Скандинавский детектив. Сборник

Прокурор молча смотрел на покойного. Он поймал себя на мысли, что Боттмер организовал свое самоубийство вполне разумно: деликатно, бескровно и, похоже, безболезненно. Никого не напугал. Неприятности доставил лишь владелице гостиницы, но к ней прокурор особых симпатий не питал.

В номере стояла так называемая английская железная кровать. К изголовью был прикреплен прочный металлический крюк, на который можно было повесить настольную лампу. Именно к этому металлическому крюку была привязана петля самоубийцы.

Мертвец полулежал в постели. Чтобы затянуть петлю, хватило даже части его веса. Ничего не говорило о том, что в этом участвовал кто-то еще. Не было никаких следов борьбы.

— До того он наглотался снотворного, чтобы успокоиться, — сообщил Стромберг. — Кстати, таблетки ему выписал доктор Скродерстрем.

Открытая коробочка с таблетками лежала на столе. У прокурора дома на ночном столике была такая же. И их тоже выписал доктор Скродерстрем, ведь он был единственным врачом на весь город. Казалось, коробочку никто посторонний не трогал.

— А тут, — показал Стромберг, — прощальное письмо. Такое же аккуратное и правильное, как и все остальное.

Письмо лежало на круглом столе посреди комнаты, рядом с коробочкой снотворного, чтобы сразу оказаться на виду у тех, кто войдет. Написано оно было разборчивым почерком Боттмера, который прокурор, как ему показалось, сразу узнал: «Никто не хочет меня слушать. Все двери передо мной закрыты. Это последняя возможность. Простите! Стуре Боттмер».

Прокурор был совершенно уверен, что узнал собственноручную подпись Боттмера. Он повернулся к сержанту.

— Вы знали, что Боттмер вернулся в наш город?

— Нет, — ответил Стромберг, — и не могу понять, что его сюда привело. Я думал, он уже никогда здесь не покажется.

— Видимо, решил тут кое-что еще уладить. Возможно, надеялся, что ему помогут начать новую жизнь.

— Но ему не помогли, — заметил Стромберг, не сводя глаз с прощального письма. — Ладно, за работу. Давай, Джо!

Подошедший к ним Джо был самым младшим полицейским в аброкском полицейском участке. Ему только что исполнилось двадцать, но парень был энергичный и ловкий. Все его звали только Джо, и все его любили, особенно девушки. Прокурор ему дружески и покровительственно кивнул.

— Принимайтесь за дело. Я разбужу доктора, уже пора.

Щелкал фотоаппарат, делая снимки номера в целом и разных деталей, которые могли пригодиться для расследования. Все, что нужно, измерили и сделали эскизы. Составляли подробные описания и заметки, чтобы потом по ним оформить протокол. Все шло по порядку и инструкциям. Тут существовали определенные правила, и прокурор следил, чтобы их придерживались.

Когда пришел доктор, полиция со своей работой уже почти управилась.

При его появлении мало что было сказано, а при врачебном осмотре никто вообще не проронил ни слова. Стромберг закончил план комнаты и снял отпечатки пальцев с прощального письма, которое посыпал порошком и сделал снимки. Это было даже больше, чем требовала обычная практика в случае очевидного самоубийства, но Стромберг знал толк в технических деталях. Следовало исключить какие бы то ни было сомнения, что Боттмер сам написал прощальное письмо. Поскольку покойный побывал в заключении, отпечатки его пальцев имелись в полицейской картотеке.

Прокурор между тем просмотрел содержимое бумажника самоубийцы. Там были четыреста крон, марки, водительские права, оплаченный счет из магазина мужской одежды, несколько личных писем. Одно из них было от сестры Боттмера, еще два — от дамы, чьи чувства нельзя было назвать вполне сестринскими. Прокурор забрал письма, чтобы отослать их адресатам, и отметил в памяти, что о смерти нужно известить сестру Боттмера.

Доктор вскоре разогнулся и повернулся к нему.

— Полагаю, можно только констатировать смерть через повешение. Случилось это вчера вечером, вероятно, около полуночи.

Прокурор кивнул. Уже при предварительном осмотре он пришел к такому же выводу. Мертвое тело остыло и полностью окоченело, что означало: с момента смерти прошло как минимум шесть часов и даже больше. Он показал на коробочку со снотворным, валявшуюся на столе.

— А это?

— Это, — ответил доктор, мельком взглянувший на коробочку, — ему выписал я. Вчера он приходил ко мне и жаловался на бессонницу. Сколько он принял?

— Пересчитайте.

— По крайней мере, умер он не от них.

Подобное прокурору и в голову не приходило. Коробочка выглядела почти нетронутой. Он осмотрел ее, потом высыпал содержимое на стол и в присутствии доктора пересчитал. Судя по надписи на этикетке, в коробочке должно было быть 50 таблеток. Но при пересчете выяснилось, что их там 51. При виде удивленной физиономии доктора прокурор расхохотался.

— В аптеке просто плохо посчитали, — отмахнулся он. — Ваши таблетки меня не интересуют, доктор.

— Тогда зачем было спрашивать?

— Мне пришло в голову совсем другое. Давайте-ка осмотрим веревку и узлы!

Собственно, это была не веревка, а скорее толстый шнур. При осмотре доктор ослабил петлю, но постарался не нарушить узел.

— Классная работа, — заметил прокурор, когда рассмотрел узел поближе. — Двойной узел на сложенном вдвое шнуре, чтобы надежно держалось на металлическом крюке, и простой скользящий узел на удавке. Как я помню, он любил яхты, или я ошибаюсь?

— У вас прекрасная память. Он был заядлым яхтсменом.

Так что профессионально завязанные узлы проблемой не казались.

— Вы заметили красные пятна на шнуре? — спросил доктор.

Прокурор уже обратил на них внимание.

— Похоже на краску, — ответил он.

— Да, это не кровь. Могу еще чем-то быть полезен? Знаете, ночью мне пришлось ехать к одному фермеру из Сольвакры, у которого жена сломала ногу, так что спать я лег только в два часа…

— Мне очень жаль, но ничего не поделаешь, после экспертного заключения вам придется еще дать показания. Вы же говорили, что вчера Боттмер вас навестил. Нужно рассказать, как это было.

Доктор Скродерстрем обреченно вздохнул и уселся за круглый стол. Стромберг тихонько пристроился за письменным столом с бланками для протокола и отчаянно скрипел пером.

— Боттмер пришел, — рассказывал доктор, — совершенно неожиданно около пяти, когда я уже заканчивал прием. Признаюсь, мне неудобно было с ним встречаться. Но Боттмер вел себя так тактично, что ни словом не обмолвился о прошлом. Сразу начал жаловаться на бессонницу. Сказал, что без снотворного не в состоянии уснуть, но, к несчастью, забыл положить таблетки в чемодан. Потому попросил, чтобы я их выписал, что после недолгих расспросов о его самочувствии я и сделал.

— Вам не показалось, что он настроен покончить с собой?

— Избави Бог, — возмутился доктор. — Не говорите глупостей, разве я выписал бы снотворное человеку, который смахивает на самоубийцу?

— Ладно-ладно, — успокоил его прокурор, подергав уголком рта. — Идите домой и отоспитесь как следует.

По мнению прокурора, ничего, кроме самоубийства, тут не было. И такой вывод его полностью устраивал. Правда, он обстоятельно и аккуратно делал свое дело, но его заботило только то, чтобы в городе царили порядок и спокойствие. У него не было ни малейшего желания, чтобы его фотографии появились в газетах в связи с волнующей криминальной драмой.

Пока Стромберг разбирался со своими заметками и найденными уликами, его начальник вышел, чтобы допросить хозяйку гостиницы. Фру Норстрем он нашел в кухне. Гостиница была маленькой — всего пять номеров, и на тот момент она сама представляла весь ее персонал. Прислуга, которая прежде ей помогала, всего несколько недель назад получила расчет.

Прокурор не чувствовал себя в долгу перед фру Норстрем ни как перед человеком, ни как перед гражданкой. Потому он взялся за дело круто.

— Расскажите мне, что тут произошло вчера вечером.

— Я ничего не знаю.

— Глупости. У вас есть свободный номер, где мы можем спокойно поговорить?

— Сейчас все номера свободны. В ту ночь у меня был еще один постоялец, но рано утром он ушел.

— Кто это был?

— Какой-то шофер грузовика. Он хотел отправиться в путь с рассветом.

— Покажите мне книгу регистрации.

Хозяйка ее подала, и прокурор списал все данные на этого парня: Элис Нильсон, профессия — шофер, двадцать лет, место рождения и адрес — Гётеборг.

— Когда вы должны были его разбудить?

— Он меня не просил. Думаю, ушел где-то между тремя и четырьмя. В это время как раз начинает светать.

— Раньше он у вас останавливался?

— Насколько я знаю, нет. Но это несомненно был шофер грузовика, если вас это интересует, это сразу видно, и спрашивать не надо.

Прокурор смерил фру Норстрем испытующим взглядом, прикидывая, не лжет ли она. У кого есть опыт, тому признаки вранья всегда видны. Но открытое лицо фру Норстрем выглядело ничуть не менее правдиво, чем обычно, и по нему было видно, что в своем госте и его профессии она ничуть не сомневается. Так что и прокурор в это поверил и больше к этому не возвращался.

— Ну продолжайте, рассказывайте.

После недолгого раздумья фру Норстрем принялась рассказывать о вчерашнем неожиданном появлении адвоката Боттмера, в третьем часу пополудни. Нет, номер он не бронировал. Нет, больше она ничего не знает. Он вообще не говорил, что привело его в город.

Фру Норстрем закурила сигарету и глубоко затянулась. Потом дым долго выходил мелкими колечками из ее носа и рта.

— Посидел он в номере с полчаса, потом ушел. Я как раз тогда спускалась вниз, было ровно четыре. Не спрашивайте у меня, куда херр адвокат направился, я не имею понятия. Но где-то около шести он вернулся и пришел ко мне на кухню. Сказал, что завтра утром уезжает, завтра — это значит сегодня, первым поездом. И попросил, чтобы его разбудили в четверть шестого.

Железнодорожное сообщение Аброки с остальным миром не было особо оживленным. Первый поезд, который уходил в шесть утра, был из лучших. Сам прокурор не раз им пользовался, хотя приходилось вставать раньше обычного. Он кивнул, чтобы дать понять, что слушает.

— Ну а потом, — продолжала фру Норстрем, — он ушел к себе в номер, и о нем больше не было ни слуху ни духу. До самого утра, когда я вошла в его номер и увидела…

— Минутку. Вечером он больше не выходил? Или кто-нибудь не приходил к нему?

— Точно я ответить не могу. Хотя я точно знаю, что после девяти ни он не выходил, ни гостей не принимал, потому что вход был заперт. Если к нам кто-то хочет попасть после девяти, ему приходится звонить.

— Если он, разумеется, не одолжил ключ, — заметил прокурор.

— Разумеется, но адвокат ключ не одалживал.

Прокурор записал, что после девяти вход был заперт, а потом попытался выпытать у фру Норстрем побольше о последнем вечере покойного. Но все его усилия были напрасны. Фру Норстрем ничего не видела, ничего не слышала, ничего не понимала и была просто воплощением удивления и неведения. Будто с неба упала, когда утром вошла в этот номер и увидела…

— Дверь в номер была заперта или открыта?

— Отперта. Но, разумеется, закрыта.

— А что со светом?

— Верхняя лампа горела, как мне кажется.

— А шторы?

— Не помню. Полагаю, были спущены. Я там ни к чему не прикасалась.

— Отлично. А что было дальше?

— Когда я увидела, что случилось, тут же пошла звонить сержанту Стромбергу, и он сказал мне, что думает…

— Не важно, что он думал. Но что подумали вы, фру Норстрем?

— Я подумала, что постояльцам так вести себя просто непозволительно…

В дверь постучал сержант Стромберг.

— Я свое дело сделал.

— Я тоже, — откликнулся прокурор Эк и захлопнул записную книжку.

— Мог, по крайней мере, заплатить за номер, прежде чем вешаться, — сердито буркнула фру Норстрем. — Кто мне теперь оплатит счет, скажите?

Никто ей не ответил.

3.

Прокурор Эммерих Эк вырос в деревне, но служил уже в городе. Так что он умел разговаривать с селянами по-деревенски, а с коллегами-профессионалами — на полицейском жаргоне.

Он был хорошим и честным чиновником. В его кабинете царил образцовый порядок, на столе ни одной посторонней бумаги; единственным отступлением от инструкций была ваза с ноготками. Перед обедом их принесла жена, чтобы скрасить ему рабочий день, который обещал стать длиннее обычного.

Канцелярия прокурора располагалась в старом деревянном доме на Длинной улице. Из кабинета районного прокурора открывался вид на соседский яблоневый сад. Этот вид стимулировал мысли и наблюдения за тем, как растут деревья, как они цветут, плодоносят, как с них собирают урожай. Прокурор Эк вел обо всем этом записи и сравнивал их с данными прошлых лет.

Районный прокурор, почти как Господь Бог, един в трех лицах: он одновременно судебный исполнитель, обвинитель и шеф полиции. И обязанности всех трех так совпали, что весь день полетел кувырком. Но последние часы перед уходом домой прокурор Эк собирался посвятить решению загадки смерти в маленькой гостинице на Коровьей улице.

В одном из отложенных им писем нашелся адрес сестры покойного. Супруга видного военного жила в столице. Сразу по приходе в канцелярию он снял трубку и позвонил ей. Грустную весть та приняла, как настоящая светская дама, подумал прокурор, — с достоинством и самообладанием. Опомнившись от потрясения, сказала, что брата выпустили из тюрьмы всего три дня назад, которые он провел у нее. О цели своей поездки в Аброку он говорил весьма сдержанно, но что-то в том смысле, что должен встретиться там с приятелем. И по нему никак не было видно, что ему надоело жить.

Кроме писем, в бумажнике адвоката не нашлось ничего интересного. Но не было в нем и того, что напрасно искал прокурор, — обратного билета.

Из всех обнаруженных следов верное направление следствию мог дать прежде всего шнур, Каждый шнур имеет свои особенности, их плетут самыми разными способами из самых разных волокон, так что если повезет, удастся выяснить, откуда он взялся. Этот шнур от прочих отличали еще и пятна красной краски. Пятна засохли на шнуре на равных расстояниях; это можно было объяснить тем, что шнур лежал смотанным в клубок, когда на него попала краска.

Если делать анализ пятен на шнуре официальным путем, пройдет немало времени. Но прокурору хотелось поскорее узнать, в чем там дело. Так что он отправился со шнуром к городскому аптекарю, с которым раз в неделю играл в бридж, и по-дружески попросил его быстренько разобраться.

Аптекарь посмотрел на пятна и согласился, пообещав, что через некоторое время ему позвонит. Обещанное время наступило, и прокурор начал терять терпение, но тут зазвонил телефон.

— Все, как я и думал с самого начала, — услышал он голос аптекаря. — Пятна от сурика.

— Сурика?

— Ты же знаешь, этой краской красят лодки и яхты ниже ватерлинии.