Плато

Бахыт Кенжеев

ПЛАТО

ПРОЛОГ

Двадцать второго марта не найдется в Аркадии газеты, которая не напомнит притомившемуся от бесконечной зимы горожанину о наступлении весеннего равноденствия. Однако и после этой утешительной даты на Плато, как и во всем городе, нередко выпадает снег. Иной раз - всего несколько снежинок, иной - ледяная крупка с резким ветром. Порою же, как нынешним вечером, густо и решительно повалит снег с взволнованного небосвода, в считанные минуты поглотит крест из электрических лампочек, сияющий на вершине Королевской горы, а затем, упоенный собственным напором, примется за вращающийся луч прожектора, что установлен на плоской крыше стоэтажного Града Марии (так называли наш город первые поселенцы, то ли рассчитывая отыскать на новом континенте обетованную землю, то ли в пику южным соседям, которые отзывались о тогдашней Аркадии не иначе, как о нескольких акрах снега).

Луч, в ясную погоду без помех летящий едва ли не до самого Заречья, упорствует. С гордым отчаянием высвечивает он обрывки облаков, спустившихся к самым крышам города, бьется, взрывается последними вспышками в пустотелой глубине небес.

Однако всему на свете приходит конец.

Вначале луч перестает достигать креста на горе, затем прекращает патрулировать пространство над широкой незамерзающей рекой, а потом исчезает окончательно.

Может быть, кто-нибудь еще различает свет прожектора? С большой высоты, например?

Сомневаюсь. Небоскребов в городе сравнительно немного, да и те заняты конторами, заведомо покинутыми в этот поздний час. Парк на Королевской горе опустел, и объективы платных бинокуляров на смотровой площадке забиты мокрым снегом.

С Западного Склона, застроенного где белокаменными, где кирпичными особняками с замшелыми черепичными крышами, и в ясную-то погоду не видно ни прожектора, ни креста.

А река? О, этой и вовсе безразличен свет с муниципальных вершин, как, впрочем, и сам город. Пусть европейские реки улыбаются или хмурятся, втекая в выщербленные гранитные набережные. А наша - во все времена года безучастно проносится мимо то заснеженного, то зеленеющего увеселительного парка, мимо сгоревшего павильона отшумевшей всемирной выставки на островке Святой Елены, обегает быки легких мостов, покачивает сухогрузы, развозящие по всему миру добрую пшеницу из ковбойских западных провинций.

Еще не так давно в городе вовсе не было набережной - только подступали к воде осанистые башни элеваторов, неряшливые склады, ржавеющие железнодорожные пути, да подозрительные лавки, торговавшие залежалым. Туристы недоумевали, городская общественность осаждала мэрию петициями, покуда та, наконец, не распорядилась расчистить известный участок побережья, заасфальтировать, разбить образцовый бульвар с качающимися фонарями, переоборудовать один из складов в гулкий блошиный рынок с выставкой чудес науки и техники на втором этаже. Летом на бывшем пирсе вырастали также палатки, предлагавшие сладкую газированную воду, жареную картошку, гамбургеры и негустое пиво в пластмассовых стаканчиках.

Но река оставалась равнодушной, сознавая, что город пользуется ею лишь ради собственной торговой и транспортной корысти.

Только иной иностранный моряк, уставясь сквозь снегопад в недружелюбную поверхность воды в окошке кают-компании, покачивал хмельной головой, и твердил похвалы реке, по которой океанским судам удается без лоцмана проплывать едва ли не тысячу миль до города и добираться даже дальше, до самых Великих Озер.

А снегопад продолжается.

Грязноватые весенние сугробы на задворках будто покрыты льняным бельем, высохшим на морозе.

Дежурный клерк городской управы уже просматривает, позевывая, список снегоуборочных компаний над своим письменным столом.

Уровень снега вскоре перевалит за два дюйма, шоферов вытащат телефонными звонками из теплых постелей работать за сверхурочные - хорошая вещь, бормочут они, спросонок натягивая носки, свитера и рабочие ботинки желтой кожи, на искусственном меху, - когда б не прогрессивный налог, съедающий почти половину заработанного.

А небо над Плато все погружается в кипящую, сродни адской, тьму, и передергивает сутулыми плечами прохожий в легком плаще, поверивший воодушевлению газет от двадцать второго марта.

И уже насупился на перекрестке Святого Дениса и Королевской озябший полицейский, указуя дорогу чертыхающимся на мертвый светофор водителям.

На Плато часто не бывает света, особенно зимой.

Изредка виноват снег, под тяжестью которого обрываются линии электропередачи, чаще же - обитатели продутых квартир со скрипучими полами разом включают свои электрические камины, и на подстанции перегорает трансформатор.

Скоро аварию исправят, скоро опять зажгутся черепашьи головы уличных фонарей на деревянных столбах, в окнах затеплятся телевизионные экраны, закрутятся пластинки, заурчат холодильники.

Все это скоро произойдет, не беспокойтесь, не обрывайте телефона!

Но покуда на Плато царствует розоватая - как под любым городским небом - полутьма.

Неулыбчивые хозяева бакалейных лавочек покуривают при свечах, за дверями, закрытыми на замок, отпуская пиво и хрустящую картошку только знакомым покупателям.

Отпирающий же встречному и поперечному либо неосмотрителен, либо держит под кассой купленный по особому разрешению кольт умеренного калибра. Впрочем, еще возможнее, что из-под прилавка изучает посетителей деловым взглядом незлая, но исполнительная овчарка.

На Плато часто не бывает света.

Мгновенная легкая горечь схватывает неопытное сердце при виде пряничных силуэтов невысоких домов, вспыхивающих в недостоверных росчерках автомобильных фар, неужели, думаешь ты, и свет, и сама жизнь так ненадежны, недолговечны, уязвимы?.

Жизнь, однако, требует продолжения.

Натыкаясь на железную спинку кровати, громыхая падающими складными стульями, пробирается обитатель Плато к кухонному шкафу, при свете спички отыскивает оплывшую и при неизвестных обстоятельствах искривившуюся парафиновую свечку.

Обжигает ее спичкой снизу, и ставит на чайное блюдечко, и осторожно, как всякий человек со свечой, пробирается к окну, выходящему на улицу, и берет с табуретки пластмассовую банку с рассыпным табаком.

Нешуточное, между прочим, искусство, сворачивать сигареты, неторопливое, позволяющее не спеша наблюдать за улицей - привычные пальцы сами собой разминают табак, уплотняют его, выбрасывают случайную соринку.

Черные следы сутулых прохожих в считанные минуты заносит снегом. Автомобили катят нерешительнее обычного, из одних доносится элегическая музыка, другие просто шелестят по влажной мостовой.

Житель Плато даже, признаться, рад случаю не то что расслабиться, но, преодолев понятное раздражение, вдруг ощутить щемящий укол беззащитности перед неожиданной темнотой.

Он сам усмехается своим мыслям.

Завтра рано вставать - начинается двадцатинедельный контракт с приютом для умственно отсталых. Должность называется: консультант по трудовым навыкам, читай, по склеиванию конвертов, — опыта не требуется. К осени можно снова подать на пособие. А будущей весной должно освободиться место старшего продавца в диетическом магазине.

Хватит и на пиво, и на табак в пластмассовой банке, даже на итальянский пирог из ближайшей забегаловки, даже, быть может, на ремонт совсем забарахлившего автомобиля.

Нет больше света, зато есть снег.

Молодость, допустим, кончилась, ну и что с того, думает житель Плато.

Студентки из соседней квартиры приветливы, корундовая игла на проигрывателе еще не ступилась, и подобранный третьего дня на помойке комод обнаружил под скучной масляной краской выдержанное кленовое дерево.

Плита - газовая, а не электрическая. Значит, можно при свечке сварить кофе.

И до одури глазеть на черную улицу, пытаться, как в детстве, проследить за полетом отдельной снежинки, а потом отгонять простодушное уподобление этого полета - собственной жизни.

Все-таки человек не снежинка, удовлетворенно щурится обитатель Плато, затягиваясь крепче обычного, разве нет у него поразительного дара - свободы?

Недаром и памятник ей, свободе, воздвигнут близ Нового Амстердама.

Высится на продутом островке гигантская, позеленевшая от времени медная женщина в шипастой короне, в правой руке у нее факел, а левой прижимает она к телу раскрытый фолиант. Внутри женщины оборудованы крутые железные ступени, и пыхтящие туристы, выстояв порядочную очередь, добросовестно забираются на высоту сначала фолианта, а затем - и факела.

А вот привечает ли она утомленных путешественников, машет ли им своим факелом под ветром с океана - не разобрать за расстоянием и снегопадом.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

С утра в городе белым-бело. Озабоченная дикторша голосом любящей сестры отсоветует вам ехать на службу через один мост, предостережет против другого, посокрушается о сорокаминутной пробке на Главном бульваре - экое огорчение! Но иную публику, путешествующую по большей части на своих двоих, выпавший снег только радует - это честные бродяги, которые с половины шестого утра топчутся в прокуренном бюро случайных работ недалеко от крытого рынка, под ревущей и дымящей транспортной развязкой. Летом кое-кому из них приходится скучать до полудня, а то и до вечера. В снежные же дни получить наряд много легче, так что часам к девяти все засаленные нейлоновые ватники и списанные армейские шинели, все разноцветные татуировки и неухоженные бороды уже получают в белы руки по двухдолларовой бумажке авансу и разбредаются кто куда - не уследишь, да и нужно ли.

Можно поехать на автобусе, а можно и пешком. Арифметика нехитрая - семьдесят пять центов или полчаса ходьбы согласно корявому адресу на клочке линованной желтоватой бумаги. Лопату и рукавицы выдадут на месте. Восемь часов работы - верных тридцать два доллара. Чтобы не опоздать, надо торопиться. Торопиться означает жить - вот почему он почти улыбался, почти радовался, когда спешил по молодому, но уже утоптанному снегу Ключевой улицы.

С похожей полу-улыбкой семенил он несколько дней назад по промерзшим, безнадежно прямым переулочкам Плато, в отчаянии держась за распухшую щеку. Взорвавшийся колючим пламенем зуб погнал его среди ночи в больницу имени королевы Виктории, тот самый каменный замок, что навис над северным склоном Королевской горы, где топорщатся настоящие башенки, и над игрушечными зубцами полощутся на ветру флаги с геральдическими львами и тельцами, пририсованные нетерпеливым воображением. Боль, - успевал он размышлять между приступами, - возвращает измученную гордыней душу к действительности. Ведь не из одной перепуганной души состоит человек, правда? Так приговоренный к смерти должен радоваться флюсу или аппендициту... о дьявол, опять зацарапало изнутри раскаленной иглою. Ожидающие в приемном покое ерзали на пластиковых стульях, против воли прислушиваясь к стонам из дальнего коридора, присматриваясь, как кого-то необратимо уже безмолвного проталкивают в дверь на никелированной каталке, милосердно укрыв белой простыней.

Он протомился часа полтора, не жалуясь, но подобие радости испарилось, хотелось только избавиться от боли, от запаха лизола, от хлопания стеклянных дверей. Наконец выкрикнули и его искаженную фамилию, повторили, впечатали в компьютер вместе с адресом. Упитанный практикант широко раскрыл зеленые, под цвет халата, заспанные глаза. Вывихи и ожоги, сломанные ноги, даже раскроенные черепа и огнестрельные раны - милости просим, но почему же зубы, тем более - на двадцатом часу дежурства? Или ночные дантисты перевелись в городе, или адреса их исчезли из миллионов телефонных книг?

"Удалить!, - вскричал юный Парацельс, едва заглянув в рот поверженному пациенту, - а впрочем, специалист, по итогам рентгена, может и вылечить." За сколько? Тот мстительно назвал сумму. Гость едва растянул онемевшую щеку, за которой уже лежала ватка с едким, пахнущим гвоздикой обезболивающим. Я не ослышался? Что же, я удалю, завтра же, раз вы не можете, только будьте любезны дать мне еще аспирина с кодеином, ведь аптеки закрыты, а кодеин всегда помогал мне, - он замялся, - даже в Отечестве. Извините, извините, что зубы мои так запущены, можете представить себе уровень стоматологии в моей державе, где бормашины боятся не меньше, чем тайной полиции, и всё, решительно всё без наркоза.

— Берите весь пузырек, - практикант вдруг склонился ласковыми полными губами к самому уху лежащего, - только никому не говорите, хорошо?

В морозном дворе больницы он посторонился перед проезжающей "Скорой помощью" и глубоко вдохнул через нос. Боль успокоилась. И тогда впервые за много лет, не припомнить даже за сколько, он вдруг поднял застывшее лицо, словно бездомный пес мохнатую морду - к небу.

Поднял - и не узнал его недостижимых, бесконечно чужих огней.

Далеко-далеко, в самом центре брошенной Столицы, до сих пор, вероятно, расхаживает по неприметному особнячку ночной поликлиники дюжий цирюльник с окровавленными щипцами. Запрокидывая обезумевшую от боли голову, его пациент видел на другом конце площади немеркнущие окна штаб-квартиры тайной полиции - и вздрагивал, неужели и ночами творят они там свои мерзости.

Да нет, разумеется, злился он, топча брусчатку родного города, просто оставляют для запугивания мирных жителей. Пуст город ночами, да и весь восток опустел и опустился, даже зубов не умеют лечить, а на западе ночное благоухание олеандров, и шанели, и еще: особых таких мужских духов, о них была заметка в "Вокруг света", отдающих мускусом, и трубочным табаком, и потом, и бурбоном, и вечерним поцелуем любовницы-креолки, и никакого пальто не требуется - довольно джинсов, фланелевой рубахи и широкополой кожаной шляпы. На запад надо бежать, думал он тогда, но и там (как выяснилось) зимние улицы пахнут только снегом, бензиновым перегаром да гвоздичным маслом в воспаленном рту. Может быть, взять назавтра выходной, кто меня хватится. Он обернулся. За прозрачным парком, на склоне горы нависали над городом подсвеченные башенки больницы, и кружащийся свет прожектора был нехорош, льдист, с гибельным фиолетовым оттенком, и по мощеным тротуарчикам Сквозной улицы, куда лежал его путь домой, валялись невесть откуда взявшиеся глыбы мутноватого льда, и ветер продувал ветхий шарф, и уши мерзли. Никто из водителей редких автомобилей не притормозит, да что там, даже и не задумается об этом сгорбленном, в лыжной шапочке с помпоном и благотворительном кожаном пальто на байковой подстежке. Бездомные давно спят - кто в приютах, кто на вентиляционных решетках, в облаках гниловатого пара. У этого, видимо, есть дом. У человека должен быть дом, твердила его жена, в половину первого ночи обрывая пьяные откровения друга-философа, ступай, а то опоздаешь на метро. Начинались суетливые сборы, затрепанная машинопись не помещалась в портфель, рука не попадала в рукав куртки, негостеприимное метро закрывалось под самым носом, и трезвеющий философ, сверкая толстыми очками, трясся в кабине случайного грузовика или мусоровоза, из гордости никогда не возвращаясь в покинутую только что квартиру. У человека должна быть ответственность, снова щурилась Маргарита, когда Гость пытался укорять ее, должен быть свой собственный дом.

Как ты оказалась права, моя дорогая, не только дом, но и лежанка с достаточно свежим бельем, колючее одеяло, электроплитка, пара стульев, похрипывающий от старости телевизор, провал стенного шкафа, обдающий спертым, утробным запахом старого жилья. Хороший дом - не из всякого подвального окна видны звезды, что висят и над Сосновой улицей, по выходе из больницы. Он узнавал только Орион, который когда-то показала ему женщина с короткой стрижкой. Орион, небесный охотник на звездных лисиц и полевых мышей.

Выплюнуть ватку, пропитанную гвоздичным маслом, высыпать на ладонь розоватые таблетки из флакона. Дюжины две. Одну перед сном, остальные - приберечь. Жидкие кристаллы на наручных часах показывают половину четвертого ночи. Тупоносый чайник посвистывает в тон заоконному ветру. Ах, как мне больно и одиноко было этой ночью, господин Орион, ты уж передай это, пожалуйста, женщине с короткой стрижкой, и моей законной вдове, и сыну моему, и дочери женщины с короткой стрижкой, передай, мы же с тобою старинные товарищи, с тобой, и с бензиновым зимним воздухом, когда уже на улице расстегиваешь подштопанное пальтецо в ненавистную серую клетку, чтобы по дороге в планетарий обогнать прыщавых троечников, которым чихать на яркие пятнышки в тугой потолочной ткани. Ползет луна по черному небосводу, и техник выключает ручные звезды, до конца света рукой подать - и давно несуществующие одноклассники с преувеличенной жадностью затягиваются на дворе отсыревшими сигаретами, и на их плечи, на их пижонски обнаженные головы падает запоздалый снег. Почему же так дорого? Даже если на всю будущую неделю будет работа, на лечение не хватит. Но можно вырвать зуб, Бог с ним, и вспоминать цирюльника с клещами в кривых переулочках Столицы, кровавую плевательницу, укол в десну, в тоске поднимать глаза к зданию полиции настолько тайной, что даже вывески на нем нет. Мускуса нет, но вода фторированная, зубные щетки патентованы, и ни одной раздутой щеки на весь город, кроме моей собственной. Ничего, когда устроюсь на настоящую работу, вставлю новый, фарфоровый, и горя знать не буду, тем более, что не передний же.

Если нет переднего зуба, белой рубашки, сносного костюма, умного выражения на лице, то не стоит и пытаться искать работу. Но все это, слава Богу, было, даже механическая пишущая машинка, купленная с первых же заработков. Следовало начинать с рассылки по всей Аркадии убедительных, в меру трогательных заявлений с приложением трудовой биографии. Пачка длинных конвертов, перехваченная толстой резинкой, пачка бумаги непривычного формата, бутылочка сонно пахнущей канцелярской замазки. Он каждый раз перепечатывал свою биографию заново, чтобы первым экземпляром польстить неведомому работодателю. За три месяца не пришло ни одного ответа. Наверное, дело в машинке, надо скопить на электрическую с шариком, а может быть, заплатить, чтобы биографию составил специалист. Трудно устроиться на работу с сомнительным опытом беженца, которому надоело зимой убирать снег, а летом разравнивать землю вокруг пригородных особнячков.

Неправда, Орион, думал он, я вовсе не против уборки снега. И духом я не падаю, что ты говоришь. На первых порах всем трудно. Просто хочу, чтобы были деньги на зубного врача, а социального пособия не хочу получать, некрасиво это, да и платят немного.

Звезды одинаковы всюду, - он всматривался в мохнатые трещины на гипсовом потолке желтовато-табачного цвета, какой только в меблированных комнатах и бывает. Нет, в Южном полушарии другие. Хорошо бы проверить, как там ходится, под другими звездами и, может быть, под другим Богом.

Звезды одинаковы всюду, вспоминал он, так почему же я гляжу на них до рези в глазах, а узнать не могу? Ученики три года странствовали с Христом, преломляли быстро черствеющие лепешки, медленно плыли на плохо просмоленной рыбацкой лодке по мутным волнам Генисаретского озера, потом он умер и воскрес, а они его не узнали. Теперь я знаю, что так бывает.

Я тоже мог бы не узнать его, но он мерещился бы мне в каждом прохожем, - думал больной, засыпая, - разве не чудятся мне каждый день в торопливой толпе знакомые лица. Не умерли, нет, но остались в такой же недоступной дали, как та, откуда светят звезды. Чудятся - и не слышат оклика, мнятся - и не в силах увидеть поднятой руки!. Полно, существует ли вообще это нарядное местное небо, так похожее на гигантскую цветную фотографию из фойе планетария?

Глава вторая

Почему богатые районы всегда на западе, размышлял он. Или само понятие востока чем-то ущербно? С чего бы это? Разве не на востоке восходит солнце? Ну хорошо, кочевники приходили разорять европейские города с востока и с севера, но здесь ведь наоборот - с запада приходили индейцы. Уборка снега — скверное занятие для редактора, но (он вспомнил стопку бумаги и стопку конвертов у зачехленной пишущей машинки) редактировать в Аркадии нечего, тем более на славянском. И в то же самое время - немало есть способов зарабатывать на жизнь в городе, и коли ты флейтист или скрипач - кто мешает установить складной пюпитр с нотами на станции метро, под разрешающим синим знаком с изображением лиры, раскрыть футляр от инструмента у ног, благодарно кивать кидающим монетки прохожим. И, наслушавшись твоей музыки, какой-нибудь лишенный слуха оборванец тоже притащится к станции метро с губной гармошкой - притопывать в такт, превращать пахнущее славным разливным пивом дыхание в подобие разухабистой мелодии. Маленький никелевый гривенник тихо звякнул в бейсбольной шапочке - и пьяница, став на колени в тающий снег, принялся раскладывать добычу в серебряные и медные кучки.

Гость, слегка задыхаясь, уже топал в гору. В приемном покое больницы он до последней запятой изучил выпуск двух славянских газет - одной из Столицы, другой из Нового Амстердама. Согласно первой, в Отечестве под мудрым руководством единственной партии продолжали валить лес, добывать бурый уголь, изготовлять металлорежущие станки с программным управлением, будто три месяца тому назад оно не лишилось одного - пускай и не лучшего - из своих граждан. Новоамстердамская газета, напротив, неистово клеймила режим, который в Отечестве распоряжался борьбой за мир, лесоповалом и станкостроением. В углу третьей страницы, меж некрологов с трогательными размытыми фотографиями провинциальных ассирийцев притулилось невесть почему напечатанное стихотворение Когана.