Макарке Телятникову в самом деле приходилось не сладко. Его сразу же повалили на пол носом вниз и скрутили руки за спиной. Обыскали. Оперативников было трое: низенький краснолицый тип, которого величали «товарищем капитаном» — он был в штатском, — и двое старших сержантов (если не ошибаюсь в погонах). Эти — то ли братья, то ли из одного зоопарка: здоровенные парни с одинаковыми лицами, одинаковыми фигурами и одинаковой манерой поведения. Наверно, именно про таких сотрудников милиции придумали анекдот про разделение труда. Это когда один напарник умеет писать, а второй — читать. Старшие сержанты упруго передвигались по гостиной, вот один уже направился на кухню, а второй ввалился в Нинкину комнату и. верно признав в огромном плюшевом зайце опасного уголовного преступника, ловким приемом повалил его на пол. И пнул вдогонку.
— Та-ак, — выудив из кармана Макарки его паспорт, протянул капитан, — Телятников Макар Анатольевич. Прописан совсем не здесь. Отчего находитесь не по месту прописки?
— А что я там, у родителей законсервироваться должен? — огрызнулся Макарка. — Никуда не выходить?
— Отвечать только на вопросы!
— Пришел в гости. Ну вы же сами знаете.
— На вопросы!..
— Пришел в гости к Илье Винниченко. Дней восемь или десять назад. И до сих пор не ушел. В данный момент проживаю у него. Вторую неделю. Вследствие проблем с родителями. Законом не запрещено. Дверь открыл своим ключом, снял копию с ключа хозяина квартиры, — угрюмым протокольным языком принялся отвечать Телятников, поняв, что играть в молчанку себе дороже…
— Так. Уже лучше. Симчук, Косорезов, что-нибудь есть?
— Никого в квартире больше не обнаружено, товарищ капитан, — доложили бравые старшие сержанты. Тут же в комнату выдвинулась неизменная тетя Глаша, куда же без нее, и доложила:
— А вся обувка его тута, три пары, я считала. Прячется где-то, вы поищите, сынки!
«Вот сволочь, — подумал я с холодным бешенством, — а ведь в самом деле три пары туфель на весну-осень у меня. И когда сосчитать успела? Надо, кстати, на досуге спросить у нее, куда делись мои семейные трусы в эротический белый горошек, может, она и моему нижнему белью учет каким-то образом ведет!»
— Тэк-с, — сказал капитан. — А известно ли тебе, Телятников, что твой друг подозревается в убийстве?
— Н-нет.
— А видел ли ты его сегодня?
— Да. Утром.
— А во второй половине дня не видел, что ли? Не появлялся он, значит?
— Я… спал.
— Значит, во второй половине дня Винниченко ты не видел, — резюмировал капитан.
— Н-нет, — выдавил Макар. Капитан прищурился, словно готовился выстрелить в бедного интеллигента-недоучку очередным каверзным вопросом и для того выцеливал мишень потщательнее. Неизвестно, сколько продолжались бы мучения Макарки, не угляди проницательный старший сержант на столе листок с моим заявлением, уже вырванный из блокнота и для наглядности прилепленный прямо к нижней части монитора. Он наклонился и, сорвав листок, прежде всего понюхал его. Ну что же, добро, все-таки сыскарь, ищейка. Сержант подозрительно покрутил листок и передал его своему близнецу, наверно, тому, в чьи обязанности входило читать. Второй сотрудник милиции впился в заявление выразительным взглядом гориллы, изучающей банан на предмет его пригодности в пищу. Потом, кажется, приступил к самому процессу чтения. Давалось ему это явно с трудом, могу авторитетно заявить как человек, который в порядке университетской педпрактики провел несколько уроков русского и литературы в школе.
— Товарищ капитан!..
Краснолицый оперативник поднял голову:
— Что там? Дай сюда. Так… так… та-а-а-ак!! Очень хорошо. — И он, вынув какую-то записную книжку, быстро черкнул в ней несколько значков. — Заявление-то любопытное! Да! А вот тут, в этом документе, мой дорогой Макар Анатольевич Телятников, черным по белому написано, что это, э-э, написал не кто иной, как ваш друг, Винниченко. Написал уже после убийства Елены Лесковой, написал здесь, вот в этой квартире! Вот за этим столом, а? А вы говорите — не видели его тут во второй половине дня! Что ты мне тут яйца крутишь, Макар Телятников? Не хочешь правду говорить про дружка своего, так?
— Я же говорила, что он тут, что никуда голубчик не мог деться, — снова выскочила из-за дверного косяка тетя Глаша.
Все эти в высшей степени логичные рассуждения делали честь товарищу капитану. К тому же он проявил себя как человек, который умеет сразу и читать, и писать, а равно рассуждать и делать из этого верные выводы. Редко в одном сотруднике милиции встречается такой сонм талантов!.. Макарка растерянно заморгал. Капитан встал и, жестом велев одному из старших сержантов остаться с Макаркой, направился со вторым своим сотрудником в комнату Нинки. В проем двери было видно, как оба бравых блюстителя закона выпотрошили шкаф, перевернули кровать и оба лежащих на ней матраца, а потом принялись шарить по тумбочкам, в которые не то что я, а и Нинка с трудом поместилась бы.
Племянница смотрела на деяния расторопного капитана и его помощника с плохо скрываемой обидой. Я даже испугался, что вот сейчас она выпорхнет из нашего невероятного укрытия и набросится на нехороших дядек, которые без видимой причины перевернули ее комнату. К счастью, у Нинки больше ума, чем у нас с Телятниковым, вместе взятых. Это я стал понимать в последнее время.
Капитан и старший сержант, сопровождаемые непрестанно кудахтающей тетей Глашей (откуда только обхождение взялось?), перешли в кухню. В гостиной остался только Макарка, сиротливо сидящий на полу у шкафа, спиной к нам, и старший сержант, расхаживающий по комнате длинными деревянными шагами. Он крутил носом и присматривался ко всему с такой подозрительностью, как будто плакат «Queen» на стене и разноцветные корешки книг с какими-то сложными и, главное, разными буквами могли внести решающий вклад в расследование убийства. В книги он потыкал пальцем, особо выделив «Парфюмера» Зюскинда (у-у, там на обложке голая баба нарисована, гы!). После этого книжного обзора он покрутил носом вокруг все того же «квиновского» плаката и сказал:
— Да, херово твое дело, ептыть. (Это он Телятникову.) Тебя бы, волосатый, к нам в камеру, нах. (Это уже — Фредди Меркьюри.) А твое дело, парень, совсем херово. Твой дружок девчонку замочил, да прямо на ее свадьбе. Все улики, ептыть, на это… налицо. Его ее мамаша видела, когда он шел с места убийства, и руки все в крови. Тетку лапнул, блузку теткину в крови заляпал. Так что ты давай его не покрывай, а то мигом оформим как соучастника, нах!..
Я слушал рассуждения сержанта. Он стоял спиной к Макарке и произносил свою дурацкую речь. Простая, очень простая мысль пришла мне в голову. Я протянул руку, думая, что она точно так же — в обратном уже направлении — пройдет через прозрачную лимонную преграду. Не тут-то было! Такое впечатление, как будто кончики пальцев уперлись в холодную стальную поверхность. Я принажал посильнее. Бесполезно. Но ведь Нинка только недавно ходила туда и обратно!.. И тут она, словно прочитав мои мысли, проскользнула у меня под рукой и снова оказалась в комнате. Я замер. Стараясь ступать бесшумно — попробуйте проделать это сами, если вместо ступней у вас копытца! — она подкралась к Макарке и тронула его за плечо. Телятников вздрогнул:
— А!
Сержант тотчас же обернулся. Я смотрел на это, совершенно не чувствуя ни рук, ни ног. Лицо сержанта в полосе света плыло, размывалось… Счастье, что Нинка молниеносно присела и спряталась за спиной Телятникова. Сержант продолжил осмотр плаката «Queen» и снова начал басить. Он вел свой критический монолог, а Нинка между тем вела Макарку: приложив пальчик к губам, она взяла его за руку и, не обращая внимания на его сла-а-абенькие попытки высвободиться, подтолкнула в угол. Вот девчонка!..
— Это он зря, — говорил сержант, — все равно его найдут. (Это он явно обо мне.) Ну и рожа у этого типа. Где-то я его уже видел. Араб какой-то, нерусский, ептыть. (Это уже снова о многострадальном Фредди; между тем ничего не соображающий Макарка уже стоял в углу, как наказанный, и Нинка с силой толкала его к стене, но не могла сдвинуть этой туши.) А, ну да, — продолжал догадливый старший сержант, — точно! Это же эти… «Беатлес», нах! Мне про них один дембель рассказывал, — прибавил он с такой горделивой интонацией, что сэр Пол и покойный Леннон, верно, расплакались бы в умилении от подобной аттестации их малоизвестной группы [4]. В то же самое время Нинке наконец удалось сдвинуть Макарку с места, и тот точно так же выставил вперед руки, чтобы упереться ими в стену… Дальнейшее представить уже не так сложно.
Тем временем монолог сержанта, свидетельствующий о его высокой музыкальной образованности, был прерван самым бесцеремонным образом. Вошел капитан и, не увидев Телятникова на прежнем месте и вообще в комнате, рявкнул:
— Где он?
Сержант обернулся и выпучил глаза…
Да, Телятникову было не до сержанта. Его круглое лицо в слое зеленовато-бурой жижи плыло передо мной, рот то открывался, то закрывался, и я крикнул ему:
— Не пыжься, дыши! Тут можно дышать!
Машинально Макарка последовал моему совету. Как выяснилось, ЗРЯ он это сделал. Он тотчас же ухватился рукой за горло, лицо его мучительно исказилось, глаза выпучились не хуже, чем у того сержанта, что упустил его из-под носа минутой раньше. Макарка попятился и, споткнувшись обо что-то, упал. Его неповоротливое тело изогнулось, он подгреб под себя ноги и несколько раз дернул левой рукой вместе с плечом. Нинка встревоженно глянула на него и спросила:
— Он подавился, да?
— Мне кажется, что он… — начал я и, наклонившись к нему, выпалил: — Он не может
И тут лимонная рамочка прохода, через который удалось осуществить такое невероятное, но, главное, спасительное бегство, вспыхнула еще раз, и продолговатый прямоугольник, слабо мерцая, начал угасать. Странное действие он оказывал на нас до этого момента, оказывается!.. До последнего сохранялась иллюзия присутствия в квартире, но когда, чуть подрагивая и колыхаясь, выход растворился в толще зеленовато-бурой жижи, я окончательно понял, что нахожусь на дне какого-то водоема. Дно водоема покрыто толщей ила, из которого торчат скользкие водоросли. Странно, что я вообще могу их видеть. Из ила поднимаются пузырьки и уходят вверх. Когда Макарка упал, слои ила, особенно густого у самого дна, раздернулись, неохотно пропуская инородное тело. Но сейчас ил снова смыкался, жадно обволакивая Макарку своим отвратительным, зловонным, почти живым студнем. Я схватил его за руку. Рыком поднял на ноги. Приблизил лицо к самому его лицу так, что мы чуть не соприкоснулись носами. Макарка задыхался. По лицу пробегали судороги, губы судорожно подергивались. Нинка молча указала мне направление, в котором, очевидно, и следовало идти.
— Макарка-а-а!!! — закричал я. — Туда, туда! Терпи! Ну!
Проклятый ил немилосердно замедлял движения, приходилось прилагать все усилия, чтобы делать хотя бы один шаг в три секунды. Водоросли цеплялись за ноги, за руки, в бок больно впилась какая-то колючка, я машинально смахнул ее, и она, обернувшись грязновато-пятнистой рыбкой, впилась мне в палец. Вторая моя рука поддерживала Макарку, так что пришлось — без раздумий — поднести ладонь с бьющейся в ней тварью ко рту и вцепиться в нее зубами. Наверно, я озверел, и страх, страх придал мне сил. Я перекусил эту мерзость, как будто всю жизнь только и делал, что жрал мелких тварей на дне болота, как какой-нибудь водяной.
Через несколько шагов я увидел берег. Подводная его часть была крутой, подмытой, затянутой грязью. Удалось зацепиться за какие-то коренья, облепленные грязью, выскальзывающие из рук с ловкостью живых существ. Где Нинка?.. Оказалось, девчонка с легкостью взобралась на скользкий обрыв и спустила мне толстое корневище. Оцарапав руки о ракушки, я все-таки изловчился поймать его и намотал на запястье.
Макарка хрипел и задыхался. Даже в этой проклятой жиже я видел, какое синее сделалось у него лицо, какой свинцовый оттенок приобрели искривившиеся губы. Я потянул на себя корневище, задрал ногу и уперся ею в какой-то выступ. Лезу… лезу… успеть бы, успеть!
…Почему он не может дышать, как мы с Нинкой? Нет! Неправильная постановка вопроса. Почему МЫ, в отличие от нормального стандартного гомо сапиенс, неспособного усваивать кислород в водной среде,
Я вынырнул на поверхность и тотчас же вытянул уже обмякшее тело Макарки. Тяжелый! Мне удалось наполовину закинуть его на берег. Ноги все еще болтались в воде. После этого я вылез сам и тотчас же занялся Телятниковым. Смахнул с лица мерзкий ил, разорвал на его груди рубаху и с силой нажал обеими руками. Изо рта Телятникова ударил фонтанчик мутной, тинистой воды. Макарка зашевелился и слабо замычал. Над головой прозвучал голос Нинки:
— Илюшка, лучше дай ему лекарство.
— Откуда у меня лекарство, я сам только что из болота вынырнул, — не поднимая головы и продолжая заниматься реанимированием бесчувственного Телятникова, огрызнулся я.
— А какое у вас от всех болезней лекарство? Вот, на!
Тут я поднял глаза. Ну конечно!.. Нинка протягивает мне бутылку «Портвейна 6
— Интересно, где это мы?
— Гораздо интереснее, как мы сюда попали. Прямо из моей квартиры.
— М-может, мы все-таки доехали до моей дачи, — неуверенно предположил Макарка, крутя головой, — хотя как-то… н-не очень похоже. Ландшафт, знаешь, туг… э-э-э…
— Ландшафт! — перебил его я. — Умник! Даже если предположить, что мы жутко напились и приехали на твою дачу на чистом автопилоте, а менты, обыск и дознание нам только приснились… то как же могло случиться, что у нас еще сегодня был апрель, а тут самое настоящее лето!
Говоря это, я окинул взглядом густой смешанный лес — березы и тополя, — начинавшийся в двух десятках шагов от злополучного болота, чуть было не ставшего роковым для Макарки. Низко заходящее красноватое солнце запуталось своими лучами в раскидистых кронах и весело играло в листве. Мы сидели в высокой траве на берегу и смотрели, как в косых полосах солнечного света кружились, толкаясь и сшибаясь в тучки, комары и мошки. Луговая полоса, отделявшая нас от леса, сладко пахла сеном и разогретым черноземом, и этот запах, смешиваясь с сонным ароматом темной, непроточной воды, навевал приятную дрему. Это особенно почувствовалось, когда напряжение, не отпускавшее меня с того самого момента, как я увидел Лену ТАМ, на лестнице, схлынуло и я смог наконец разомкнуть окаменевшие, стиснутые челюсти. Как будто не со мной и не вправду все это было, и нет никакой мутной, подернутой ряской воды болотца, этого леса, из глубины которого слышатся гортанные трели птиц, треск и шорохи, раздающиеся там и сям!.. Воздух такой неподвижный и теплый, что жарко вибрирует у щек, и все плывет в остывающем предвечернем мареве.
Лирическая пауза была прервана повторным вопросом окончательно очухавшегося Макарки:
— И все-таки хотелось бы выяснить, каким манером мы попали в эту… сельскую местность?
— Это тебе пусть Нинка скажет.
— Не Нинка, а Нина.
Хитрая девчонка уже почувствовала свою значимость в разыгравшейся на ее глазах трагикомедии, в щекотливой тайне, концы которой в буквальном смысле были спрятаны в воду. Вот в эту — в болотный омут, под осыпающиеся берега, поросшие камышом, с кувшинками и слепыми водяными лилиями, застывшими на темной воде.
— Не Нинка, а Нина, — повторил мой чертенок. — Ниночка.
— Ниночка. Так вот, Макарка, тебе Нина-Ниночка лучше моего расскажет. Я сам, если уж на то пошло, ничего не понимаю.
— Не буду ничего рассказывать, — упрямо сказала она, поджав губы. Ну вот. Теперь будет капризничать. Чувствует, что ей еще долго можно будет выкидывать разные свои штучки совершенно безнаказанно. — Я есть хочу. Пока не поем, ничего не буду говорить, вот.
— Где ж мы тебе есть возьмем? Да ты и руки не мыла, — ни к селу ни к городу ляпнул Макарка. Зря он такое. Ему самому, да и мне тоже, не только руки, а и все остальное вымыть никак не мешало бы. После счастливого вызволения Макарки из болотной жижи выглядели мы соответствующе — и спасенный, и спаситель. Мы были покрыты сплошным, с ре-е-едкими просветами, слоем бурой грязи, особенно интенсивным на ногах, на груди и на животе — на берег-то выползали по-пластунски. На буром фоне виднелись несколько мутно-зеленых полос тины. Дополнительный художественный орнамент составляли несколько налипших ракушек, обрывков водорослей и — откуда-то — рыбья чешуя. Рожа Макарки до такой степени грязная, что нельзя определить даже его расу. На нашем фоне Нинка (даже с невымытыми перед едой руками) казалась белым медвежонком во льдах Арктики.
— Ладно, — сказал я. — Макарка, передавай бутылку. Пойдем за закуской.
— Не за закуской, а за едой! — воскликнула Нинка и топнула ножкой. Правда, сейчас на ногах были гольфы и сандалии. Я покрутил головой. Куда идти? Собственно, сейчас мне было решительно все равно. Говорят, что у нервной системы человека есть определенный порог раздражимости, после чего она уже ни на что не реагирует, даже если перед тобой явится во плоти сам архангел Гавриил в рабочей униформе, то бишь в белой хламиде и с крыльями. Я сказал:
— Пойдем в лес. Ты же говорила, что видела здесь людей на осликах и коровах, что ли?
— Видела. Это еще вчера. Они ехали во-он по той дороге в лес.
Я глянул в направлении, указанном Нинкой, и в самом деле увидел дорогу, уходящую в лес. «Ну что же, — подумал я, — пойдем по ней, а там, быть может, попадется лесной источник, где можно помыться, или даже какой-нибудь…. Гм… населенный пункт. Или хотя бы лесничество, сторожка. Да и жрать хочется, в самом-то деле. Главное — по пути не накушаться этим чертовым портвейном без начала, без конца. Выкинуть бы его подальше от искушения, да… слаб человек, слаб. Вот исполнится мне двадцать три года, брошу выпивать совсем!» — решил я с той же ослиной категоричностью, с которой писал заявление в милицию.
— Попутку бы… — донесся до меня телятниковский скулеж.
— Пешком пройдешься! Тебе худеть надо.
— Винни, я тоже что-то жрать хочу. Как Нинка… Нина. Я как перенервничаю, так жрать хочется, сил никаких нет.
— Ты же илу наелся. Передавай бутылку…
— Ил малокалорийный. Бери…
Под аккомпанемент такой незлобивой беседы мы вошли и углубились в лес. Источник нашли почти сразу же. Вода была такой холодной, что обжигала кожу, но смывать корку уже подсохшей грязи, смешанной с тиной и ошметками загустевшего ила, было истинным наслаждением. Макарка только повизгивал. Помывшись, постирав одежду и выжав ее, мы мутно переглянулись и поняли, что опять что-то не то. Макарка заплетающимся языком (не выпуская проклятой бутыли!) решил объявить перекличку на первый-второй. Уже из этой идиотской фразы я понял, ЧЕГО не хватает. Точнее, кого.
Пока мы приводили себя в порядок, Нинка пропала.
Удостоверившись в этом, я сел задницей в тот самый источник, в котором только что полоскал свою одежду (а потом тщательно выжал и надел на себя — быстрее высохнет, да и прохладнее так в душный вечер). Макарка привычно протянул мне панацею от всех бед и напастей в виде бутылки с искривленным горлышком… ну, вы знаете! Но тут я, кажется, даже не заметил ни Телятникова, ни бутыли. Еще бы!.. Девчонка пяти с половиной лет от роду на ночь глядя потерялась в незнакомом лесу, в месте, где черт знает кто может водиться. Причем включая упомянутого черта. Но тут же я взял себя в руки и рассмеялся. Чего это я?.. Да она без моего ведома бывала в этом месте уже не раз, и ничего! А я тут развожу панику. Нет, таких, как я, не берут в разведку. Даже если разведывают всего лишь… ну, скажем, планировку женского общежития какую-нибудь. А Нинка… Конечно, эта маленькая паршивка разыгрывает нас. Она просто спряталась, решила поиграть, и теперь делает из нас дураков. Впрочем, делать из нас дураков не так уж и сложно: в этом направлении немало потрудился и сам Господь Бог.
Я вышел из ручья и, сложив ладони рупором, закричал:
— Нинка, а ну вылеза-а-ай!
Тишина. Молчание. Только заливаются птицы, да шумят под налетевшим ветром листья.
— Поймаю — накажу-у-у!
«Жуй-жуй-жуй!» — аппетитно отозвалось эхо. У голодного Телятникова заурчало в брюхе.
— Забралась на дерево и сидишь наверху-у-у? — продолжал выдвигать я свои предположения. Эхо отозвалось как-то уж совсем неприлично. Нельзя так с детьми. Я уже снова начал приближаться к черте, отделяющей меня от близкого к панике состояния, но тут между деревьев, на узкой лесной тропинке замелькало знакомое пестрое платьице. Это бежала Нинка. Вид у нее был откровенно довольный, и у меня немедленно отлегло от сердца. Племяшка подскочила ко мне, дернула за подол мокрой рубашки и за джинсы, да так, что оттуда вывалился карманный сборничек кулинарных рецептов «В помощь молодой хозяйке». Который, если помните, я брал еще на эту проклятую свадьбу. После неоднократного купания кулинарная книга была измочалена так основательно, что молодой хозяйке потребовалась бы дополнительная помощь, чтобы прочитать хоть что-то.
— Илюшка, Илюшка! — выговорила Нинка. — Вы тут пока чупахались, я нашла, где покушать. Там дом с крышей, из трубы дым, а из окна пахнет так вку-у-у-усно! — Нинка даже закатила глаза, чтобы передать, насколько аппетитны тамошние запахи.
— Где дом? — встрепенулся я.
— Там, за лесом! А еще дальше речка, а за речкой городок. Красиво! Ух, Илюшка!
— Ага. Отлично. Ну, пойдем. Правда, денег у нас всего триста рублей.
— И что-то мне подсказывает, — встрял Макар, — что наши рубли не будут особенно конвертироваться в здешних краях.
Финансовый вопрос оставили, что называется, до выяснения. Дорога через лес оказалась неожиданно короткой: уже через несколько минут между деревьями просветлело, и мы вышли прямо к очень добротному каменному дому с высоким крыльцом, с весело дымящей трубой, с бельэтажем и скатной крышей. Лепной фасад был украшен фигурками каких-то милых рогатых существ, напомнивших мне (да простит меня моя сестра!) Нинку. К дому пристроился просторный, сплошь застекленный флигель с занавесочками и фонариками. Дом был обнесен оградой. Ворота, широкие, крепкие, стояли с открытыми настежь створками. Именно это обстоятельство почему-то смутило меня. Однако же все опасения были опрокинуты, вычищены из сознания и подсознания великолепным запахом, который вытягивало из окон, через дверь, из-под слабо трепещущих занавесок — запахом жаренного с приправами, кореньями, с душистыми травами свежего мяса. У меня подвело живот. Портвейн, который мы непозволительно хлестали в неисчислимых количествах, усилил эффект, раздразнил, раздраконил аппетит. Пробудившийся пустой желудок и аромат мясных лакомств, бьющий в ноздри, это било наповал. Раздухарившийся Макарка внезапно упал на колени и в таком виде пополз в проем ворот, вереща:
— Хозяева! Искусители! Подамся в рабство за кусочек мяса с картошечкой да с подливою! Не погуби, хозяюшка!
— Последние полтора литра пить ему, кажется, н-не следовало, — пробормотал я. — Или два… Гм! Стоп! Что за контора? Да еще в здешней глуши?
Я увидел то, чего не заметил паясничающий Телятников. Слева от входа честь честью красовалась черная табличка, на которой было написано: ЧАСТНОЕ СЫСКНОЕ АГЕНТСТВО «ЧЕРТОВА ДЮЖИНА». Я присвистнул. А я-то изначально ожидал, что мы выйдем к эмкой патриархальной избушке, в которой будет сидеть нечесаная особа пенсионного возраста с каннибальскими наклонностями, этакая добротная, кондовая Бабаям, знаток кулинарного вопроса! Сыскное агентство! Вот уж воистину из огня да в полымя. Конечно, ТУТ мне никто не предъявит вздорных обвинений в… (тоскливо сжалось сердце!). Но, быть может, эти невидимые хозяева частной сыскной конторы, с таким вкусом приготавливающие мясо, дадут фору и тому краснорожему капитану, и двум его старшим сержантам, и «чтецу», и «писателю». Все может быть!.. Мне многое предстоит узнать, но я уже твердо усвоил одну простую истину, которой суждено пройти со мной бок о бок весь назначенный мне путь: ТЕПЕРЬ ВОЗМОЖНО ОЖИДАТЬ ВСЕГО! Я еще раз прочел вывеску и подумал, что название местной детективной фирмы куда как впечатляет.
Между тем сольный номер Макарки Телятникова подошел к своему логическому завершению: дверь дома отворилась, и вышла оттуда средних лет женщина в длинном платье, в черной шали на плечах, и крикнула насмешливо:
— Ну, довольно кувыркаться-то, ты мне всю лужайку потравишь, гость дорогой! Заходите уж! Откуда взялись, милостивые государи? И вы, вот вы, — еще больше повысила она голос, обращаясь уже ко мне, — не стойте там, у ворот, идите сюда. У вас, верно, какое-то дело? Ничего, у нашего агентства самые лучшие рекомендации. Прошу.
Так мы были приглашены в дом. Перед тем как зайти внутрь, я углядел на самом углу особнячка продолговатую табличку, на которой было чинно выгравировано: улица
С кокетливым звоночком в форме весело скалящегося черепа на входе.
Хозяйка дома шла прямо перед нами. Я видел только узкую спину и плечи, затянутые черной, с морозным огоньком, шалью. Лица ее я до сих пор не разглядел. Она ввела нас в просторную комнату весьма странного вида. Комната эта, с высокими потолками, светлая, была словно склеена из двух половинок, не имеющих друг к другу никакого касательства. Кроме разве что общего расположения.
Поделиться книгой: