьев осмотрел каждого из заступивших в караул рыцарей. Внешность, состояние оружия, опрятность одежды — все было внимательно изучено.

— На что должен обращать внимание караульный? — перешел к проверке знания устава разводящий.

— На обстоятельства у стен замка на предмет присутствия сарацин и разбойников, а также на порядок на стенах, — бойко ответил Бруно.

— А если на стенах шум? — обратился уже к Ульриху командир.

— Разговоры запрещаются. «В многословии не избежать греха. Жизнь и смерть зависят от языка», — ответил цитатой из Латинского Устава Ульрих

— Похвально знание устава братом нашим! Тогда что же делать, коль шумно?

— «Не будь обвинителем и доносчиком в народе. Когда же кто узнает наверняка, что брат в чем — либо согрешил, пусть, согласно предписанию Господа, в мирном и братском благочестии он побранит его с глазу на глаз», — вновь процитировал Ульрих.

— Стоит отметить перед Магистром знание братом Ульрихом правил и уставов, — довольно отметил разводящий. — А как же ты будешь беседовать с братом: оставишь пост?

— Резким окриком с башни я прекращу болтовню!

— Слышал я, что некоторые из числа распутных женщин подумывали пробраться к братьям нашим, — перешел к другой теме командир, остановившись напротив Бруно и пристально вглядываясь в его карие глаза. Бруно вытянулся как струна и смотрел невидящим тупым взглядом прямо перед собой, пытаясь всеми силами изобразить воинскую исполнительность и подобострастие.

— Интересно, как бы им это удалось, когда на страже главного подъемного моста стоит храбрый рыцарь Бруно, — рассуждая вслух, он обходил француза со всех сторон, с нарочитой внимательностью изучая детали его одежды и снаряжения. — Тем более что стены наши неприступны даже для войска султана.

— Но, если бы это и удалось, каковы бы были действия братьев? — закончил свой обход командир и прямо задал вопрос Бруно.

— В главе 72 Устава сказано, чтобы братья избегали поцелуев женщин, — неуверенно вспоминал француз.

— На этот раз мы не удостоились цитаты, но понятие имеется, — заключил командир и, после небольшой паузы, задумчиво добавил. — Однако странно, что в уставе сказано только о поцелуях… ну что же, — его буква для нас свята!

После непродолжительной церемонии каждый караульный отправился к месту своей дневной службы. Ульрих прохаживался вдоль зубцов Большой Северной Башни. Сто неспешных шагов по каждой из ее стен — обход всего периметра занимал четверть часа.

Диск солнца закатился за горизонт Средиземного моря, в вечерних сумерках первой засверкала Венера, а затем и другие звезды. Скоро весь купол черного южного неба вспыхнул миллионами переливающихся звезд-бриллиантов. Пояс млечного пути широкой дорогой пересекал весь небосвод и уходил за горизонт. Было очень тихо, лишь со стороны города громко звенели цикады.