L

— Я не знаю, правда.

— Ну, с другой стороны, тебя никто не обязывает что-то решать молниеносно, — Светка вздохнула. — А, вообще, везет тебе.

— Почему это? Хотя, да.

— Я уже который месяц мечтаю именно о таком, ну, понимаешь, о нормальной девушке, умной, красивой, с которой будет интересно. Знаешь, как достало одиночество?

— Ну, в клуб сходи.

— Ты там была? Нет, — Светка подняла руку, чтобы остановить мои возражения, — я не говорю, что там все уродины или дуры, но, реально же, приходишь, берешь себе пива, сидишь, рассматриваешь всех. Не к каждой понравившейся еще и подойти можно. А чаще — напиваешься и сваливаешь, вот и вся любовь. Или в Интернете сидишь, на "одноклассниках" тех же. Я тут с одной переписывалась пару недель, красивая девчонка.

— Ну? Я все пропустила со своими приключениями.

— Да ничего ты не пропустила, нечего пропускать. Решили встретиться. Прихожу, а она в три раза толще, чем на своих фото.

— Ну, Светк, ты несправедлива. Ты и сама, прости, не тростиночка.

— Спасибо, друг. Но что поделать, если мне нравятся именно стройные девушки.

— И что ты сделала?

— Ничего, погуляли, поговорили о какой-то фигне. Я ушла. А она потом звонила еще неделю, смс писала, пока я не объяснила ей причину.

— Так и сказала что ли? — Я возмутилась, представив, каково любой девушке слышать: "Извини, но ты малость того, толстовата для меня".

— Ну почти. Сказала, что не могу с собой ничего поделать, что она, конечно, человек хороший, но мне нравятся худенькие.

— Ужасно. Ты, Светка, чудовище! Не могла придумать что-нибудь другое?

— Неа, мне лень было. Она обозвала меня любительницей анорексичек и послала куда подальше.

— Правильно и сделала.

— А что, думаешь, раз я одна, то должна кидаться на кого попало?

— Да не в этом дело, просто жалко девушку. Мне бы кто сказал, что я слишком толстая, или, что у меня, например, нос кривой, я бы, может быть, и комплексовать начала.

— У тебя и так сплошные комплексы. Тебе бы думать поменьше, может быть, и жилось бы получше.

— Гениально. Ты, друг мой, гений.

— Да ладно, хватит тебе. Понятно, что все не так просто. А с Женькой вы вообще не общаетесь?

— Совершенно. Уже недели три, как минимум.

Светка потянулась за валяющимися рядом сухими ветками, чтобы подкинуть их в костер.

— Скучаешь?

— Даже не знаю. Иногда — очень. Но — смысл? Ты ее видела?

— Конечно. Я у нее ночевала несколько раз. Недавно ездили в клуб вместе.

— Ничего себе! Ну и как? Как у нее настроение? Наверняка, зажгла там, в клубе?

— Ревнуешь?

— Ну, да. Ревную еще.

— Можешь не ревновать. Сидит твоя Женька дома по вечерам, одна как перст. Пьет виски. Играет в компьютерные игры. И в клубе она весь вечер просидела за столиком.

— Не может быть.

— Знаешь, я, конечно, не вмешиваюсь никогда. Тем более, вы обе — мои подруги. Но. Может, зря вы так? Может быть, вам, все-таки, не расставаться?

— Светк, ты же сама, помнишь, уговаривала меня, что с этим человеком мне нечего делать. Ты же сама считала, что у нас ничего не получится.

— Ну да, раньше считала, теперь — нет. Она, правда, изменилась очень. Если бы мне кто-нибудь год назад сказал, что Женька станет такой, я бы не поверила. Ей, правда, никто не нужен, кроме тебя. Она ни с кем не встречается. Я уже ей говорю, да и не я одна, что пора бы и развеяться. Найти себе кого-нибудь, хотя бы просто, чтоб переключиться.

— А она? — Мне было очень радостно это все слушать. Я даже не ожидала, что — настолько. Я представила себе Женьку, сидящую перед телевизором вечером, или работающую за своим компьютером. И что-то во мне совсем загрустило.

— А она говорит, что ей просто не хочется. Что ей никто не интересен. Что она и думать не может о том, чтобы с кем-то сейчас переспать. Она тебя любит. Очень. Ты ей не говори пока, что ты тут… с Кирой… Даже, если вы начнете серьезно встречаться. Мне кажется, Женька сейчас этого не переживет.

— Давай котелок повесим. Сходишь за водой, а я пока картошку почищу.

— Сменила тему?

— Нет, просто есть хочется, — улыбнулась я.

— Я смотрю, у тебя настроение поднялось, — ехидно отметила Светка. — Все-таки, тебе не так и безразлично, как Женька к тебе относится.

— А толку-то? — я немного разозлилась. — Если, когда мы рядом, моментально начинается война.

— Она думает. Правда. Она понимает, что была не права.

— Мы все это понимаем, когда теряем то, что не хранили, — Я швырнула в костер сосновое поленце с маленькими веточками, огонь затрещал, выбросив в темное пространство маленький салют искр. — Мы, правда, пытались, Светкин, и понимать, и терпеть. Но мне кажется, ей хорошо только тогда, когда я пляшу под ее дудку, когда рядом человек без проблем, без усталостей, плохих настроений, трудностей каких-то. Такой вечно улыбающийся робот.

— Она и это понимает, — Светка поднялась с котелком в руках и направилась к озеру. Я занялась картошкой. Не ожидала. Ни того, что Светка будет защищать ее, ни того, что Женька будет — так. Все что угодно: клубы, случайные девушки, бывшая ее Катя, что угодно, только не это, не одиночество — Женька всегда остро ненавидела одиночество, даже один вечер тет-а-тет с собой был всегда для нее невыносим. О чем она думает, попивая виски с колой, помешивая крупные кубики льда в звенящем бокале. И хорошенько, с другой стороны! Нечего было все разрушать! За что боролись, обе причем, на то и напоролись. Но что же так тоскливо-то?

— Я ее не защищаю, не думай, — вернулась Светка, воодрузив котелок над костром. — Она, и правда, мягко говоря, не сахар. Но не одна же она виновата?

— Я и не говорю, что только она. Обе хороши.

— Я как-то по-другому стала к ней относиться. Знаешь, я ведь в чем-то ей всегда завидовала. Ей всегда все легко доставалось. Обеспеченная семья. Отличная работа. Девушки толпами. Ей никогда не нужно было ни бороться за место под солнцем, ни сталкиваться с бытовыми трудностями. Все с детства на блюдечке с голубой каемочкой.

— Ну не так все легко, наверное, — я с удивлением слушала Светку, неожиданным были не ее чувства, о которых я, в общем-то, знала всегда, а ее откровенность.

— Понятно, что не все. Но гораздо легче, чем другим. Чем мне, например. Я даже не ходила с ней раньше в клубы, просто потому, что рядом с ней мне было нечего ловить. Все смотрели только на нее.

— Ну, мне кажется, это ты зря. Мало ли тех, кто круче нас. Это не повод для комплексов.

— Тем не менее. Я ей завидовала. И сейчас тоже.

— А сейчас-то почему?

— Она любит. Ты ее тоже. Да ладно, — Светка перехватила мой взгляд. — Я же вижу, что это так. И, если вы не совсем идиотки, то обязательно будете вместе.

— Мне так не кажется. Смотри, столько — достаточно? — я, пока мы беседовали, начистила внушительную горку картошки.

— Мы лопнем, нам столько не съесть. Хотя, на природе аппетит просто зверский.

— Ну, давай пригласим соседок. Вон тех, из синей палатки. А то вы с этой милой девушкой так и будете переглядываться на расстоянии. Ты, как активное начало, должна взять инициативу в свои руки.

— От тебя ничего не скроешь, — рассмеялась Светка. — Пойду, приглашу.

Уже через пару часов мой боевой товарищ целовалась под сосенками со своей новой знакомой. А я заснула, надев на себя всю теплую одежду, какую смогла найти, и снилась мне Женька.

Провожать нас, покидавших остров любви и дружбы следующим вечером, несколько раньше срока, случайно явились пара милых, но будучи несколько подшофе, посему разговорчивых, девушек из Твери.

— Уезжаете?

— Да, пора отчаливать.

— Нууу, — протянула одна из них разочарованно и озабоченно, — какие могут быть дела в вашей Москве?

— Бывает, — неопределенно ответила я, поглядывая на дальние камышовые заросли, из-за которых явственно слышен шум мотора.

— Оставайтесь, выпьем!

— Не пью. Спасибо.

— А в чем ваш смысл жизни? — с угрожающей логикой не отставало юное пьяное создание. Пара случайно оказавшихся рядом туристов мужского пола, расположившихся непосредственно у причала, и до этой фразы делавших вид, что не замечают нашу маленькую колоритную группу, заинтересованно переглянулись и хмыкнули. — Ну, живете-то вы зачем? Мне кажется, если человек не пьет, то он вообще — не очень-то нормальный. Как тогда расслабляться-то? Хы.

Я поспешно затягиваюсь сигаретой, совершенно не зная, что тут можно сказать.

— Оставайтесь с нами! Ну что бы вам такого предложить, чтобы вы не уезжали? — подруга разговорчивой девушки понимающе двусмысленно хихикает. — Может, вам коленку сломать? Тогда вы, точно уже, никуда от нас не денетесь.

И тут пришла лодка. Потому что все в этом мире происходит так, как надо, особенно на Селигере. Вместе с лодкой отчалила и моя надежда быстро разобраться в себе.

12

Самая ценная штука в жизни — времявнимание. Придуманное мною слово, то, куда направлено внимание в единицу времени. Это дороже всего. Бытие определяет времявнимание. И наоборот, соответственно.

Если времявнимание направлено на фигню, то бытие становится фигней. Обстоятельств, диктующих свои законы, в этой системе восприятия не существует, есть только внимание в единицу времени, направленное по своему личному выбору на те или иные ситуации в жизни. И выход из фигни один — векторный, я б еще и формул понавыводила… Смысл жизненного опыта, наверное, в том, чтобы не "спиралить", или спиралить качественно… уж если тупо лбом в стену, то не стопятый же раз… нужно направить вектор в окно, на потолок, в пол, в дверь, в пятый угол, в шестое измерение.

И во всем, будь то отношения с любимой или чертеж новой конструкции моста через океан, во главе угла стоит мистер Времявнимание, который определяет всю дальнейшую цепочку: восприятие — осознание — трансформация. Предпоследнее — удел немногих. Последнее — избранных.

Я решила, что мое времявнимание нужно, просто необходимо, рассеять, направить куда-то не в сторону моей личной жизни. Ведь есть же мир вокруг! Кира действительно рассталась со своей Элиной. Наши телефонные разговоры можно было замораживать, консервировать для истории, как образец лаконичного взаимопонимания:

— Было сложно. Теперь стыдно. Но, знаешь, облегчение такое. А ты?

— Я еще не знаю.

— Я жду. Это, — тяжелый выдох в мобильник, могущий заполнить собою пространство целой улицы, — счастье. Знать, чего ждать. Не отвечай. Целую.

И я была здесь не настолько причем, чтобы чувствовать себя ответственной или, тем более, виноватой в чем-то. Мир сильных радует именно этим, в первую очередь: никто не обвинит тебя в неправильности своих решений, никто не потребует от тебя компенсации своих потерь. Мир сильных знает, что никто никому ничего не должен. Но что же мне было делать теперь? Я так хотела быть с ней когда-то, долгие годы, иллюзия этого человека вела меня за руку сквозь длинные туннели, мерцала светом впереди, насвистывала мелодии, заглушая монотонный шум дождя. Я хотела быть с ней, я ее любила, я мечтала о ней. И теперь моя мечта говорит мне: "Я у тебя есть. В руках. Живи со мной". Так почему же мне так мучительно, разрывающе, невыносимо грустно?

* * *

Проснешься в подростково-раздолбайском настроении, и радуют какие-то мокрые листья, и каштан неожиданный цветет, и моросящее недоразумение, и кофейная гуща на дне чашки рисует корабль на волнах, и хочется уплыть на нем и пожить август-сентябрь на Манхэттене, и пешком через Бруклинский мост пройти, и чтоб в Парке, Центральном, конечно, желтые кленовые листья пинать, а еще же лето, значит полпраздника впереди, и стоишь, куришь в футболке на голое тело, и ветер реально двумя лапами снизу вверх: от коленей, по бедрам, талия, спина, потом дунет в шею — уже сверху. Зараза!

И думаешь: вот некоторым Джа дает все, и хлеб и вино и чай, а я ведь так и живу иногда, Джа приходит по ночам… А тогда, когда я пела эти песни, было мне семнадцать, и я каталась каждый выходной в лес в поход с компанией, мальчиком любимым, друзьями с гитарой, и мы тусили полтора часа в тамбуре, пили пиво из горла, и высовывались на поворотах в открытые двери, крепко держась за поручни, и ветер бил в лицо, и Джа, и нас гоняли проводницы, и я курила "Приму" на третий походный день, когда кончались и "Магна" и Монтана" и "Балканская звезда". И все песни Цоя мы знали наизусть и на Камчатку ездили. И доставали из котелка ложкой залетевших комаров. И я тогда думала, что так я смогу прожить еще пару-тройку лет, ну, пять, а потом нужно будет… И становилось муторно, и хотелось оторваться так, чтобы не было мучительно больно потом на работу с девяти до пяти и мужу борщ…

Но. Мне уже тридцать с хвостиком. И ничего не изменилось, только лучше стало. Только лучше.

И стоя на лоджии, в футболке на голое тело, ранним утром, думала: поеду сегодня к подруге, поболтаем о личном, потом о делах еще, дела же есть, а потом, может, и кинцо…

Но потом день выполз незаметно, и хочется поработать, чтобы уж осенью, например этой, например, в Нью-Йорке, точно уже не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы. А еще говорят, что в сорок лет жизнь только начинается, Джа, крепись… Мне только чай и билеты во все страны мира, больше ничегошеньки… пока.

* * *

Позвонил старинный приятель, с которым мы знакомы лет тринадцать, но общаемся крайне редко, и в жесткой форме затребовал встречи, я с перегретым мозгом не успела сориентироваться и сказала: окей, но я из лесу вышла…

— Я не буду тебя нюхать, — последовал внятный ответ. — Мне срочно нужно тебя увидеть. Полчаса.

— Угу, — зачем-то согласилась я и продиктовала адрес своей квартирки.

Затем, пока он искал дорогу, петляя по ветками метро, последовала смс-переписка:

— у тебя есть соковыжималка? 

— нет, но есть пароварка. 

— везет тебе!

Он — медийщик с двенадцатилетним стажем, причем новостник-профессионал, политика и прочая общественность, но сам он по натуре жуткий меломан и весьма своеобразная у него волна общения, на которую, если настроиться, то можно получить массу удовольствия. Малость подшафе, неистребимое обаяние, неподражаемые интонации и куча особых словечек, которые хочется записать, прямо так, как рассказывается. Пара историй меня озадачили.

— Был я как-то и в дурдоме. По делу, отмазывался от армии. — Голос у Лехи непростой, профессионального радио и телеведущего, расстановочка и интонирование. — Наше отделение, шестое, правильное, блатное отделение. Нам на барабанах играли, мы танцевали и прочая сказкотерапия. А этажом ниже были реальные психи. В частности, алкоголики в последних стадиях. И это было совсем не смешно. Поверь мне. Их выпускали гулять только в солнечную погоду. Для позитива и оптимизма.

Так вот, история одного, которого выпускали на солнце. Приходит к нему брат в гости, молча садится за стол. Тот ему наливает, а как же? Мол, давай, братишка, выпьем. Брат не пьет. Ну тот брату: я, мол, тогда сам выпью. Брат не возражает. Молчит. Он полбутылки распил. Приходит жена, спрашивает, как дела и все такое прочее. Ну тот, которого на солнце выпускают, говорит, что дела у него нормально, а у брата не очень, раз он с ним не пьет и беседу не поддерживает. "Бывает", — констатирует жена и отлучается к соседке. Оказалось — за медбригадой. Брат два года как умер.

— Ничего себе, — завороженно произношу я. — А, может, он и взаправду к нему пришел.

— Кто, п…ц?