Ребята не подведут!

Глава первая ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

Проснуться можно по-разному. Ну, хотя бы так: чуть-чуть приоткрыть глаза, осмотреться, потом быстро натянуть на голову одеяло и снова заснуть. Но разве можно назвать это пробуждением? Конечно, нет. А можно и так: глубоко вдохнуть, моментально соскочить с кровати и запеть какую-нибудь веселую озорную песенку, как тот самый Йошка, что живет на третьей странице «Родной речи» для второго класса. Однако и это еще не все. Можно сначала осторожно высунуть из-под одеяла одну ногу, потом руку, немного погодя — другую руку, за ней — ногу… Глядишь, не прошло и минуты, как ты уже весь выполз из- под одеяла.

Но Га́би[1] проснулся совсем не так: сначала он задрал вверх нос, сощурился, принюхался и тут же уловил дразнящий запах поджаренного лука, который просачивался из кухни через щель под дверью, как бы напоминая о том, что пора вставать. Недаром уже наступило утро, причем не обычное утро, а особенное — утро его дня рождения, что случается не слишком-то часто.

Вспомнив об этом, Габи широко раскрыл глаза и с любопытством оглядел себя с головы до ног: заметно ли, что ему уже не семь, а восемь лет? Увы, никаких признаков, во всяком случае на первый взгляд. Та же ночная рубашка с красной оторочкой, то же полосатое одеяло, те же руки, тот же самый Габи. Н-да, досадно… Он ощупал свои руки: может, за ночь они окрепли и налились силой — ведь ему уже восемь лет? Но нет, и тут никаких перемен. Даже ноги и те ничуточки не подросли… Круглые настенные часы, похожие па человеческое лицо, смотрели на него своим бесстрастным взором и монотонно тикали. Столик возле кровати тоже не подавал вида, будто знает об этом важном событии. Покосившиеся на окне жалюзи, казалось, лишь равнодушно пожимали плечами. Ну, а перекладина для выбивания ковров, торчавшая посреди двора, вообще не обращала на него никакого внимания. Поэтому Габи ничего не оставалось как сообщить им громогласно:

— А мне восемь лет…

Это и много, и мало. Ну хотя бы потому, что Дуци со второго этажа всего четыре с половиной года и она совсем еще маленькая, зато толстяку Эде с первого этажа скоро стукнет девять. Конечно, на будущий год и Габи будет девять, но, к сожалению, к тому времени Эде станет уже десять… Впрочем, надо бы узнать поточнее…

— Габи, ты проснулся? Иди умываться, — донесся из кухни голос матери.

— Сегодня девятнадцатое марта, воскресенье. Это — мой день рождения, и мне уже восемь лет, — еще раз поведал Габи, уже не часам и не перекладине, а всему миру. Потом, чтобы не опоздать на свой день рождения, быстро соскочил с кровати — ну просто как тот самый Йошка, что живет на третьей странице «Родной речи» для второго класса, — и с настороженным видом вышел на кухню: а вдруг в воскресенье, да еще в день рождения у него не спросят, почистил ли он зубы? Может, пронесет?..

Мать стояла у плиты и вилкой переворачивала в шипящем жире подрумянившиеся ломтики хлеба. Отец сидел возле прикрытой брезентом корзины для дров. У него на тарелке лежало несколько ломтиков поджаренного хлеба, пропитавшихся жиром и отдававших запахом лука. Отец встал из-за стола, подхватил Габи на руки, поднял до самого фарфорового абажура, свисавшего с потолка — Габи даже успел заметить на абажуре тонкий слой пыли, — и торжественно произнес:

— Расти вот такой, сынок! С днем рождения тебя, Габи, будь счастлив!

Очутившись снова на полу, Габи поцеловал маму, подошел к голубому тазу и принялся так усердно фыркать, отдуваться и плескаться, что забрызгал весь кафель в кухне. Но, несмотря на это удивительное усердие, его все же заставили вымыть с мылом уши и лицо, хотя мыло вечно лезет в глаза и немилосердно щиплет. Не повезло ему и с зубами: пришлось их чистить. Ну а когда его заставили надеть белую рубашку и темно-синий костюм, он совсем пал духом и принялся озабоченно разглядывать свою нарядную одежду. Дело в том, что еще вчера они с Эде решили отправиться на разведку в мрачный подвал, укрепленный толстыми бревнами и балками. Подвал этот официально назывался бомбоубежищем, но ребята придумали для него другое название — «бомбоприют». Они даже решили захватить с собой карманный фонарик, иначе в темноте не дойти до той самой замурованной комнаты, о которой не знает ни одна живая душа, кроме них. Да и сами-то они тоже толком о ней ничего не знали. Вот потому-то и надо было все разведать.

Наконец, основательно изучив свой темно-синий костюм, Габи смирился: придется идти в подвал в нем.

— Не бойтесь, я постараюсь его не запачкать, — хмуро пообещал он родителям, сел за стол и сразу же обратил внимание на красные горошины, нарисованные на чашке.

Это было очень интересно. Когда огонь в плите падал на бок чашки, все горошины, не скрытые крепким чаем, четко проступали на чашке. Поэтому Габи торопливо выпил чай и принялся разглядывать горошины, казавшиеся внутри темнокрасными.

Мама отобрала у него пустую чашку, сунула в руку ноздреватую, пропитанную жиром гренку, и пальцы его сразу же стали жирными и скользкими. Это тоже было очень интересно. Но тут он вспомнил, что обещал не испачкать синий костюм. Недолго думая, потихоньку, чтоб никто не заметил, он вытер руки о штаны и, выкрикнув «спасибо», выбежал во двор.

Двор у них был на диво просторный, раз в сто, а может, и в тысячу раз больше, чем сам Габи. Даже толстая перекладина для выбивания ковров и та как бы терялась в этом просторе и казалась совсем маленькой. Со всех сторон во двор выходили двери и окна: два окна и одна дверь из каждой квартиры. А наверху висел широкий балкон, опоясывавший весь дом. Габи вдруг представил себе, что бы случилось, если бы балкон рухнул. Тогда, Чобаны, например, выйдя из двери, свалились бы прямо во двор… Однако балкон у них крепкий, надежный. А было бы еще интереснее — ну, просто здорово! — если бы балкон рухнул не просто во двор, а во двор, затопленный водой. На этот раз Чобанам пришлось бы перебраться на чердак, а всем прочим прыгать прямо в воду, и к воротам добрались бы только те, кто умеет плавать.

Но поскольку все эти сумасбродные мысли были плодом чистой фантазии, Габи вздохнул, сунул в рот два пальца и, надув щеки, с силой выдохнул воздух. К сожалению, свиста не получилось. А ведь он много раз пытался научиться свистеть, но так и не сумел. Поэтому он вынул изо рта пальцы, вытер их опять же сзади о штаны и, вытянув губы, трижды свистнул: фюить, фюить, фюить.

«Мяу, мяу, мяу…» — послышалось в ответ со ступенек подвала, где под вывеской «Бомбоубежище» сидела Мурза, кошка тетушки Варьяш, и розовым язычком прилизывала спину.

— Мурза, а мне восемь лет, — сообщил ей Габи важную новость. — Сегодня девятнадцатое марта тысяча девятьсот сорок четвертого года, воскресенье и мой день рождения. Поняла? Идем играть.

Но играть Мурза не пожелала. Вымыв лапкой уши — видно, у нее тоже день рождения, — она потянулась и ушла в подвал.

«Теперь все ясно: там, внизу, живут мыши, а может, и крысы», — подумал Габи и решил поиграть сам с собой. Но во что играть? Кем лучше стать: разбойником или Котом в сапогах? Лучше, конечно, сделаться Котом в сапогах и отправиться на поиски преступников, проникших ночью в подвал и похитивших у бедной Мурзы ее котят. Решив так, он тут же завопил на весь двор:

— Караул! Украли! Держите вора!

Потом, перестав кричать, вообразил себе, будто едет он в автомобиле, гудит, сигналит напропалую и, наконец, притормаживает у подвала. Машина останавливается, а он, Кот в сапогах, выскакивает из нее и принимается за поиски.

Так обошел он весь двор в надежде обнаружить следы похитителей. Возле дверей Колбы нашел пуговицу от брюк — великолепную улику. Чуть дальше, у самых дверей дяди Варьяша, под вывеской «Дворник» валялась белая нитка, затем на глаза ему попался разорванный синий конверт, на котором крупными буквами было напечатано:

Милостивый государь…

Ваше превосходительство…

«Может, разбойники где-то совсем близко», — подумал Габи и осторожно прокрался по незримому следу до самых ворот. У ворот он остановился, прислушался. На улице что-то звякало, лязгало. «Так и есть! Разбойники тащат добычу!» Он затаил дыхание, забыв обо всем на свете, даже и о том, что котята Мурзы никак не могли издавать такие звуки. Хоть Габи и онемел от страха, но воображение у него разыгралось вовсю: вот сейчас, как только разбойники подойдут к воротам, он подскочит к ним и крикнет: «Именем закона вы арестованы». И все тогда скажут: «Вот это да! Молодчина этот Габи Климко! Ничего не скажешь: парень он ловкий, смелый и даже собственноручно разбойников поймал. Недаром ему восемь лет».

А тем временем лязг и грохот звучал все громче, все явственнее…

— Вот они, разбойники, — прошептал Габи и почувствовал, как бешено заколотилось сердце. Он ухватился за большую медную ручку на воротах и затаив дыхание осторожно выглянул на улицу.

На улице ни души, а грохот все ближе и ближе. Габи поглядел направо — там никого не было, но грохот все нарастал. И когда он, наконец, опасливо повернул голову налево, увидел, как по Сегедскому шоссе, громыхая, лязгая, оглушительно грохоча, ползет прямо на их улицу какой-то страшный, огромный, серо-зеленый железный зверь.

Не смея шелохнуться, Габи прижался к воротам и долго провожал взглядом железного зверя, прогрохотавшего мимо их дома. А следом за ним с лязгом и звоном прогрохотал второй, третий… Завидев четвертого, он не утерпел, повернулся и мигом очутился на кухне.

— Папа! — воскликнул Габи. — Папа! Я видел танки! Немецкие танки! Желтые, зеленые, серые… Все они идут по нашей улице, ужасно громыхают, а на башне стоит солдат.

Отец как раз брился, но даже мыльная пена не смогла скрыть его недоверчивой улыбки. Было ясно, что он не верит ни одному слову Габи. Больше того, он поднял вверх запачканную мыльной пеной бритву и в шутку погрозил ею сыну. Но тут вдруг задребезжали стекла, а вместе с ними и зеркало, висевшее на оконной раме, словно мимо дома промчалась сотня железных чудовищ.

— Это они! Они! — торжествующе крикнул Габи и выбежал во двор.

К тому времени многие обитатели их дома уже стояли возле своих дверей, а некоторые, облокотившись на подоконник, сидели у окон и смотрели почему-то не на улицу, а куда-то вверх. Габи тоже поднял глаза и увидел на небе серые, сверкающие облака, точь-в-точь похожие по цвету на немецкие танки, а под ними — стремительно скользивший большой самолет. Он напоминал собой огромный артиллерийский снаряд, который с воем мчится в воздухе, будто подыскивая себе подходящее местечко. И там, где он упадет, не останется ничего живого… На боку этого несущегося вперед снаряда-самолета темнел такой же крест, что на танках.

Эде тоже стоял у двери в дальнем конце двора, и Габи ничего бы не стоило его окликнуть, но он счел это неприличным. Поэтому он лишь трижды свистнул. Эде ответил тем же, и, поняв друг друга, оба они двинулись к перекладине для выбивания ковров.

— Привет! — произнес Габи. — А мне на следующий год тоже исполнится девять лет. Понял? Потому что сегодня у меня день рождения и мне ровно восемь лет.

— Здо́рово! — заметил Эде. — А ты самолет видел?

— Подумаешь, самолет, — презрительно протянул Габи. — По улице танки идут. Я первый их увидел.

— Давай побежим за ними, — предложил Эде.

— Давай, — одобрительно закивал головой Габи. — И Дуци с собой прихватим.

Эде согласился, и они, трижды свистнув, в два голоса закричали:

— Дуци! Спускайся вниз! Дуци!

За окном у Комлошей мелькнули две косички и тут же исчезли.

Но вместо нее вышла на балкон тетя Комлош и, перегнувшись через перила, крикнула:

— Мальчики, Дуци никуда не пойдет!

— Она заболела, тетя? — спросил Габи.

Тетя Комлош, бледная и взволнованная, теребила в руках измятый платок и растерянно молчала.

— Да, заболела, — проговорила она наконец и ушла. Им даже показалось, будто она плачет.

Но Габи хорошо знал, что заболеть Дуци никак не могла, потому что еще вчера была совсем здорова. А ведь всем известно, что ни с того ни с сего, да еще за один день маленькие девчонки никогда не заболевают. Кроме того, если бы она заболела, то позвали бы доктора Шербана, которого величали домашним врачом потому, что он всех лечил в доме и даже залечил однажды лапку Мурзе. Но в квартире у господина Шербана царила тишина. Нет, здесь наверняка что-то не так.

— Врет она, Дуци ничем не больна, — заявил Эде и скосил глаза, как всегда делал, когда злился.

— Может, и так, но, во всяком случае, не мешало бы разузнать поточнее.

И недолго думая они поднялись на второй этаж и позвонили к доктору Петеру Шербану.

— Здравствуйте, ребята, — улыбнулся доктор Шербан, появившись в открытой двери, и посмотрел на стоявших перед ним мальчиков поверх очков. Он был в домашних туфлях, без галстука и, судя по всему, только недавно встал.

— Здравствуйте, господин доктор! — сказал Габи. — Скажите, это правда, что Дуци больна?

— Как — больна? Кто вам сказал?

— Тетя Комлош. Мы позвали Дуци с нами играть, а тетя Комлош сказала, что Дуци не пойдет, что она заболела. Вот мы и решили у вас проверить. Вы же все знаете.

— Знаю, знаю, — кивнул головой доктор Шербан и посмотрел на небо, где из облаков снова с диким воем вынырнул черный самолет-снаряд.

— Вы ее вылечите? — серьезно спросил Эде.

— К сожалению, неизвестно, — буркнул доктор Шербан.

— Неизвестно? — удивленно посмотрел на него Габи. — Какой же вы тогда доктор, господин Шербан? А может, вы не знаете, что с ней?

— К сожалению, знаю, — сказал доктор Шербан. — Вся ее беда в том, что здесь немцы.

— А почему это беда для Дуци?

— Для Дуци?.. Пожалуй, не только для Дуци.

— Но почему?

— Видишь ли, Габи, — нахмурился доктор Шербан, — сейчас тебе трудно объяснить это. Но со временем ты сам все поймешь.

— Когда? Когда вырасту? Вы всегда так говорите.

— Боюсь, что ты поймешь это гораздо раньше. Ну, а сейчас мне нужно идти, ребята. До свидания.

— До свидания, господин Шербан!

Не спеша они вернулись во двор: ведь теперь надо было кое о чем поразмыслить. Но поразмыслить им так и не удалось, потому что у перекладины уже вертелись близнецы, двухлетний Дюрика, трое Шефчиков, Денеш и Мурза в придачу.

— Давайте во что-нибудь поиграем, — предложил Денеш.

— В немцев, — отозвался Эде, толстый крепыш в брюках ниже колен, специально сшитых на рост.

Вот такое, например, троим Шефчикам не угрожало. Если чудом уцелевшая одежда старшего брата Петера становилась ему тесна, то она переходила к среднему брату, Янчи. После Янчи ее донашивал самый младший, Шани. Ну, а после Шани это уже была не одежда, а сплошные лохмотья, ибо втроем они способны были разорвать в клочья не только ткань или обувь, но даже железо — так, по крайней мере, утверждала их мать, тетя Шефчик. Зато подобная система наследования давала братьям Шефчикам право считать одежду своей личной собственностью и то и дело повторять: «Смотри, не порви мои брюки!» или: «Опять ты разорвал мой пиджак!», — подразумевая под брюками или пиджаком те самые, что носит сейчас старший брат.

Шефчики сразу же согласились играть в немцев, близнецы и Габи тоже присоединились к ним.

— Ладно, в немцев так в немцев, — сказали они.

— Вы будете танками, — распорядился Габи. — А я самолетом.

— А Мурза? — спросил Эде.

— Мурза будет Дуци, — сообщил Габи. — Дуци, вернее, Мурза больна и поэтому никуда не пойдет, а останется здесь, у перекладины. Ну, начали! Танки вперед!

Танки тронулись. Впереди Эде, за ним — близнецы, потом гуськом Шефчики. Колонну замыкал Денеш, тащивший за руку, словно на буксире, Дюрику. Все они изо всех сил гудели, рычали, свистели, пытаясь изобразить грохот и лязг танков. Когда колонна приблизилась к бомбоубежищу, у Габи вдруг взревел мотор самолета и он, широко распластав руки-крылья, «взлетел» в небо с оглушительным ревом. Но не успел он пролететь и тысячу километров, как во дворе появился дворник, дядя Варьяш, с длинной палкой в руке и сердито закричал:

— Что вы орете как полоумные? А ну, марш по домам! Если вам охота попроказничать, идите лучше на улицу, а тут вам не аэродром.

Никто из них не знал, что такое аэродром, но зато палку дяди Варьяша знали хорошо. Поэтому, еще немного полязгав, погремев и попыхтев, они бросились бежать, когда дядя Варьяш, размахивая палкой, перешел в наступление. Запыхавшись, они остановились уже на улице.

— Так-то оно будет лучше! — удовлетворенно бросил им вслед дядя Варьяш и скрылся за дверью.

Они постояли на улице, мало чем отличавшейся от двора: такая же пыль, такая же грязь… Правда, там не было перекладины да еще разрешалось кататься на велосипеде и даже играть на шарманке. Только бы узнать, что такое шарманка! Один раз ребята даже спросили у старого музыканта про шарманку, но и он ничего толком им не сказал, хоть было ему лет сто.

— Чем бы нам теперь заняться? — протянул Эде.

— Я знаю чем, — отозвался Габи. — Утром я один ходил в разведку, потому что сегодня ночью разбойники проникли в бомбоубежище и похитили у Мурзы котят.

— Их утопили в реке, — сообщил Денеш.

— Вот и неправда, — возразил Габи. — На самом деле их не утопили, а похитили. Я все разузнал. Разбойники прошли мимо дома, но их было так много, что задержать я их не смог. Теперь мы все вместе отправимся на поиски. Хорошо?

Все согласились. Тогда Габи предупредил ребят, что действовать надо осторожно, потому что разбойники до ужаса отчаянные. И чтобы они ничего не заподозрили, нужно сделать вид, будто они друг друга не знают.

Так и сделали: будто не зная друг друга, двинулись поодиночке вперед.

Идти по следу было легко, поскольку гусеницы танков глубоко отпечатались на проезжей части подтаявшей мостовой.

Пригнувшись к земле, они внимательно вглядывались в отпечатки гусениц, таинственно кивали и шли дальше.

На углу улицы Орсагбиро стоял соседский мальчишка, по прозвищу Шмыгало, и, по обыкновению, шмыгал носом. Вместе с ним была и его младшая сестра Милка, которая усердно, но безуспешно пыталась засунуть свою тряпичную куклу в водосточную трубу.

— Пошли с нами в разведку, — позвал их Эде.

Те, ни о чем не спросив, пошли с ними.

Добравшись до площади, они увидели танки. Шесть танков с длинными орудийными стволами застыли друг возле друга, напоминая собой слонов из зоопарка. У каждого танка стоял солдат в черной форме.