Помоги проекту - поделись книгой:
Алла Сергеевна Намазова
Бельгийская революция 1830 года
Малые страны Западной Европы, в том числе и Бельгия, в последние годы привлекают большое внимание советских историков. Различные аспекты новейшей истории этой страны нашли освещение в работах Ю.Н. Панкова[1], Е.В. Рубинина[2], Л.И. Соловьевой[3], М.А. Неймарка[4], Е. Павличук[5]. Однако проблемы новой истории Бельгии советскими исследователями до сих пор почти не изучались[6].
Небольшая по размерам территории и численности населения, Бельгия в силу выгодного географического положения издавна служила объектом военной и политико-экономической экспансии крупных европейских держав. Она неоднократно становилась театром военных действий, и не будет преувеличением сказать, что в Европе почти не было войны, которая не коснулась бы территории этой страны. Интересы крупных государств Европы тесно переплетались в Бельгии, столкновение этих интересов играло немалую роль в создании самостоятельной независимой Бельгии, и еще большую, пожалуй, в ее дальнейшей политической жизни, вплоть до сегодняшних дней. Однако следует подчеркнуть, что на протяжении всей истории подчинения Бельгии различным странам и правительствам ее народ упорно стремился к самостоятельности.
Начиная с битвы при Куртре в 1302 г., когда фламандцы наголову разбили французскую королевскую армию, в бельгийской истории было немало славных страниц. Среди них достойное место занимали революционные выступления народных масс, в частности Гентское восстание 1539–1540 гг., исследованное советским историком А.Н. Чистозвоновым[7], брабантская революция конца XVIII в. и, наконец, бельгийская буржуазная революция 1830 г. Бельгийские провинции, входившие в состав Нидерландов, стали ареной ранней буржуазной революции XVI в.[8], сочетавшей в себе антифеодальную борьбу с национально-освободительной войной против испанского господства.
Нидерландская революция на территории Бельгии завершилась реставрацией испанского господства и католицизма, феодальной реакцией. Северные же Нидерланды (Голландская республика) добились независимости, и с тех пор развитие Южных Нидерландов, т. е. Бельгии, и Северных Нидерландов пошло в различных направлениях.
В начале XVIII в., после войны за испанское наследство, Бельгия переходит под власть династии Габсбургов и превращается в австрийскую провинцию. Но переход от одних властителей к другим нисколько не улучшил экономического и политического положения Бельгии. До самого конца XVIII в. Бельгия оставалась отсталой страной, в которой хозяйничали феодалы и католическое духовенство и которую обирала сначала испанская, а затем австрийская королевская власть, ее наместники и чиновники.
В 1794 г. бельгийские провинции освободились от почти векового австрийского господства, подорванного в значительной степени брабантской революцией 1789–1790 гг., и затем были включены в состав Франции[9].
Сравнительно недолгий период французского господства оставил в Бельгии глубокие следы. Главные завоевания Великой французской революции: уничтожение сословного феодального порядка, гражданское равенство, введение общего для страны французского законодательства, а также административного и судебного устройства и, наконец, провозглашенная французами свобода судоходства по Шельде (закрытой до того в течение 144 лет) — имели большое значение для развития бельгийских провинций, дали толчок росту торговли и промышленности, способствовали росту буржуазии и рабочего класса.
После поражения Наполеона судьбу покоренных им народов, в том числе и бельгийского, должен был решить Венский конгресс. Его участники — страны-победительницы стремились прежде всего перекроить карту Европы, подвергшуюся большим изменениям в результате завоевательной политики Наполеона Бонапарта.
Венский конгресс, как известно, увековечил политическую раздробленность Германии, Италии и Польши. Грабительский характер актов Венского конгресса раскрыл Ф. Энгельс. В работе «Положение в Германии» Энгельс называл Венский конгресс «конгрессом крупных и мелких деспотов», собравшихся для того, «чтобы разделить награбленное добро и денежные премии и выяснить, в какой мере может быть восстановлено дореволюционное положение вещей. Народы покупались и продавались, разделялись и соединялись, исходя только из того, что больше отвечало интересам и намерениям их правителей»[10].
Одним из актов Венского конгресса было создание в Европе нового государства — Нидерландского королевства, насильно соединившего бельгийский народ, вопреки его экономическим интересам, языку и религии, с Голландией.
Инициатором этого была английская дипломатия, которая стремилась создать из объединенной Бельгии и Голландии более сильное государство, способное противостоять Франции. Еще в начале 1814 г. английские дипломаты начали активную подготовку к заключению соответствующей конвенции. Лондонский кабинет предложил союзным державам присоединить бельгийские провинции к Голландии. Император Александр I одобрительно отнесся к английскому предложению. Однако в ноте от 22 февраля 1814 г.[11] министр иностранных дел России К.В. Нессельроде известил лорда Каслри, что царь согласится на увеличение территории Голландии, если Голландия и Англия возьмут на себя уплату части долга России, полученного ею в виде займа от голландского банкирского дома Гоне и Ко. Русское предложение вызвало возмущение английского министра, который решительно отказался представить парламенту такую комбинацию. Но с марта 1815 г. в настроениях английского кабинета произошли существенные изменения, и уже 7 мая, т. е. за три недели до подписания акта о создании Нидерландского королевства, русский посол в Англии X.А. Ливен, лорд Каслри и нидерландский уполномоченный подписали конвенцию о переводе части русского долга в 50 млн. флоринов на Англию и Голландию. Король Нидерландов охотно согласился на эту сделку, ««желая должным образом вознаградить союзные державы за освобождение его страны», а также за аннексию Бельгии, на которую он не имел ни малейшего права». Что же побудило Англию изменить свое первоначальное мнение? Как писал К. Маркс, причиной этого было желание Англии «компенсировать Голландию за учиненный по отношению к ней грабеж — захват ее колоний у мыса Доброй Надежды, а также Демерары, Эссекибо и Бербиса»[12].
Таким образом, акт о создании Нидерландского королевства можно рассматривать как сделку, весьма выгодную великим державам, интересы же народов они не принимали в расчет.
Талейран, участвовавший в Венском конгрессе, в своих мемуарах справедливо писал: «Создание нового Нидерландского королевства, решенное еще до заключения мира, было, несомненно, враждебным против Франции мероприятием; оно было задумано с целью создания вблизи нее неприязненного к ней государства, которое потребность в защите делала естественным союзником Англии и Пруссии. Следствия этого замысла казались мне, однако, менее опасными для Франции, чем это предполагалось, т. к. молодому королевству предстояла большая работа по своему укреплению. В самом деле, составленное из двух стран, разделенных старинной враждой, противоположных по стремлениям и интересам, оно на долгие годы обречено быть слабым и неустойчивым»[13]. Последующие события подтвердили мнение французского дипломата. Новое государство оказалось непрочным.
Июльская революция 1830 г. во Франции всколыхнула революционное движение во многих странах Европы. В сентябре 1830 г. вспыхнули волнения в некоторых государствах Германского союза (Саксонии, Брауншвейге, Гессене, Ганновере, Баварии), в результате которых там были введены либеральные конституции и возобновлены аграрные реформы. 29 ноября 1830 г. началось восстание в Варшаве, подавленное царскими войсками только в сентябре 1831 г.
В феврале 1831 г. произошли восстания в итальянских герцогствах Парме и Модене и в принадлежавшей папе римскому Романье. Эти выступления были подавлены австрийцами. Под влиянием Французской революции усилилась борьба за парламентскую реформу в Англии, за демократизацию швейцарской республики, борьба против абсолютистской реакции в Испании, Таким образом, почти вся Европа находилась в состоянии революционного брожения. Оценивая влияние Июльской революции во Франции на подъем революционного движения в Европе, Ф. Энгельс писал: «…три дня в Париже дали сигнал для общего взрыва недовольства буржуазии, аристократии и народа во всей Европе. Аристократическая польская революция была подавлена; французской и бельгийской буржуазии удалось обеспечить себе политическую власть. Английская буржуазия также добилась этой цели посредством билля о реформе. Восстания в Италии, частью народные, частью буржуазные, частью национальные, были подавлены. А в Германии многочисленные восстания… свидетельствовали о наступлении новой эры оживления народных и буржуазных движений»[14].
Однако наибольшее влияние Французская революция имела на соседнюю с ней Бельгию, которая в течение 15 лет томилась под игом голландского господства. 25 августа 1830 г. революция вспыхнула в Брюсселе, затем охватила почти все крупные города Бельгии и закончилась отделением Бельгии от Голландии и образованием самостоятельного бельгийского государства. Говоря о значении бельгийской революции в статье «Дебаты о свободе печати», К. Маркс писал: «Ни один человек с некоторым историческим образованием не станет отрицать, что отделение Бельгии от Голландии было в несравненно большей степени
В ряду буржуазных по своему классовому содержанию революций бельгийская революция занимает относительно скромное место. Однако для истории Бельгии и для истории европейских отношений первой половины XIX в. она имела большое значение. Если французская Июльская буржуазная революция 1830 г. закончилась лишь сменой одной династии другой, то бельгийская революция, по существу, нанесла один из самых тяжелых ударов всей реакционной системе Священного союза.
Установленное Венским конгрессом пренебрежение к правам наций и попрание национального принципа были опровергнуты бельгийской революцией 1830 г. Трактаты Венского конгресса, определившие так называемое «политическое равновесие» в Европе, оказались неосуществимыми в новой ситуации. Эта революция привела к освобождению бельгийцев от ненавистного голландского гнета и к образованию самостоятельного бельгийского государства, что, безусловно, было важным шагом к ниспровержению всей системы Священного союза.
Вопрос о том, как отнестись к бельгийской революции, имел для всех европейских держав большое политическое значение. С осени 1830 г. и почти до конца 1831 г. бельгийский вопрос был одним из центральных вопросов европейской дипломатии и решался он на Лондонской конференции представителями пяти государств — России, Англии, Франции, Австрии и Пруссии. В течение почти целого года дипломаты решали судьбу маленькой Бельгии и долго не могли выработать таких условий существования нового государства, которые примирили бы противоречивые интересы участников Лондонской конференции. После длительных дипломатических переговоров независимость Бельгии была признана великими державами Европы.
Проблемы бельгийской революции 1830 г. мало изучены советскими историками. В советской исторической литературе нет ни одной работы, специально посвященной данному вопросу. Между тем эта проблема — одна из важных и в истории самой Бельгии, и в истории европейских отношений первой половины XIX в. Она самым тесным образом связана с Июльской революцией во Франции, с завоеванием Бельгией независимости впервые в многовековой истории ее существования.
Обращаясь к изучению этого важного периода в истории, мы ставим своей задачей: исследовать предпосылки революции, ее ход, характер и движущие силы, рассмотреть различные аспекты в деятельности Лондонской конференции, которая должна была решить судьбу Бельгии; изучить позиции царской России, Франции, Пруссии и Австрии в сложном бельгийско-голландском конфликте; показать причины, побудившие державы, примыкавшие к Священному союзу, отказаться от вооруженной интервенции в Бельгию и, в конечном итоге, признать независимость этой страны.
Работа написана на основе изучения архивных и иных документальных источников, а также литературы, в основном зарубежной.
Важным источником для изучения вопроса являются документы Архива внешней политики России. Эти документы, с одной стороны, освещают события бельгийской революции, а с другой — раскрывают интриги европейской дипломатии в бельгийско-голландском конфликте. Русские дипломаты внимательно следили за событиями в Бельгии и в своих донесениях сообщали о настроениях бельгийской оппозиции, «об ужасных событиях» августа — сентября 1830 г., подробно освещали ход самой революции. Н.Д. Гурьев и Ф. Голицын относились к бельгийской революции резко враждебно. «Сумасбродные и преступные элементы», «сборище негодяев и бандитов» — так называл Н.Д. Гурьев восставших бельгийцев. Царские дипломаты в своих депешах утверждали, что Бельгия оказалась жертвой заговора, подготовленного Францией, тогда как фактически недовольство голландским режимом проявлялось с первых дней существования Нидерландского королевства, а Июльская революция во Франции явилась лишь толчком для решительных выступлений во всех крупных городах Бельгии. Следует отметить также, что в приложении ко многим донесениям сохранились наиболее интересные номера бельгийских газет, ставших теперь большой редкостью, а это, безусловно, повышает значение фондов АВПР, особенно если учесть, что бельгийская пресса того времени в московских и ленинградских библиотеках отсутствует.
Первая публикация документов из Архива министерства иностранных дел царской России, относящихся к периоду бельгийской революции 1830 г., была осуществлена в 1920 г. голландским историком А.Т. Коленбрандером[16].
Нами использованы также материалы и других архивов: ЦГАЛИ[17], ЦГИА[18] и Пушкинского дома[19].
Бельгийские источники по истории революции более многочисленны. Сразу, по горячим следам событий, в Брюсселе были изданы многие документы бельгийской революции. Это прежде всего «События в Брюсселе с 25 августа 1830 г. и в последующие дни»[20], где опубликованы прокламации, афиши брюссельского магистрата, прокламации короля и принцев к бельгийскому народу. Книга, изданная в Париже, «События в Брюсселе и других городах Нидерландского королевства»[21] более полно отражает события революции, в ней опубликованы прокламации и афиши, выходившие не только в Брюсселе, но и в других городах — Генте, Льеже, Намюре и др. Много ценных документов опубликовано в книге «Бельгия в 1830 г. и документы, касающиеся истории восстания»[22]. В 1832–1833 гг. в Лондоне были изданы протоколы Лондонской конференции по бельгийскому вопросу[23].
Сравнительно недавно профессор Лувенского университета Шарль Терлинден осуществил публикацию, в основу которой были положены документы революции, тщательно собранные дедом Терлиндена, генерал-лейтенантом Эненсом[24].
В 1844–1845 гг. в Брюсселе были изданы протоколы всех заседаний Национального конгресса в пяти томах[25]. В них содержатся материалы интересных дискуссий, которые велись по различным вопросам, например об устранении на вечные времена с бельгийского престола династии Оранских, о будущей форме правления и т. д. В пяти томах опубликованы многочисленные дипломатические документы.
Важным источником для изучения вопроса является пресса. Как уже указывалось, в хранящихся в АВПР донесениях царских послов удалось обнаружить много ценных номеров бельгийских и голландских газет. Это прежде всего «Courrier des Pays-Bas» за 1827, 1828 и 1829 гг., «Gazette des Pays-Bas» за те же годы[26], «Journal de Bruxelles»[27] за 1822, 1823, 1825, 1826 и 1827 гг., «Le Belge»[28] за 1826 г., «Courrier de la Meuse»[29] за 1829 г., а также официальные правительственные газеты «Journal officiel du Royaume des Pays-Bas»[30] за 1816 г. и «Journal de la Haye»[31] за 1830 и 1831 гг. В газетах, которые царские дипломаты посылали в Петербург, опубликованы наиболее важные постановления нидерландского правительства, а также довольно подробно освещены события бельгийской революции.
Во французской «Journal des debats» за 1830–1831 гг. помещены перепечатки из бельгийских газет, в основном из «Courrier des Pays-Bas», с описанием происходившего в Бельгии восстания. В парижской «Gazette des Tribunaux»[32] за 1831 г. был помещен отчет о заседаниях парижской судебной палаты, на которых рассматривался вопрос об антиправительственном заговоре. По ходу следствия выяснилось, что один из обвиняемых — Дюэ принимал активное участие в подготовке экспедиции отряда волонтеров в Бельгию. Эти сведения, почерпнутые из «Gazette des Tribunaux», чрезвычайно ценны для нас, так как показывают, какой живой отклик находили бельгийские события в среде французских республиканцев (почти все обвиняемые на суде были членами «Общества друзей народа»).
Русская газета «Московские ведомости» помещала детальное описание бельгийской революции, ссылаясь на бельгийские и голландские газеты, но, кроме того, здесь часто можно встретить отрывки из депеш русских дипломатов, правда, без указания источников. Сопоставление текста депеш Гурьева и Голицына с некоторыми выдержками из «Московских ведомостей» позволяет сделать такой вывод. В газете были опубликованы тексты прокламаций голландского короля и его сына Вильгельма Оранского. Общий тон статей «Московских ведомостей» — враждебный по отношению к бельгийскому народу, который газета почти всегда называет «чернью, подстрекаемой злонамеренными людьми»[33].
Сразу же после известий об Июльской революции во Франции царское правительство предприняло меры против их распространения по стране. По приказу царя III отделение разослало во все жандармские округа России секретные предписания, согласно которым необходимо было сохранять в тайне все новости из Франции. Царь запретил печатать что-либо об июльских событиях в русских газетах и журналах. Иностранная пресса задерживалась на почте и не выдавалась подписчикам. Но, несмотря на эти запреты, французские новости просачивались в Россию и с большим воодушевлением обсуждались в студенческих кругах, в квартирах разночинцев и в военных лагерях. Русская пресса: «Литературная газета», «Московский телеграф», «Телескоп» — с сочувствием отнеслась к французской революции[34]. Однако ни в «Телескопе», ни в «Московском телеграфе» за 1830–1831 гг. нам не удалось обнаружить каких-либо сообщений или высказываний о бельгийской революции. Вероятно, это можно объяснить двумя причинами: во-первых, сдерживал запрет царя печатать сообщения о революционных событиях вообще, во-вторых, французская революция произвела на русское общество, несомненно, большее впечатление, чем бельгийская. Многие русские были в это время во Франции: Н.Д. Киселев, Ф.И. Иордан, С.Д. Полторацкий, М.М. Кирьянов, А.И. Философов, А.И. Тургенев и др.[35] Они в своих письмах близким, в статьях, воспоминаниях, дошедших до нас, нарисовали волнующую картину переворота. В Бельгии же в этот период, пожалуй, единственными представителями России были царские дипломаты — Гурьев и Голицын, по донесениям которых мы можем судить о бельгийской революции.
Большую ценность представляют многочисленные мемуары самих участников революции: Луи де Поттера, Ван Галена, Жана-Батиста Нотомба, Константина Роденбаха, Адольфа Бартельса, барона де Герлаха. Особенно интересны мемуары Луи де Поттера, который в 1827–1830 гг. был главой либерально-демократической оппозиции. Именно он провозгласил лозунг союза либералов и католиков и развернул в печати кампанию в защиту конституционных свобод. За критику политики голландского правительства де Поттер был привлечен к суду, а затем заключен в тюрьму. В начале 1830 г. де Поттер был приговорен судом к изгнанию из королевства на восемь лет. Бельгийская революция застала де Поттера в Париже, откуда он вернулся в Брюссель 28 сентября. В двух томах воспоминаний[36] де Поттер подробно описывал августовские и сентябрьские события в Бельгии. В книге опубликована часть переписки де Поттера с его единомышленником Тильмансом, помещены знаменитые письма де Поттера голландскому королю, широко обсуждавшиеся бельгийской общественностью накануне революции. Новую страницу в биографии де Поттера раскрывает работа известного прогрессивного итальянского историка, знатока Буонарроти — Галанте Гарроне[37]. В книге освещается парижский период жизни де Поттера, где он встречался с Филиппом Буонарроти. Нам представляется спорным мнение Галанте Гарроне о значительном влиянии Буонарроти и его идей на де Поттера. Де Поттер не только не был последовательным бабувистом, более того, он был далек вообще от эгалитаристских идей. Но, несомненно, де Поттер испытал на себе обаяние сильной личности знаменитого революционера. Он способствовал выходу в свет книги Буонарроти[38].
Большой интерес представляют опубликованные совсем недавно, в 1971 г.[39], греческим историком Еленой Пападопулос два письма Буонарроти, связанные с шумным процессом, который учинили над бельгийским демократом голландские власти. В частности, в одном из писем Буонарроти прямо указывал, что де Поттер способствовал опубликованию его книги: «…участие, которое де Поттер принял в публикации моего труда, было публично поставлено ему в упрек как доказательство его ненависти к королям и его анархических склонностей. Однако в его деле речь идет не о демагогии, не о восстании, но единственно и исключительно о строгом выполнении основного закона»[40].
В 1960 г. бельгийский историк Кюйперс опубликовал интересное исследование[41] о Буонарроти и тайных обществах в Бельгии, опираясь на документы, принадлежавшие одному из учеников Буонарроти, Феликсу Дельхассу, ранее неизвестные.
Из работ участников революции представляет интерес труд Жана-Батиста Нотомба — адвоката по профессии, члена бельгийского Национального конгресса и дипломатического комитета, а также комитета по выработке конституции. В своей книге[42] он исследует причины трех революций в Бельгии: революции XVI в., брабантской и революции 1830 г., подробно рассматривает борьбу двух партий — католической и либеральной накануне революции 1830 г., деятельность Временного правительства, Национального конгресса.
Барону Нотомбу посвящен двухтомный труд крупного бельгийского историка Теодора Жюста[43], причем во втором томе опубликована большая часть речей, произнесенных Нотомбом в Национальном конгрессе, в палате представителей и сенате.
Константин Роденбах, один из участников революции, в своих мемуарах, вышедших в свет в Брюсселе в 1833 г.[44], описал ход революции в городах Западной и Восточной Фландрии — Брюгге, Остенде, Сен-Никола, Генте, а также военную кампанию, вошедшую в историю Бельгии под названием «кампании десяти дней».
О событиях революции 1830 г. в Западной и Восточной Фландрии рассказал в своих мемуарах один из редакторов гентской газеты «Le Catholique», Адольф Бартельс[45]. Он полагал, что революция 1830 г. в Бельгии — событие чисто случайное, что сами бельгийцы не хотели ее. В своем предисловии Бартельс лишет: «Бельгийская революция недостаточно понята иностранными государствами, и менее всего она понята Францией. Что касается самих бельгийцев, то, за исключением разве инициаторов или участников восстания, лишь немногие понимают ее. Стихийная сила вызвала ряд событий, в которых содействие, оказанное революции со стороны тех или других лиц, было чисто случайным: никто или почти никто из бельгийцев не желал революции, а между тем оказалось, что все подготовляли то, что свершилось. Большинство из нас не знало, куда мы идем, и вот почему мы зашли так далеко»[46]. Дальше Бартельс, противореча самому себе, указывает: «Мы отнюдь не были инициаторами бельгийской революции, по нашему мнению, революция была вполне законной, хотя и преждевременной. Как бы то ни было, вследствие внешних обстоятельств она стала неизбежной, и с этого момента все наши усилия были направлены на то, чтобы ускорить революцию и вытащить ее из тины»[47].
Несмотря на эти и другие весьма противоречивые суждения, книга Бартельса представляет определенный интерес. Бартельс рассматривает причины революции, борьбу двух партий и их сближение накануне революции, подробно освещает деятельность бельгийской прессы, сыгравшей немалую роль в предреволюционные месяцы. Ценна эта работа еще и тем, что в ней полностью воспроизведены тексты многих королевских постановлений, а также прокламации и афиши революционных дней.
К числу первоисточников можно отнести и обширный труд очевидца революции Варньи, изданный в Брюсселе в 1830 г.[48] В книге подробно, день за днем, излагаются события бельгийской революции с 25 августа до 29 сентября. В приложении Варньи дает сведения о жертвах революции. Эти таблицы наглядно подтверждают вывод о том, что важнейшую роль в бельгийской революции играли народные массы. Варньи приводит также данные о численности бельгийской и голландской армий, рассказывает о революции не только в Брюсселе, но и в провинциальных городах — Льеже, Тирлемоне, Лувене, Эно, Намюре, Лимбурге и Люксембурге.
Своеобразным источником являются мемуары Талейрана, который был представителем Франции на Лондонской конференции 1830–1831 гг. Четыре тома мемуаров Талейрана вышли в Париже в 1891 г.[49] Особый интерес представляют третий и четвертый тома, которые освещают деятельность Талейрана в качестве посла Луи-Филиппа в Лондоне в 1830–1834 гг. Мемуары Талейрана полны важных деталей, тонких оценок лиц и событий.
На Лондонской конференции были окончательно установлены границы Бельгии. Талейран, пытаясь выгадать что-нибудь для Франции, натолкнулся на упорное сопротивление лорда Пальмерстона. Однако французскому дипломату удалось добиться принятия трактата, по которому на французско-бельгийской границе были срыты все крепости, сооруженные для защиты от Франции. При установлении границы между Бельгией и Голландией Талейран оказался удивительно благожелательным по отношению к Голландии, и Бельгия получила там несколько меньше, чем ожидала. Эта покладистость Талейрана была объяснена лишь 100 с лишним лет спустя, в 1934 г., когда голландский государственный архив опубликовал документы, уличавшие Талейрана в том, что он получил от голландского короля Вильгельма I взятку в 15 тыс. ф.ст. золотом[50].
В монографии также использован сборник «Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россией с иностранными державами»[51], составленный известным русским дипломатом и юристом XIX в. Федором Мартенсом. В нем опубликованы тексты трактатов, многие важные дипломатические документы (в работе использован XI том — трактаты с Англией). В подробном комментарии Мартенса к этим документам приведены выдержки из переписки X.А. Ливена и А. Матушевича, представителей России на Лондонской конференции, с К.В. Нессельроде. Но к этому историческому комментарию следует относиться критически, так как Мартенс заведомо предвзято судит о позиции других держав в этом вопросе.
Большой интерес представляют документы из архива князя А.И.Чернышева, опубликованные в «Сборнике императорского русского исторического общества». Помимо донесений Чернышева, военного министра России, здесь есть несколько писем Дибича Забалканского, касающихся бельгийской революции. Известно, что Дибич Забалканский, ярый реакционер и крепостник, отпрыск немецких феодальных баронов, пользовался исключительным доверием Николая I. В сентябре 1830 г. Дибич был послан в Берлин для выработки плана совместных военных действий России, Австрии и Пруссии против Франции и Бельгии. Однако военное вторжение во Францию и Бельгию не состоялось по причинам, о которых будет сказано ниже.
*
Методологической основой исследования являются исторический материализм, идеи классиков марксизма-ленинизма. К.Маркс, Ф.Энгельс, В.И.Ленин рассмотрели в своих трудах проблемы международных отношений первой трети XIX в. Хотя у основоположников марксизма нет работ, специально посвященных бельгийской революции, но в отдельных статьях говорится о значении Венского конгресса (Ф.Энгельс, «Положение в Германии», К.Маркс, «вопрос об Ионических островах»); акт о создании Нидерландского королевства рассматривался К.Марксом как коммерческая сделка между великими державами Европы. В статье «Дебаты о свободе печати» Маркс характеризовал бельгийскую революцию как духовную, как революцию печати.
Анализ положения бельгийского рабочего класса дан К.Марксом в XXIII главе первого тома «Капитала». Хотя он имел в виду положение рабочих современной ему Бельгии, характеристику, данную Марксом, можно с полным правом отнести к изучаемому нами периоду. На основании специальной литературы, касающейся положения пролетариата (о ней речь будет идти ниже), удалось установить, что заработная плата бельгийских рабочих в течение 50 лет почти не изменилась и, следовательно, жизнь бельгийского пролетариата 60-x годов мало чем отличалась от положения рабочих 30-х годов XIX в.
Работа Ф.Энгельса «Положение рабочего класса в Англии», которую В.И.Ленин относил к лучшим произведениям мировой социалистической литературы, имеет большое значение при рассмотрении вопроса об экономическом развитии бельгийских провинций и о положении бельгийского рабочего класса. 20-30-е годы XIX столетия явились для Бельгии периодом промышленной революции, в бельгийских провинциях происходил тот же процесс «массового обобществления труда капитализмом», что и в Англии, правда, на 30–40 лет позднее.
В методологическом отношении важна также работа В.И.Ленина «Развитие капитализма в России». В ней В.И.Ленин охарактеризовал крупную машинную индустрию, доказал закономерность перехода от мануфактурной стадии капитализма к фабрике как высшей ступени капитализма в промышленности, проанализировал глубокие противоречия и пороки капиталистического строя. Указанные В.И.Лениным особенности мануфактурной стадии имеют большое значение и при изучении развития капитализма в Бельгии.
Историческая литература о бельгийской революции стала появляться сразу, по горячим следам событий. Это прежде всего, как мы уже отмечали, мемуары участников революции — Луи де Поттера, Ван Галена, Нотомба, Бартельса, Роденбаха. Изучением бельгийской революции занимались и ее зарубежные современники. Так, в 1835 г. в Лондоне вышла книга Ч.Уайта, которая уже в следующем году была переведена на французский язык и вышла в Брюсселе. Несколько позднее, в 1860 г., в Бельгии была издана книга итальянца Карло Джемелли.
Следует отметить трехтомную монографию Шарля де Лётра, в которой изучена борьба двух партий — либеральной и католической — накануне революции, процессы над деятелями прессы, в частности дело Луи де Поттера.
Большой интерес представляет вышедшая в свет в 1835 г. в Париже книга де Бекура. Де Бекур дает характеристику Июльской революции во Франции, говорит о причинах бельгийской революции и о влиянии, которое оказала французская революция на события в Бельгии. Так же как и Уайт, Джемелли, Нотомб, де Летр, он видит причины революции прежде всего в религиозных столкновениях. Для Бекура, Бартельса и Нотомба бельгийская революция — явление случайное, никак не связанное с экономическим и общественно-политическим развитием бельгийских провинций. Бекур останавливается на политических и религиозных противоречиях бельгийцев и голландцев, излагает события революции, явно преувеличивая влияние французской пропаганды. Большая часть книги посвящена работе Лондонской конференции, на которой решался бельгийский вопрос.
Весьма ценным является двухтомное источниковедческое исследование Камилла Бюффэна. В нем систематизированы источники по бельгийской революции и «кампании десяти дней».
Современные бельгийские историки уделяют значительное внимание проблемам революции 1830 г. В 1949 г. А. Смите опубликовал докторскую диссертацию, посвященную революции 1830 г. и ее причинам. Этими же вопросами занимаются Ж. Стенгерс[52] и Р. Демулен[53], профессор Льежского университета, выпустивший в 1956 г. книгу о бельгийской революции 1830 г.
В журнале «Revue beige de philologie et d'histoire» были опубликованы статьи бельгийских историков (№ VIII, X, XVI, XIV), касающиеся революции 1830 г.
Среди монографических исследований, посвященных видным деятелям бельгийской революции, большой интерес представляет четырехтомная монография профессора Гентского университетя Эрнеста Дискайя о Шарле Рожье[54]. Первый том исследует деятельность Ш.Рожье перед революцией, второй — его деятельность в период борьбы за независимость (1830–1839 гг.). К столетию бельгийской революции Жюль Гарсу выпустил в свет книгу, также посвященную одному из активных участников бельгийской революции — Александру Жандебьену[55].
Для изучения положения бельгийского рабочего класса определенную ценность представляет работа Эдмона Рюббанса[56], в которой освещена жизнь и деятельность видного участника революции — Эдуарда Дюкпесьо, ставшего впоследствии инспектором тюрем и благотворительных учреждений. Эдуард Дюкпесьо был хорошо знаком с положением бельгийских рабочих. Он написал большое число книг и статей по различным аспектам экономического положения трудящихся (список трудов Эдуарда Дюкпесьо, опубликованный в книге Рюббанса, насчитывает 132 названия). Работы Дюкпесьо[57] содержат сведения о заработной плате рабочих различных отраслей промышленности, о продолжительности рабочего дня, о детском труде и хищнической эксплуатации несовершеннолетних предпринимателями.
Некоторые важные данные о положении бельгийского пролетариата содержатся в книгах Доби[58], Васнера[59], Луи Бертрана[60].
Следует особо отметить работу члена Коммунистической партии Бельгии Мориса Болонь, вышедшую в свет к столетию бельгийской революции[61]. В этой небольшой по объему книге, написанной для рабочих (как об этом сказано в предисловии), впервые говорится о решающей роли пролетариата в событиях бельгийской революции. Книга М. Болонь получила высокую оценку в бельгийской прогрессивной печати. Газета «Drapeau Rouge» 15 февраля 1930 г. опубликовала рецензию Люка Дорпа на эту книгу. Автор рецензии пишет: «Работа Мориса Болонь важна не только потому, что она появилась накануне празднования столетия бельгийской независимости, но особенно потому, что она порывает с общей концепцией «революции 1830 года», насаждаемой всюду, от начальной школы до университета… Болонь пришел к выводу, что эта национальная революция в действительности была движением рабочих и крестьянских классов южных провинций Нидерландского королевства, эксплуатируемых буржуазией». Болонь также обратил внимание на ухудшение положения пролетариата в результате введения машин. В своем исследовании он показал, что только пролетариат требовал радикальных изменений, в то время как Огворст и ему подобные руководители буржуазной гвардии желали лишь уступок от голландского короля в области политических свобод. Существенным недостатком книги, на наш взгляд, является то, что М. Болонь оставил в стороне вопросы экономического развития бельгийских провинций в этот период. Не затрагивая этот вопрос, невозможно раскрыть весь комплекс причин бельгийской буржуазной революции 1830 г.
В ряде общих работ по истории Бельгии[62] имеются главы, посвященные революции 1830 г. Один из видных бельгийских буржуазных историков — Теодор Жюст является автором нескольких работ по истории Бельгии[63], и только в одной из них — «Истории Бельгии»[64] есть восемь страниц, повествующих о революции. Другой крупный бельгийский историк, ученый с необычайно широким диапазоном — Анри Пиренн посвятил главный труд своей жизни истории Бельгии, первый том которой появился в 1900 г., а последний, седьмой — в 1932 г.[65] Эта работа Пиренна, как и другие его труды, выделяется глубоким знанием источников, точностью документации, в ней отражены все стороны национальной жизни Бельгии от экономики до искусства. Ведущей темой этого большого, но эклектического в методологическом отношении труда является процесс постепенного образования бельгийской нации. Говоря о значении бельгийской революции 1830 г., которой он посвятил всего около 50 страниц шестого тома своего труда, Анри Пиренн утверждает, что «революция… дав Бельгии независимость, сразу же высвободила духовную энергию»[66].
История революции 1830 г. рассматривается в труде бельгийского социалиста-реформиста Луи Бертрана[67]. Первые три главы книги посвящены характеристике положения в Европе в начале 1830 г., бельгийской революции и деятельности Временного правительства.
Другой видный социалистический деятель К.Гюисман в своей работе[68] анализировал в основном политические движения накануне революции и итоги развития независимого бельгийского государства за 75 лет его существования.
Особого внимания заслуживают работы, в которых исследуется социально-экономическое развитие бельгийских провинций в 1815–1830 гг. Среди этих работ есть труды, освещающие те или иные частные вопросы (так, в работе Шарля Клавье[69] излагается история налоговой политики бельгийского государства, Эрнст Брюиссель в своей монографии[70] дает подробную историю бельгийской торговли и морского флота и характеризует экономическую политику голландского правительства).
Значительную ценность представляет богатое статистическими материалами фундаментальное исследование Жакмина[71] об экономическом положении рабочего класса Бельгии. В нем исследуются причины и последствия экономического кризиса в обеих Фландриях в 1845–1850 гг. Хотя речь идет о более позднем периоде, но в книге приведены данные, относящиеся и к концу голландского режима.
В монографии английского исследователя Гендерсона[72] имеется специальная глава, посвященная Бельгии, в которой Гендерсон говорит главным образом о влиянии Англии на промышленное развитие бельгийских провинций, об англичанах, успешно внедрявших свою технику в бельгийскую промышленность и открывавших новые фабрики и заводы (речь идет о братьях Коккериль, Рентгене, Давиде Мюсхете и др.).
Большой интерес представляет собой фундаментальное исследование Е.В. Тарле «Континентальная блокада»[73]. Тарле уделил значительное внимание в этой работе проблеме влияния континентальной блокады на европейские страны, в том числе и на Бельгию, входившую тогда в состав Французской империи. Для вас важны приводимые в монографии сведения о развитии хлопчатобумажной, шерстяной, металлургической и других отраслей бельгийской промышленности. В двухтомном труде Ф.В. Потемкина[74] содержатся сведения о состоянии различных отраслей бельгийской индустрии в период французского господства.
Несколько подробнее следует остановиться на монографии профессора Льежского университета Робера Демулена[75], освещающей различные аспекты экономического развития бельгийских провинций в 1815–1830 гг. Это обстоятельное исследование проделано Демуленом на основании глубокого изучения источников — голландских и бельгийских архивов — и значительного числа статистических сборников. Демулен останавливается преимущественно на деятельности Генерального общества, учрежденного для поощрения промышленности в 1822 г., подробно освещает экономическую политику голландского правительства в отношении южных провинций, дает характеристику главных отраслей бельгийской промышленности — угольной, металлургической, суконной, хлопчатобумажной и льняной. Во второй части книги приведены многочисленные статистические таблицы (рост населения за 1815–1830 гг., индекс цен на продукты питания, ввоз и вывоз товаров). Мало внимания Демулен уделяет положению и численности рабочего класса, частым волнениям в бельгийских провинциях в связи с неурожаями, с введением новой налоговой системы голландским правительством и т. д.
В 900-е годы в России появилось несколько работ по истории Бельгии[76], но все они носят самый общий характер. Выделяется среди этих немногочисленных работ русских авторов обстоятельное исследование барона Б.Э.Нольде[77], который рассматривает вопрос о бельгийском нейтралитете с международно-правовой точки зрения.
В 1937 г. профессор А.И.Молок опубликовал в «Литературном наследстве» большую статью «Царская Россия и Июльская революция 1830 г.»[78], в которой проанализировал планы вмешательства царизма во французские дела и раскрыл причины их провала. В этой статье А.И.Молок касается вопроса о несостоявшейся вооруженной интервенции Царской России в Бельгию для подавления революции. И хотя в целом статья не имеет прямого отношения к нашей теме, отдельные ее аспекты для нас важны.
Работы советского исследователя О.В.Орлик непосредственно к нашей теме не относятся, но они раскрывают особенности той эпохи, в них исследуются русско-французские связи в период Июльской революции 1830 г. В книге «Россия и французская революция 1830 г.»[79] на основе богатого архивного материала, мемуаров и писем современников, русской и французской прессы О.В.Орлик показывает, как проникала в Россию правда о французской революции, как относились к ней передовые умы России, рассказывает о русских, сражавшихся в июльские дни на баррикадах Парижа, имена которых были до сих пор неизвестны. Есть в этой книге и упоминание о бельгийской революции, которая, по выражению О.В.Орлик, нашла «значительный отклик в демократических кругах России». О.В.Орлик пишет: «О Бельгии говорили, что и там народ требует своих прав и ограничения королевской власти». И при этом с уважением подчеркивали «непоколебимую верность и мужество некоторых предводителей бельгийской революции»[80]. В книге О.В.Орлик приводятся данные об одном из русских участников Июльской революции — С.Д. Полторацком, вступившем во французскую национальную гвардию под командованием генерала Лафайета. С.Д. Полторацкого хорошо знали не только в революционной среде Франции, но и в Бельгии. Он был одним из участников патриотического банкета, устроенного бельгийскими революционерами де Поттером, Тильмансом и Бартельсом 31 августа 1830 г. На этом банкете стоял вопрос о подготовке восстания в Бельгии. Банкет проходил под девизом «Свобода — власть народу»[81].
Вопрос о Лондонской конференции не подвергался детальному изучению советскими историками. В первом томе «Истории дипломатии»[82] Лондонской конференции посвящено менее одной страницы. Немногим более по этому вопросу сказано и в монографии Антонена Дебидура[83] — известного французского историка международных отношений.
В зарубежной литературе интересующий нас вопрос об образовании независимого бельгийского государства лишь частично освещен в работах Дюмортье[84], Андре Мартине[85] (о французской интервенции в Бельгию в 1831 г.), Перье[86], Валлеса[87] и Ланну[88].
Из этого краткого обзора становится очевидным, насколько назрела необходимость в монографическом исследовании бельгийской революции во всех ее аспектах.
Автор выражает глубокую признательность научному руководителю профессору А.3. Манфреду за большую помощь при выборе темы исследования, за ценные замечания и советы при ее разработке. Автор благодарит ответственного редактора книги д.и.н. Б.Г. Вебера, а также докторов исторических наук В.М. Далина, Б.А. Айзина, кандидатов исторических наук М.Н. Машкина, Н.Б. Тер-Акопяна, М.И. Ковальскую и Е.В. Рубинина за помощь на разных стадиях работы.
На одной из площадей Брюсселя, которая называется Площадью мучеников, установлен памятник бельгийским патриотам, убитым в 1830 г.
Ежегодно, в годовщину празднования образования бельгийского государства, здесь проходят торжества. Бельгийцы чтут память тех, кто погиб в дни революции 1830 г., принесшей Бельгии избавление от ненавистного голландского ига.
Говоря о государственном устройстве Европы тех лет, Виктор Гюго отметил, что «каждое государство имеет раба, каждое королевство волочит цепи каторжника. Турция имеет Грецию, Россия — Польшу, Швеция — Норвегию, Пруссия — великое герцогство Познань, Австрия — Ломбардию, Сардиния — Пьемонт, Англия — Ирландию, Франция — Корсику, Голландия — Бельгию. Таким образом, рядом с каждым народом-властелином есть народ-раб, рядом с каждой нацией, находящейся в естественном состоянии, — нации вне естественного состояния. Здание построено плохо: наполовину — мрамор, наполовину — штукатурка»[89]. Одним из государств, находившихся на положении раба, была и Бельгия.
Действительно, эта страна, насильно соединенная с Голландией по воле великих держав, в течение 16 лет подвергалась самому жестокому гнету с ее стороны. В своей речи на открытии Национального конгресса 10 ноября 1830 г. один из видных участников революции, Луи де Поттер, в числе особо ненавистных бельгийцам проявлений национального гнета называл «насилие над совестью, скованное преподавание, печать, принужденную либо молчать, либо превращаться в орудие правительства…непризнание права подачи петиций, самовластное навязывание привилегированного языка; несменяемость судей»[90]. Де Поттер говорил также об огромных расходах и долгах, доставшихся Бельгии от Голландии «в качестве единственного приданого за время их плачевного объединения»; о налогах, «невыносимых по размерам и еще больше по их распределению, крайне непопулярному, целиком направленному против нуждающихся классов»[91]. Бельгийцев, от имени которых выступал де Поттер, особенно возмущали: «…законы, принятые голландцами в пользу одной только Голландии и направленные против Бельгии…; позорное расхищение специальных фондов, предназначенных для поощрения промышленности; возмутительное пристрастие, проявляемое при распределении гражданских и военных должностей правительством, в глазах которого бельгийское происхождение являлось позорным клеймом; одним словом, с Бельгией обходились, как с завоеванной провинцией, как с колонией»[92]. Все это, заключал де Поттер, «делало революцию необходимой, неизбежной и ускоряло ее взрыв»[93].
В выступлении де Поттера основные причины революции были смешаны с второстепенными, частными, выдвигавшимися порой на первый план. Но для нас важен прежде всего вывод о неизбежности революции, к которому приходил оратор. Развитие страны в 1815–1830 гг. подтверждало обоснованность обвинений де Поттера.
Рассматриваемый в настоящей главе период совпадает по времени с промышленной революцией в бельгийских провинциях.
В своем фундаментальном исследовании академик Е.В.Тарле[94] проанализировал развитие бельгийских департаментов, входивших в 1806–1807 гг. в состав Франции, и влияние на них континентальной блокады. Тарле отмечал, что на первом плане стояли здесь производство полотен (особенно тонких сортов), группирующееся вокруг Антверпена, Гента, Брюгге, Куртре, Малина и т. д., выделка кружев (в Брюсселе, Ипре, Куртре), отчасти хлопчатобумажное производство (в Турнхуте, Генте), шерстяное (в Вервье, Мальмеди, Льеже), металлургическое (в Льеже, Турнхуте), водочное (в департаменте Лис и Маас) и т. д. Не особенно широко развито шелковое производство[95]. Полотняное, кружевное, металлургическое производства бельгийских департаментов были рассчитаны на большой заграничный сбыт, особенно в соседнюю Францию, в которую бельгийские товары ежегодно экспортировались на десятки миллионов франков. Однако в период французского господства и, особенно, в первые годы голландского режима эти отрасли промышленности стали острее ощущать трудности в сбыте. Так, кружевное производство сократилось вдвое из-за потери прежних рынков. Шелковая индустрия оказалась не в силах тягаться с лионской, выпускавшей более дешевые шелковые ткани.
В 20-е годы XIX в. в бельгийских провинциях была широко распространена рассеянная мануфактура, но в эти же годы стали появляться уже достаточно крупные предприятия с числом рабочих от 200 до 500 человек. Так, в 1811 г. в департаменте Урт на 140 предприятиях угольной промышленности было занято 6578 рабочих, причем на 10 предприятиях работало по 200 рабочих, на 9 — от 80 до 200 человек, на 81 — от 11 до 50 рабочих, на 40 предприятиях — от 1 до 10 рабочих. В департаменте Жемапп на 191 предприятии работало 11227 рабочих, только на 5 из них более 200 рабочих, на 53 — от 50 до 200 человек, на 130 — от 11 до 50 рабочих и лишь на 2 предприятиях — от 1 до 10 рабочих[96]. Более 800 человек работало у Пасьянса и Орлоза в департаменте Льеж, у фабрикантов хлопкопрядильной промышленности — по 200–300, а иногда и более 400 рабочих. Например, на фабрике Тиберинга и Ко в Сен-Дени, близ Монса, были заняты 484 прядильщика, в фирме де Во и Ко в Генте работали 436 рабочих, у Росселя и Ко — 348 прядильщиков, у Ливена Бованса — 340 рабочих. В Тропшьенне тот же Бованс имел 416 рабочих[97]. В департаменте Шельды на 20 предприятиях работали 2273 рабочих. В суконной промышленности в Вервье также было несколько крупных фабрик, на которых работали более 200 рабочих (у Биолея, Франсуа и сына, Энглера и Ко, Симони).
Знаменитая на всю Европу ковровая фабрика Пиа Лефевра в Турне в рекламе объявляла, что на ней работают 4500 человек: 900 — в мастерских, остальные — на дому. Все эти данные о развитии бельгийской промышленности, почерпнутые нами из работы Демулена, во многом совпадают с данными и выводами Е.В.Тарле[98].
Столица бельгийских провинций — Брюссель издавна славилась производством кружев. Здесь имелось 18 контор, которые давали работу 10 тыс. рабочих. Хлопчатобумажное, шерстяное и бархатное производства в Брюсселе давали работу 84 тыс. рабочих[99]. Но наиболее характерными для Брюсселя были мелкие предприятия: из 80 ткацких фабрик на 71 было от 1 до 10 рабочих, на 6 — от 11 до 50 человек. И только на фабрике Эремана было 54 рабочих, у братьев Шавей и Фридриха — 103 рабочих, у Энглера — 127, в Генте на 16 фабриках набивных тканей было 1145 рабочих (на 8 фабриках — от 11 до 50 человек и на остальных — от 51 до 200 рабочих)[100].
Близость к передовым в промышленном отношении странам — Англии и Франции, наличие запасов каменного угля и железной руды, крайняя дешевизна рабочей силы — все это способствовало развитию в Бельгии каменноугольной промышленности и металлургии. Металлургическая промышленность в начале голландского режима представляла собой тип мелкой промышленности. На доменных печах работало от 9 до 16 рабочих, в кузницах — от 7 до 10, в плавильнях и на молоте по 3 рабочих[101]. Однако в дальнейшем эти мелкие предприятия стали объединяться. Так, Жомен в Марш-ле-Дам имел уже 3 доменные печи (на них работало 29 человек), 3 кузницы (33 рабочих), 6 плавилен (21 рабочий), 3 кузнечных горна (12 рабочих) и 4 дробильные установки[102]. В кожевенном производстве также преобладали мелкие мастерские, где трудились от 2 до 10 рабочих. В департаменте Шельды в 70 кожевенных мастерских работало 700 человек, в Форе на 120 предприятиях — 201 рабочий, в департаменте Жемапп в 88 мастерских — 440 кожевников, в Урте — 500 рабочих в 149 мастерских, в Самбре и Мозеле — 155 рабочих в 54 кожевнях[103].
Бельгийские провинции значительно отставали от передовой Англии в применении новшеств. Изобретенные в Англии в 70—80-е годы XVIII в. машины дженни[104], ватермашины и мюль-машины[105] начали применяться в промышленности Бельгии только в 20-е годы XIX столетия. Первые паровые машины на прядильнях Вервье появились в 1817 г.[106], а ткацкие станки на шерстопрядильнях — после 1830 г.[107] Новые станки и паровые машины стоили очень дорого, но, несмотря на это, наиболее предприимчивые буржуа покупали их и устанавливали на своих предприятиях. Паровая машина мощностью всего в 1 л.с. стоила 3000–3500 фр., машина в 20 л.с. в 1824 г. стоила 70 тыс. фр.[108], хотя к этому времени цены на машины уже значительно снизились.
Прогрессировавшая промышленная революция, переход от ремесла и мануфактуры к крупной капиталистической промышленности, основанной на машинной технике, несла с собой обнищание трудящихся, разорение мелких ремесленников и торговцев, неисчислимые страдания рабочих, жестоко эксплуатируемых на капиталистической фабрике. Новые машины делали лишними сотни и тысячи рабочих рук, вызывали безработицу. Согласно статистическим данным Томассена, на производстве сукна в департаменте Урт до применения машин было занято 36 890 рабочих, а после введения машин — только 15 680 человек, т. е. в 2,3 раза меньше. Прежнее ежегодное производство 1500 штук сукна требовало труда 327 рабочих и ежегодных расходов в 120975 фр.; новое (с двумя механическими станками) — только 139 рабочих и 74975 фр. С внедрением прядильной машины 150 прядильщиков, работавших вручную, были заменены двумя работниками чесальной машины, двумя прядильщиками на механическом станке и 17 рабочими; таким образом, были заняты только 21 человек вместо 150[109].
Внедрение машин вызывало резкое недовольство рабочих. Так, в 1810 г. в Вервье рабочие сожгли две фабрики Энглера, на которых работали 1200 человек. В 1819 г. введение шерсточесалок в Вервье также вызвало волнения[110]. В начале бельгийской революции, в августе 1830 г., были сожжены станки на нескольких крупных фабриках в окрестностях Брюсселя[111]. Характерно, что движение, сходное с английским луддитским, зарождается в годы острой нищеты и в моменты политических кризисов.
Представляется важным выяснить, как развивались в годы голландского режима основные отрасли бельгийской промышленности: угольная, металлургическая, шерстяная и хлопчатобумажная. В период французского господства добыча угля только в одном округе Нешато равнялась 125 т, в кантоне де Виртон — 120 т, в Бертране — 70 т. Продукция угольной промышленности отправлялась в основном во Францию по Маасу к Седану и Вердену. А уголь из Боринажа, начиная с 1816 г., по каналу от Монса до Конде отправляли в департаменты Севера и Па-де-Кале, а также в Париж и Руан. В 1828 г. усовершенствование канала Сен-Кантен значительно облегчило связи с Парижем. Ввоз угля во Францию с 1788 по 1830 г. увеличился почти в 9 раз[112].
С 1816 г. была отменена таможенная пошлина на уголь и Бельгия начала ввозить его в Голландию, несмотря на недовольство Англии и некоторых голландцев, критиковавших качество бельгийского угля. С применением машин в промышленности резко увеличилось потребление каменного угля: Париж в 1830 г. по сравнению с 1820 г. удвоил потребление угля; Брюссель в 1824 г. расходовал 49856 т; в 1829 г. — 63190 т. Паровые суда нидерландской акционерной компании сжигали в месяц 1200 т, многочисленные паровые машины Гента, Вервье, Льежа требовали большого количества топлива. В одной только Льежской провинции было установлено 20 машин общей мощностью 519 л.с.[113] В 20—30-е годы на угольных шахтах Бельгии значительно улучшились методы добывания угля. Так, в Эно в 1820 г. добыча 100 т угля требовала работы 92 человек и 19 лошадей в течение 24 часов, в 1828 г. для добычи такого же количества угля требовалось, только 40 человек и 3 лошади[114].
Продукция департамента Жемапп в 20-е годы равнялась 900 920 т угля, в департаменте Урт было добыто 331 294 т; в провинции Льеж-694 959 т, в Эно в 1829 г. — 1 761 118 т[115].
К 1830 г. добыча угля в бельгийских провинциях достигла 2413 тыс. т, причем Льеж и Лимбург давали 550 тыс. т, Монс — 1458 тыс. т, Шарлеруа — 455 тыс. т, Намюр — 50 тыс. т[116]. Во Франции в этот же период —1863 тыс. т, в Англии — 16 млн. т[117]. Что касается условий труда рабочих-угольщиков, то они оставались очень тяжелыми. Иностранцев, посещавших бельгийские шахты, поражала отсталость в методах добычи угля, плохая вентиляция и огромное число несчастных случаев в шахтах. С 1821 по 1830 г. было 549 несчастных случаев, в результате которых погибло 694 рабочих[118].
Другая важная отрасль бельгийской промышленности — металлургическая — в 20-е годы XIX столетия развивалась не так успешно, как угольная. В Бельгии были богатые месторождения железной руды в Антр-Самбр-и-Маас и в Люксембурге. Добыча железной руды часто проводилась под открытым небом отдельными рабочими, которые продавали свою продукцию хозяевам металлургических предприятий. Однако в 20-е годы начинается применение более совершенных технических методов, этому особенно способствовали английские инженеры: Боневиль в Шарлеруа и Давид Мюсхет в Серене. В 1821 г. Орбан в Гривенье, Гюарт в Шарлеруа и Коккериль в Серене стали применять пудлинговые и отражательные печи, которые давали при выплавке гораздо больше железа и лучшего качества. В этих печах широко использовался каменный уголь.
Несколько ранее француз Изидор Дюпон установил на своем железоделательном заводе в Файи машину высокого давления. Успешно применял новшества на своих предприятиях Коккериль. В 1825 г. в Серене он установил кузнечный мех мощностью в 60 л. с, предназначенный для доменной печи, паровую машину в 80 л.с. для прокатного стана и две паровые машины по 30 л.с.[119] для молота. Примеру Коккериля последовали Орбан, Ламарш в Льежском районе и некоторые хозяева металлургических заводов в округе Шарлеруа. К 1830 г. в бельгийских провинциях было уже 10 коксовых печей, 40 плавилен имели пудлинговые печи; вместе они производили около половины железа, которое плавили 91 домна (на древесном угле) и 150 плавилен, работавших по старому методу[120]. Франция, например, имела только 14 коксовых доменных печей (из общего числа 393) и 40 печей английского типа[121]. Таким образом, с 1820 по 1830 г. часть бельгийской металлургической промышленности претерпела значительные изменения, что дало основание предпринимателям Шарлеруа написать, что в металлургии «произошла революция. У англичан позаимствовали их процессы, их механику и их рабочих»[122].
Металлургическая промышленность бельгийских провинций насчитывала около 65 тыс. рабочих. Продукция ее равнялась 55 тыс. т чугуна[123]. Однако по выплавке железа и чугуна Бельгия значительно отставала от передовой Англии и Франции (в 1826 г. производство чугуна в Англии составляло около 600 тыс. т, во Франции в это же время — около 200 тыс. т)[124].
Поделиться книгой: