Помоги проекту - поделись книгой:
Три давешних бавурчина ближе теперь оказались и с другого боку.
«Тот, кто третьим слева на скамье избранных подвизается…» Решил анде поначалу весть передать.
- Берке? - только и спросил, отслушав, анда, и красивое тонкое лицо потемнело от огорчения.
Кокочу кивнул: Берке, да.
- Волка нашего всякий знает, а волк наш, значит, знает не всякого! Изменился анда Лобсо. Где на верхней губе пушок только намечался, толстые черные волоски торчат.
Ну как наши поживают все? - спросил анда. Старый слепой любимый его Оточ как? Неужто впрямь девятый бубен уже? Бурулдай как? Хагала? Не забыли ли, мол, его-то, Лобсоголдоя? Спрашивал, а мысли, похоже, далеко гуляли у него.
- Ничего, - сказал в ответ. - Неплохо поживают. Вспоминают наши тебя.
Лобсоголдой, кивнув, поднял с земли прутик и стал по снегу стегать.
- Хагала спрашивал, не надумал ли Эберту-унгуна на его Черномордого менять? Для того-сего, говорит, у тебя Черномордый будет, а для наадома*, говорит, у орусутов добудешь в бою. Нам, мол, ойратам, мало достанется, а для
* Н а а д о м - праздник.
- Хагала у вас перелетный болтун! - усмехнулся Лобсоголдой. - Пускай Черномордый его еще травки-муравки покушает-пожует.
Кокочу на такое лишь головой покачал. Брякни он про джагуна подобное, от него, Кокочу, и мокренького не осталось бы.
- Убьют меня, Лобсо? - сорвалось у него ни с того ни с сего.
- Нет! Не убьют. - Ответил, будто сам уже успел подумать об этом.
И прутиком опять - чирк-чирк - зачиркал, застегал по замусоренному дресвой снежку.
С кем в холод одним одеялом укрывались, с кем «не моя» кричали наперебой падавшей за горизонт звезде, вот он нынче сидит, рядышком, Кокочу! «Ах ты, дружок, - подумал. - Милый мой анда!»
- А сам-то ты как, Лобсо? Не скучаешь о нас? Нравится здесь?
Лобсоголдой лишь темным глазом вместо ответа покосил.
- Одинаково! - сказал, рукой махнув. - Спереди заманивают. Сзади погоняют. Что они придумать-то могут еще?
Поднялся, отряхнул сзади дэл.
- Идем! Ждут не дождутся вести твоей. Уши прослушали, глаза прогля дели. Идем, Кокчу.
* *
Черновойлочная, пропитанная жиром шестистенка-урго* - логовище Быка Хостоврула. С сэлэмами** на плечах два заступивших в ночь кебтеула глаза пучат у двери. Третий, пожилой джалаирец, немного поодаль похлебку из муки хлебает черпачком.
* У р г о - большая гостевая юрта.
**С э л э м - кривая монгольская сабля.
Лобсоголдой, наклонясь к самому уху, шепнул джалаирцу несколько слов. Тот доел, левой ладонью - губы, правой - лоб вытер и, не взглянув на Лобсоголдоя с Кокочу, влез под полог юрты ногами вперед.
«Если страшно, - повторял в душе Кокочу, - пусть будет страшно. Пусть душа моя уподобится…» И не успел завершить, джалаирец с изменившимся строгим выраженьем в лице махнул из двери Лобсоголдою: «Хош!»*** Лобсоголдой нырнул под приподнятый им полог.
*** X о ш! - посыл сокола.
«Лучше аргал в дзут по загонам собирать, чем у нойонской юрты в ожидании стоять…» И еще стал придумывать. «У далеких гор Алтан-Таг пасутся в степи Сара-Арки дикие куланы… В час макушки жары, когда, обезумев от слепней, верблюды, быки и запряженные в телеги лошади кричали, как рожающие женщины, когда Льдистосерая Выдра дважды уносила скромного помощника кама в степь… в перхающую пылью степь… м-м… Где затлевающие куски… Где, как ослизевшие куски войлока и грязная ветошь, валялись не преданные ни огню, ни погребению… тела врагов, заскорбевший душой сточетырехлетний Мэрген Оточ снял с багалы девятый бубен…»
- Эй, парень! Ойрат! Эй, не слышишь меня? Оглох?
Коричневолицый джалаирец звал, поманивая рукой, к страшной двери.
Когда голова наклоняется, говорят, то колено сгибается. Зажмуря глаза, Кокочу словно в воду бухнулся с обрыва.
Запах шерсти, зверя и гниющих мясных помоев стоял в юрте Быка Хостоврула густо, как хвои в лесу.
- Что, душа в пятки убежала, вояка Заячий Хвост? - из хоймора, куда Кокочу и взгляд побоялся поднимать, накрыл его сыромясый тяжелый бас. - Говори!
Кашлянул. Кхы-кхы. Воздуху побольше в грудь набрал и…
- Все?
Наклонил голову: все, да.
- Ты ойрат? - продолжал мучить голос.
- Ойрат.
- Утэгэ богол?
- Да, уважаемый. Племя дербенов восемь лет как наши господа. Да, отец тележный кузнец у него. Да, кобыла в затылок укусила, оттого и Кокочу* стали звать.
* К о к о ч у (Кокчу) - Лошадиные зубы.
Да, овцюхи-козлухи мы. Для удовлетворенья естества с козами приходилось нам. Да, кюрбчи, шаману Оточу помогаем по мере сил. Да, девятый бубен у нас…
И, разгорячившись, ободренный нежданно участливым вниманием легендарного кулюка-богатура, в конце концов за очаг осмелился взглянуть. - Ойе! Из-за широко полыхавшего оранжевого огня в упор смотрели два смеющихся черных глаза. - Ойе! Тошнота и ужас к ноздрям смрадным чадом поднялись. Колени ослабели. Сидевший улыбающийся в хойморе на подушке человек глумился, а не участие проявлял к Кокочу.
- Дербены, говоришь! - снова раздался из хоймора голос-бас. - А скажи мне, кюрбчи утэгэ богол, кто нужней человеку, друг или враг?
Кокочу, не ведая, что отвечать, на стоявшего впереди Лобсоголдоя невольно покосился.
- Друг, да? - отгадал взгляд страшный меркит. - Друг и в обиду не даст, и последней лепешкой с тобой поделится. С другом и задушевный разговор хорошо у костерка завести… Это?
Кокочу кивнул. Все было правильно.
Хостоврул поднял огромный, из трех розовых сморщенных долек, палец.
- Ошибаешься, Лошадиный Зуб! Враг нужней человеку, если не трус он. Кто осторожности, хитрости и терпенью лучше, чем враг, научит? Кто воина воспитает в тебе? Кто за лошадью, чтоб не заподпружила, приучит следить? Верно ведь я говорю, Лобсоголдой?
Прямой и недвижный, как воткнутое в землю копье, Лобсоголдой сделал плечами неопределенный жест. Откуда ж, мол, ему-то знать? Уважаемому тысячнику виднее должно быть.
- Вот-вот! - словно ждал того, с оживленьем продолжал разговорившийся Бык. - Ему - «ешь!», а он лижет. Ему - «входи!», а он в щель глядит. «Танараг эндерэг*», говорите? Заспинный враг? А если «вероломный» этот лучшую-то службу и сослужит хану Бату?! Заимев умного врага, на кошму надолго не завалишься отдыхать!
* Т а н а р а г э н д е р э г - вероломный.
- У нас говорят, когда дурак в котел заглядывает, умный за огнем следит.
Голос у анды тот же все - один звук на одной струне. Алые шевелящиеся губы в ухмылку сложились. Лобсоголдой от друга анды на себя внимание переводил, и тот, Бык, понял это.
- А у нас, у меркитов, знаешь, как говорят, Лобсо? Кто чересчур занозист, тому чересчур и попадает!
Кокочу застежку дэла на груди расстегнул. Если амулета из лягушечьей лапки коснуться успеть, мангусьи поползновения в зародыше пресекаются, сказал Оточ. Бык Хостоврул ведь, по слухам, сырым мясом утробу насыщает, любого хитрого за три шага упреждает, любого сильного в бараний рог скручивает…
Смрад, запах подгнивающей сладкой убоины отравляли дыхание до тошноты. Голос-бас глуше-глуше из-за очага долетал. Ноги Кокочу заподгибались, свет меркнуть начал в глазах.
Лобсоголдой похлапывал, поглаживал его по щекам, а Эсхель-халиун в плечо тыкалась горячей мордой. Как оказался подле, что случилось и получилось - нет, не помнил ничего.
Стрела судьбы, обдав ветерком остудным висок, мимо пролетела. Уцелел он.
За покрывающейся медленным снежком речкой, за темным леском - оранжево-красная косолицая луна из красной в желтую превращалась. Звезды, чтоб сверху им наблюдать, зазябшими кулачками глазки-алмазки протирали. К сторожевым монгольским кострам подползала на брюхе изголодавшаяся, трепещущая алчбою тьма.
У тележных ярусов трудяги кешиктены наружную работу довершали. На бесшумной походкой шествующего тысячника-бухэ** глаз они не осмеливались поднимать.
** Б у х э - силач
Миновав все три шатра царевичей Золотого Рода, Бык Хостоврул у обтерханной до жердинных пролысин юрты остановился. Боевая походная юрта если и выделялась, то тем, что прочие подальше отступили,
- Кхе-кхе! - вдвигая бревновидное колено за обындевевший полог, прокашлялся (Хостоврул). - Сайн байну! Если войдем, не сильно ль обеспокоим хозяина?
Ответа не последовало. В хойморе на почетном месте сидели с Сэбудеем два худошеих худородных урянхайца. Прямя сутулые спины, ели саламату, пачкая седые бороденки. Между трех опорожненных деревянных чаш красовался крутобедрый тонкогорлый китадский кувшин. На трех скрещенных копьях по-походному горел, шевеля тенями, почернелый от копоти светильник-каганец.
Без приглашения и как бы с простодушной невозмутимостью встретив сверкнувший бешенством взгляд Сэбудея, Хостоврул сел у хадаха*. Пусть, дескать, благопочтенные пообсуждают важные свои дела, он со своим мелким и неважным у дверей покуда посидит.
* X а д а х - придверной столбик.
И, как и рассчитывалось, худоурянхайцы поднялись и, черными скрюченными пальцами обтирая бороденки, пятясь и кланяясь, покинули хлебосольного земляка.
- У быка шея толстая, но и она, тысячник Хосто, в ярмо попадает! - орлиный этот клекот-хрип, за сердце хватающий монголов «голос степи».
Легко, без помощи рук Хостоврул встал на ноги.
- То, что многомудрый Сэбудей-богатур изволит возвестить, то и правда для нас, - и, в мгновение ока продвинувшись за очаг, упал на колено, в шутку подставляя «под ярмо» лоснящуюся жирным потом шею.
Пламя в каганце ненадолго вытянулось и зачадило. Сэбудей же богатур - нет, не пошевельнулся даже. Вывернутое веко над пустой, обезображенной шрамом глазницей дрогнуло.
- Говори!
Чтобы распрямиться, Быку пришлось отступить от крышевого ската. Толково, ясно и избегая выспренности, изложил добытое Оточем «о третьем слева».
- Третий слева - хан Берке это? - уточнил Сэбудей.
Берке.
- Если птица турпан, - развивал удачу Хостоврул, - птенцов за собой увлечь не может, то таковых птенцов уничтожает она! Если дозволительно полюбопытствовать у многоуважаемого…
- Иди! - оборвал его Сэбудей. - Если потребуется, пришлю к тебе. - И махнул куцепалой рукой, морщась и с трудом скрывая отвращение.
«Помеха», о каковой кешиктены с бавурчинами шептались за телегами, о коей Гуюк-хан в жалобах-донесениях в каганат, а осленок этот Бури v костров в открытую возмущались, про что старые нойоны-чербии как о «губительном для боевого монгольского духа» говорили, ныне, с присовокуплением добытого Оточем, безусловно становилась подлежащей уничтожению! «Женщина в боевом походе - нехорошо».
Полешко- другое в жмурившиеся красно-черные угли бросив, сидел (Сэбудей) раздумывал вполусонь. Женщина зависть с напряжением вносит. Женщина -роскошь. Лишь избыток власти ее способен терпеть. Покуда Бату-хан два-три сражения сам не выиграл, таковой, с избытком, власти не будет у него. Правда, до того времени и «третий слева» заспинный умысел не воплотит. С третьим слева не торопиться можно, а с ликвидацией «помехи» усилия приложить! Дзе.
И Сэбудей-богатур, сам того не ожидая, привстал на колени и, обратя готовое заплакать лицо к дымнику, взмолился во внезапной тоске:
- О Высокое Небо! Помоги!
И тотчас на закаменело обезображенном одноглазом лице выразилось восторженное смятение.
- Что? - показалось, прошелестело из тоно со знакомым смешком. - Все пыхтишь, все землю роешь, старый кабан?
В бархатисто-горловом ласкающем звуке голоса знакомые насмешка и любовь.
- Это ты, энкчемэг*?
* Э н к ч е м э г - краса мира.
Не сказал, помыслил лишь в себе, а откликом покатился вновь из наружной тьмы серебристо-глуховатый, единственный во вселенной смешок.
- Зачем забыл меня, энкчемэг? Для чего к себе не заберешь верного пса? - И горло дрогнуло от обиды, как у малого дитя.
- Терпение, милый мой! - был ответ. - Сам ведь знаешь: не все исполнено из необходимого пока.
Поделиться книгой: