Помоги проекту - поделись книгой:
— Пока еще ничего не случилось, — успокаивал ее пастор. — Ничего особенного, разве что Сельмер перестарался и выгнал бедолагу. Но не сомневаюсь, Сельмер, что при удобном случае ты перед ним извинишься.
Христианское смирение в речах священника хозяина совсем не волновало.
— Нет, дела совсем не так уж плохи, — с кислой усмешкой бросил он.— У меня для Боттмера припасен неплохой козырь, и не сомневаюсь, что в другой раз он как следует подумает, прежде чем ко мне сунется. Мне лично ничего не угрожает. Но вас всех я хотел предупредить, что с его стороны нужно ждать неприятностей.
Он умолк и погладил подбородок, словно заново взвешивая свои слова. Казалось, пастор хотел что-то возразить, но предпочел промолчать. Нотариус энергично помешивал ложечкой стынущий кофе. Жена священника держалась так, словно была в кружке кройки и шитья и разговор коснулся темы, которой она не одобряет. Фру Эркендорф слушала, раскрыв рот. На приветливом лице доктора проступила озабоченность, будто он стоял у постели больного, на которого его способностей не хватит. Жена хозяина, к всеобщему удивлению, довольно улыбалась.
— Если случится так, — сказал Викторсон, — что Бот-тмер кого-то из вас станет шантажировать, не позволяйте ему этого! Приходите ко мне! Скажите, о чем речь, и я уж выложу ему тот козырь, о котором только упоминал! Уверен, он его угомонит.
На самом деле он недвусмысленно намекнул: можете положиться на мою защиту, если доверите мне свою тайну.
Но именно в подобных предложениях проявляется властная натура.
— Откровенно говоря, я была бы рада, если бы он больше никогда не появился в нашем городе, — заявила жена священника будто бы от лица всех присутствующих.
Доктор Скродерстрем весь вечер собирался что-то сказать, но в последний момент ему что-нибудь мешало. На этот раз он гордо прочистил горло громким кашлем.
— Нет причин для беспокойства, — заявил он, будто стоял у постели больного и ничуть не сомневался в своем успехе. — Так что не нужно терять голову! Я убежден, что Боттмер не заявился сюда со злым умыслом — по крайней мере, так мне показалось, когда я с ним разговаривал.
— Вы с ним разговаривали? — удивилась фру Эркендорф. — А нам об этом ничего не говорили.
Доктор виновато улыбнулся.
— Наверное, и не надо было говорить. Боттмер пришел ко мне как пациент. Если вас это успокоит, скажу, что он казался угнетенным и напуганным. И по нему вовсе не было видно, что он что-то задумал.
— Посмотрим! — хмыкнула фру Эркендорф.
— Бедолага! — сочувственно вздохнула жена священника.
Викторсон недоверчиво покачал головой.
Так или иначе, но замечание доктора сразу разрядило напряженную атмосферу, царившую в комнате. Эту тему дальше обсуждать не стали и о Боттмере больше не вспоминали.
Гости как-то сразу стали делать вид, что утомились от мило проведенного вечера, и засобирались домой. Но при этом так и не смогли избавиться от вида заговорщиков, решающих, как избавиться от предателя.
Откланялись все сразу. Фру Викторсон схватила доктора под руку и отвела в сторонку.
— Как он выглядел? — вполголоса спросила она. — Он что, был болен?
— Разве что страдал бессонницей, — пробурчал доктор. — От беспокойства и забот, как мне показалось. Я прописал ему снотворное… Кстати, это мне кое о чем напомнило.
Он достал из кармана упаковку снотворных таблеток, которые обычно предписывал своим клиентам.
— Сельмер попросил меня о них по телефону. Для вас. Думаю, половины коробочки на первый раз хватит — принимайте, только когда в самом деле понадобится, и не больше одной таблетки. В вашем возрасте не стоит начинать с…
Тарахтение полупустой коробочки привлекло внимание фру Эркендорф. Она внимательно проследила, как жена хозяина спрятала лекарство в сумку, и, не обращая внимания на наставления доктора, спросила:
— И он не сказал ничего, кроме того, что ему не спится?
— Нет-нет, — заверил доктор и покачал головой.
Уже шагая по площади, гости услышали, как часы пробили без четверти двенадцать. Три звонких удара расплылись в насыщенном влагой воздухе. По опыту все знали, что через три минуты отзовутся часы на почтамте, а уже потом часы на часовом магазине покажут без десяти двенадцать. Аброка была городом, где мог с чувством оттянуться преступник со склонностью к сложному временному алиби.
Пастор с женой распрощались с остальными и зашагали своей дорогой. Остальным было по пути, по Длинной улице на мост через реку Сутар.
Остановились они у новостройки, где жила семья нотариуса. Лица казались смертельно бледными в зеленом свете неоновой рекламы магазина через улицу — это была единственная вывеска, которая еще светилась.
— Вы заметили, как тихо просидела весь вечер Инес Викторсон? — спросила фру Эркендорф.
— Похоже, она до смерти устала, — осторожно заметил доктор.
— Сказала только, что не хочет, чтобы ее имя трепали на вечеринках.
— Но этого уж ей не избежать, — хмыкнул нотариус.
Его жена тоже ухмыльнулась.
— Я в этом не сомневаюсь. Нет ничего любопытнее, чем секреты чужого семейства.
— Господи, да что за тайны в семействе Викторсонов? — раздраженно спросил доктор.
Фру Эркендорф пожала плечами, словно пытаясь остаться в стороне от сплетен.
— Откуда мне знать…— протянула она.— Наверняка и другие ничего толком не знают, но языком трепать никто не запретит. Люди всегда найдут повод. Когда жена молодая и резвая, а муж у нее старый и вечно занятой… остальное легко домыслить.
Нотариус открыл супруге дверь, но сам остался на улице.
— Хочу еще немного подышать свежим воздухом, прежде чем ложиться, — объяснил он. — Немного прогуляюсь с доктором.
И они зашагали к мосту через Сутар. Впереди лежала широкая и прямая Длинная улица. Справа, то есть к северу от нее, был продолговатый, едва заметный пригорок, который именовали Яблоневым холмом. Там как раз построили новый квартал разнокалиберных домов, там же на вилле жил и доктор. На мосту они остановились.
— Что нужно было Боттмеру от вас? — спросил нотариус.
— Ерунда, у него просто бессонница.
— Он ничего не говорил о своих ближайших планах?
— Нет. А я не хотел расспрашивать.
— Вы не слишком любопытны. Если бы он зашел ко мне…
— Так он к вам не заходил?
— Ко мне? С какой стати? Что вы хотите сказать?
— Ничего, я просто спросил. Не важно.
— Ко мне он безусловно не заходил. И вообще, если бы он был…
— Да мне-то все равно. Я верю, верю.
Они шли по мосту.
— Что-то вы сегодня такой раздражительный, — заметил доктор. — Видно, с нервами не в порядке. Если позволите высказать мое мнение, вы слишком много работаете.
Это было не просто его мнение. Нотариус Эркендорф ни на что не мог смотреть без интереса и не мог не вмешиваться. Он постоянно испытывал неуверенность и вечно тревожился, не совершил ли в чем-нибудь ошибки.
Вместо ответа он что-то невразумительно пробормотал.
— Как-нибудь зайдите ко мне, я вас обследую. Полагаю, вам самое время уйти в отпуск и отдохнуть. А из-за Боттмера вообще не стоит тревожиться — он в городе долго не останется.
— А где он поселился?
— Сказал, что в маленькой гостинице на Коровьей.
— У фру Норстрем? — недоверчиво переспросил нотариус.
Доктор понимающе усмехнулся.
— Да, это место не из тех, где барин вроде Боттмера может надолго задержаться.
Они подошли в вилле доктора, где в свете фонаря переливались темно-красные георгины. Под фонарем стояла чужая машина.
— Пациент, — сразу понял доктор. — С ночным покоем можно распрощаться.
Они подошли ближе, и из машины выбрался какой-то мужчина. Когда он поздоровался, его узнали. Это был хозяин фермы в миле от города.
— Знаете, моя жена сломала ногу, — сообщил он. — А когда в больнице мне сказали, доктор, что вы отправились домой, я подумал…
— Ну разумеется. Я только соберу инструменты и поеду с вами. Спокойной ночи, и не забудьте, что я говорил, приходите на прием.
Эркендорф пожелал доброй ночи и пошел назад через мост.
НЕПОЗВОЛИТЕЛЬНОЕ ПОВЕДЕНИЕ ПОСТОЯЛЬЦА ГОСТИНИЦЫ
Видно, не напрасно ходят разговоры:
Познаются в горе друзья и прокуроры.
Жена районного прокурора во фланелевой ночной сорочке и тапочках стояла у постели мужа. Тот слегка приоткрыл рот и сладко похрапывал.
При виде спящего мужа — румяного, седовласого, по-детски надувшего губы — прокурорша исполнилась материнской нежности. Ей не хотелось будить его в такую рань, но иначе было нельзя. Она осторожно потрясла мужа за плечо.
— Звонит Стромберг, — сообщила она. — Что-то очень важное. Вставай.
Районный прокурор Эммерих Эк непонимающе заморгал.
— Стромберг, — повторила жена. — Ждет у телефона.
Тут он сразу проснулся, сел на постели и спустил ноги на пол. На улице уже совсем рассвело, но он понял, что для обычного подъема слишком рано. Посмотрел на часы — только половина шестого. Недовольно бурча, прокурор сунул ноги в приготовленные тапочки и побрел к телефону.
Его жена уже смирилась с необходимостью вставать в такую рань. Все еще в ночной сорочке она пошла на кухню ставить кофе. Но едва поставила кофейник на плиту, как тут же отправилась послушать, о чем говорит муж.
— Хорошо, что ты взял фотоаппарат. Пока я соберусь, позвони доктору… Впрочем, нет, пусть еще немного поспит. Я сейчас, только оденусь.
На обратном пути в спальню прокурор заглянул в кухню.
— Ночью в гостинице фру Норстрем повесился какой-то постоялец. Нужно идти туда.
— Но дорогой! — возмутилась жена. — Стромберг разве сам не справится? Сейчас будет готов свежий кофе.
Он знал, что отказываться нельзя. Так уж повелось. Это было настолько само собой разумеющимся, что он даже не благодарил.
Так, прикидывала прокурорша, значит, в гостинице фру Норстрем… Другого и ожидать не стоило. Гостиница на Коровьей пользовалась дурной репутацией. Именно там останавливались те типы, которые вешались. Клиенты поприличнее снимали номера в «Гранд-отеле» и там стрелялись. Ну, конечно, не все подряд, но уж если им приходило в голову покончить с собой…
Кофе и два ломтика свежего хлеба с маслом уже ждали на подносе прокурора, который появился одетый, выбритый, с аккуратно причесанными сединами. Теперь он не выглядел так беспомощно, а именно так, как полагалось: опытный чиновник чуть за шестьдесят, прекрасно разбирающийся в своем деле, которым как раз собирался заняться.
Он съел два ломтика сладковатого черного хлеба, позволил себе потратить немного времени еще на одну чашку кофе, но отрицательно покачал головой, когда жена попыталась узнать чуть больше о происшествии в захудалой гостинице.
В сферу полномочий прокурора Эка кроме города Аброка входили и его ближайшие окрестности. Город тем не менее добился права на создание самостоятельного полицейского участка с собственной полицейской командой в составе сержанта и пяти полицейских. Сержант, которого звали Стромберг, имел квалификацию эксперта. Понятно, что он первым занялся расследованием самоубийства. Менее понятно было то, что на место преступления прибыл и районный прокурор, но Эк полагал, что того требует обстановка.
Сержант ждал его в гостинице и немедленно отвел в номер самоубийцы. Шторы были опущены, и, хотя совсем рассвело, горела лампа на потолке.
— Мертв, — констатировал Стромберг и показал на труп. — И уже окоченел.
Оба повидали всякого, так что вид обычного самоубийцы их не взволновал. Тем более что вид такого трупа вряд ли кого-то мог вывести из равновесия. Можно было бы сказать, что он наконец-то обрел вечный покой. Смерть разгладила на его лице все морщины: и воинственные, и боязливые, и агрессивные, и уступчивые. И мертвое лицо казалось воплощением умиротворенности.
Смерть через повешение не всегда так ужасна, как полагают. Она может произойти вполне тихо и милосердно. Ведь петля прежде всего нарушает поступление крови к мозгу. К этому не может привести только резкий рывок, но если случится и так, потом уже ничего не последует: человек почти мгновенно теряет сознание, и после нескольких минут тихо и незаметно приходит смерть.
Районный прокурор Эк сразу узнал покойного. Когда Боттмер еще был здешним адвокатом, он выступал защитником на многих процессах, где Эк был обвинителем. Они не раз встречались на поле боя, но за пределами суда отношений не поддерживали.
Поделиться книгой: