Район-55

Десантник мог сдержаться и не приставать к спокойному и тихому таджику, родители которого переехали в Россию еще при Горбачеве…

Вадим мог пересилить себя и не пойти к жене старшего брата, пока тот должен был находиться на очередном дежурстве в охотохозяйстве…

Зоотехники Кир и Сан Саныч могли наплевать на вопли зверья и пойти в ближайший кабак попить пива и не думать о работе до утра…

Наталья, жена Егора, которого чаще всего называли Егерем, могла не крутить шашни с его братом. Или хотя бы попытаться оттолкнуть от себя Вадима, который в момент Волны старательно изливал в нее остатки спермы…

Егерь… а что Егерь? Он мог бы остаться на участке за пару десятков километров от города…

Каждый из них мог хотя бы нанемного изменить то, что случилось позднее, когда с севера пришли зеленый свет и Волна. Это не спасло бы никого из них, но дало бы возможность хотя бы окончить жизнь не так страшно, как это произошло с большинством. Кысмет…

Взгляд вперед – 1

Рев, идущий сверху, вбивающий в землю, как колотушка для свай, все, что попадается на пути. Громадная, черная, ширококрылая тень ложится сверху, проносится, обдавая вонью, ударяя волной воздуха, забрызгивая едкими каплями…

Крик, дикий крик, проходящий через мембраны наушников… Взмах длинного, украшенного булавой костяных шипов хвоста. Багряные всплески из развороченной спины и перекошенного рта…

Затвор на себя, вскинуть вверх ствол автомата в бесполезной и обреченной попытке выжить. Вдавить до упора, до скрежета металлических частей внутри, до дергающих ударов отдачи спусковой крючок. Запах пороха, запах крови…

Взмах широкого, перепончатого, рваного, в прожилках сосудов крыла над головой и снова рев. Он заходит на еще один вираж перед атакой, не реагируя ни на стрельбу, ни на рвущие плоть попадания. Взмах – и он летит на меня…

Кровь ударами перфоратора колошматила в висках. Взмокший, хрипло глотая пересохшим горлом воздух, я сидел на краю кровати, сбросив одеяло, пытаясь унять бившую меня крупную дрожь. Опять, опять!!!

А ведь уверял меня пожилой, смахивающий на Айболита доктор, что таблетки помогут. Помогли, как же…

Снова и снова возвращаюсь туда, в проклятое и благословенное место, в чертов Район. Почти каждую ночь бегу, стреляю, тащу на себе окровавленные куски мяса, бывшие еще недавно друзьями. Не отпускает, не дает забыть. Ни хрена! Всегда со мной и во мне, как заноза, которую никак не вытащишь…"

Теплая мягкая рука легла на плечо, обхватила, крепко прижимая к нежной и податливой груди. Длинная копна волос накрыла сверху, губы прижались к щеке.

– Снова?

– Ага… прости, разбудил тебя, солнце.

– Да ладно. Не в первый раз. Что сегодня было?

– Смок и туристы. Ох, еешеньки-ее. Не могу забыть, и все тут. Таблетки опять не помогают.

– Плохо. Будем здесь искать другого врача или в столицу поедем все-таки?

– Не знаю. Смысла нет.

– Ну, конечно, откуда ему быть… э-эх.

Она встала. Прошлепала босыми ступнями по ламинату, покачивая всем тем, что я так любил. Елена Прекрасная моя, чудо взъерошенное…

Все наперед просчитала. Хлопнула дверь холодильника, что-то забулькало, наполняя стакан. Опять шлепки, возвращающиеся в комнату, скрип кресла, в которое она села.

Голубоватый неровный свет мягко залил две самые прекрасные выпуклости, которые чуть качнулись, заставив меня еле слышно вздохнуть. Даже мурашки по спине пробежали и кровь снова застучала сильнее. Правда, не в висках. Щелкнула зажигалка, выхватив из темноты полные губы и четкий, правильный нос. И четыре звездочки на погоне ее форменного кителя, брошенного на боковину кресла.

– Сколько же ты вот так еще сидеть будешь на месте? Деньги пока не кончатся? Так им конец быстро придет, если в холодильнике вместо пива и водки постоянно будут «Баллантайн» и «Кьянти». На вот, прими снотворного.

– Еще не скоро закончатся… а там и работу найду. Ты чего?

– Найдешь, найдешь. Уже три месяца ищешь, и все никак. Может, к нам все-таки? Сам понимаешь, возьмут тебя сразу. Форму наденешь, командовать станешь…

– Нет уж, милая моя. Не пойду, хватит с меня. Набегался, настрелялся, пора и честь знать.

– Ну-ну. Ладно.

Стакан со стуком опустился на пол. Скрипнуло кресло, отпуская ее. Свет снова мягко облил все, что должно было быть им облитым. Мурашки пробежали еще раз, ладони толкнули меня в грудь, пружины кровати скрипнули…

Уже намного позднее, когда, свернувшись в теплый клубок и завернувшись в одеяло, она заснула, я встал. Тихо вышел на застекленный балкон. Было тепло, лето и не думало приближаться к своей середине. Закурил, глядя на восток.

Ночью небо там, куда я смотрю, всегда с красноватым оттенком. Покуда не сгорит весь газ, закачанный под землю, факелы вокруг Города не погаснут. А может быть, будут гореть и тогда. Кто знает?

Она права, конечно. Симптомы у нас у всех одни и те же. Мы долго ищем работу, скрывая от самих себя, что нам это не нужно. Просыпаемся каждую ночь, взмокшие от пота, с бешено бьющимся сердцем. И редко когда кто-то из нас уезжает отсюда.

Потому что там, в паре десятках километров от моей однокомнатной квартиры, небо ночью всегда озарено красным. Там, по периметру, постоянно барражируют вертолеты. Там, за колючкой и линией укреплений, своя жизнь.

Странная и страшная. Вошедшая в плоть и кровь, не отпускающая ни на шаг, заставляющая снова и снова возвращаться.

Еще одна ночь без сна. Вместо него – опять прокручивать в голове пленку собственного фильма, вновь уходя туда, где небо красно от жирно дымящих факелов.

Там Район. Там Город. Мой бывший родной город, в который я все равно вернусь…

Ветер злобно воет, рвет давно ставший черным полиэтилен теплицы, когда-то поставленной ее рачительным хозяином из крепко сваренных швеллеров и уголков. Ветер дико мечется по пустоши, бывшей раньше полосой садов и огородов, лезет в каждую щель, поднимает густую пелену пыли и мелкого мусора, пытается выгнать тепло из комбинезона там, где неплотно прилегает один из боковых клапанов. Когда ветру это удается, он, пройдя сквозь плотную ткань и металлопласт защитных пластин, прямо по голому телу бьет, как зазубренная спинка тяжелого ножа. И еще – легкая морось, отсекаемая, насколько это возможно, козырьком шлема, но все равно постоянно ложащаяся мелкими каплями на забрало, – ее влажная паутина может покрыть всего, с ног до головы, чуть блестящим ковром. Ткань непромокаемая, но если моросит больше двух дней, то кажется, что сырость все равно заползает внутрь комбеза.

Редкие, закрученные штопором, с белесой, покрытой лишаями слабо светящегося мха корой, деревья. У большей части то ли листья, то ли иглы, которые начинают странно шевелиться сразу после того, как приблизишься к ним меньше чем на метр. Стаи больших черных ворон, поднимающиеся в низкое, задернутое серыми тучами небо. Разрушающиеся дома ближайшего, почти пятнадцать лет назад брошенного микрорайона. Той его части, которая сейчас смотрит на нас мертвыми глазницами грязно-желтых «хрущевок», густо украшенных паутиной трещин. Одинокая игла телевизионной вышки виднеется чуть правее, протыкая волнующееся море древесных крон давно превратившегося в лес парка. Некогда в том добром и хорошем мире она была выкрашена в чередующиеся красно-белые полосы, от которых сейчас остались непонятного цвета облезлые лохмотья, болтаемые ветром.

Чавкающая сырая земля под подошвами высоких армейских ботинок. Привычная тяжесть «калаша», висящего поперек груди, и рюкзака за спиной. Давно ставшее знакомым и физиологически правильным давление от дыхательной маски на лице и эластичного ремня от шлема под подбородком. Без маски здесь, на подходе к Черте, никак. Туман поднимается два раза в день, и если попадешь в него без маски, то все, каюк…

Четкий писк зуммера анализатора, постоянно считывающего данные окружающей среды, и ровная зелень цифр в нижнем углу забрала, там, где встроен «жидкий» монитор. Да, приборы никогда не подскажут больше, чем интуиция и опыт, но с ними все же спокойнее. Некоторые изменения в том, что составляет каждодневную реальность Района, просто так не заметишь.

Мерно, шаг за шагом идем вперед. Аккуратно, стараясь использовать любое укрытие. Пять метров – и остановка. Поднять ствол, взять в прицел сектор возможного обстрела, дождаться тех, кто топает позади. Встать с колена и опять двинуться вперед. Мы уже очень близко к цели. Впереди Черта. Пройти через нее – и, возможно, станет проще.

Если пройти ее нормально, без потерь…

Ага, вот и она, родимая. Как будто железной щеткой по хребту провели. Дисплей шлема мигает, на какое-то время полностью вырубаясь. Вперед, не сворачивая ни на сантиметр.

Вмятая в землю банка из-под колы, почти совсем без краски, блестящая даже без солнца, – это первая вешка. Прямо напротив нее, сантиметров через сорок, вбитый железный штырь с номером «пять». Это вторая.

Никогда не доводилось идти по минному полю? Нет? Мне доводилось. И ни хрена не для выполнения ответственного боевого задания. Дурак просто был и домой хотел. Было нас, таких дебилушек, целых четыре человека. Так мы не просто шли, а бежали, торопясь на последнюю вертушку. И целыми остались, и успели. Хорошо хоть, что не зарекся тогда больше по минам не бегать. А то сам бы себя сейчас не уважал.

Хотя здесь кое-что пострашнее будет. Мин-то нет, и днем с огнем их в Районе и возле Города не найдешь. В отличие от всяких пакостей, которых здесь в избытке: «провалы», «конфорки», «горючки», «с добрым утром», «битум». Все, что вашей душеньке угодно, одним словом.

Лирика, не пойми откуда приходящая в голову в самый неподходящий момент. А что поделать, если натура такая? Черт с ней, пора двигаться вперед.

Десять вешек, отгораживающих около семи метров коридора внутри Черты. Осторожно втиснуться в этот узкий проход – каждый раз, когда опускаешь ногу, думаешь: не стал ли он за прошедшее время ложным? А вот и последняя – деревянная рогулька, на которую, явно после нашего последнего визита, какой-то шутник насадил череп бабуина. Или резуса, или шимпанзе… хрен редьки не слаще.

Все, вышли. Четко ощущаешь струйку пота на спине. Влажная, ненормального иссиня-черного цвета трава под наколенником. И, как обычно, пропавшие в никуда пятнадцать минут времени вместо тех десяти, которые мы потратили на Черту. Это уже сам Город, проклятое место, в которое мы возвращаемся вновь и вновь.

Впереди старое, полуразвалившееся здание подстанции, от которого нам прямо и до упора. На последних метрах перед самим Городом всегда кажется, что в нем самом будет легче. Это не так. Здесь не легче, а просто есть возможность краткой передышки, в самом-самом начале. Потом становится даже тяжелее, чем в пригороде, когда местные понимают, что на них свалилась свежая порция вкусного и полезного мышечного белка, вдобавок ко всему еще и увешанная ценной и качественной аппаратурой и амуницией.

Идем вперед, отсекая секторы наблюдения, внимательно прислушиваясь к внутренним голосам и писку зуммеров встроенных приборов наблюдения. Чаще всего в подстанции никто не прячется. Местное зверье, обычное, а также полностью разумное, здесь предпочитает не таиться. Оно давно привыкло, что, выйдя с Черты, рейдеры имеют одну приобретенную в Районе отвратительную привычку, которая выражается в шквальном огне по всему, что проявляет агрессивные наклонности.

Первые сто метров пройдены спокойно, никто и ничто не пытается каким-либо образом напороться на пулю. Останавливаемся аккурат за когда-то и кем-то привезенными, растрескавшимися армированными плитами. Концы арматурин, сейчас выставившие напоказ свои проржавевшие зубья, – штука опасная. Можно пропороть ткань легкого комбинезона, если напорешься на бегу. Хотя лично я не рисковал бы здесь бегать. Затаившихся, «якорных» опасностей-ловушек в этом квадрате много. Добираемся до плит и присаживаемся. Пять минут на отдых и определение обстановки.

Сегодня мы не в своем обычном составе. Подрядились провести каких-то стукнутых на всю голову туристов. Вон они, приземлились на пятые точки и жадно, это видно через прозрачные забрала, глотают воздух, приходя в себя. Последние двести метров перед Чертой мы неслись сломя голову, уходя от туманных волков. Стая решила взяться за нас крепко, вот и пришлось уносить ноги. Хорошо, что заметили мы их еще издалека, вот и успели драпануть. Если бы не эти, которые щас подняться не могут, то, может быть, и отогнали зверюг, а так… Волки – это звери «внешние», через Черту они не ходят, и проще удрать, а не тратить на них патроны.

Ну, да черт с ними. Поднимаю бинокль, хороший, немецкий, полностью совместимый с электронной начинкой шлема. Шарю искателем, пытаясь заранее рассмотреть опасность. Ну-с, что у нас есть интересного?!

Впереди парк и гаражи. Место нехорошее, мы обычно стараемся обойти его стороной. Хуже из близлежащих «плохих» территорий Района может быть только Колыма, бывший частный сектор в северной части города, и из-за этого так и названный первыми жителями. С десяток улиц – слошь полуразрушенные дома, потрескавшийся асфальт с участками, густо заросшими кислотником, развалившиеся сараи и подсобки, в которых кто только не водится. И еще там встречаются гуманоиды, которые зачастую куда опаснее любого животного. Хорошо все-таки, что мы смогли выйти не со стороны Колымы.

Так… между развалинами гаражей, мягко и обманчиво лениво перекатываясь, двигаются шары полевиков. И их много, не меньше пятнадцати. Лохматые, внешне вялые и медлительные ежи-переростки, выстреливающие полуметровыми щупальцами с десятками загнутых острых крючков. Это плохо, дробовик у нас один, а против них именно картечь – самое то.

Видоискатель цепляется за махину вышки, останавливается на четко видимой серой массе, плотно облепившей металлоконструкции где-то посередине. Вот черт его знает, что это. Может быть, остатки паутины, может быть, просто ветром занесло какой-нибудь брезент, сорванный с одной из трех проржавевших фур на стоянке.

Серая масса шевелится, подается вперед, расправляет темные, с прорехами паруса крыльев. Гибкая шея клонится в нашу сторону, водит по воздуху вытянутой массивной головой, челюсти дергаются, раскрываясь. Спустя несколько секунд до нас доносится рокочущий рев. Смок, мать твою!!!

Ребята вскакивают на ноги, понимая, что единственный шанс, который у нас остается, – это бой. Если уж он нас заметил, то разбежаться не получится, не успеем добраться ни до гаражей, ни до развалин домов. Да и бесполезно это, не поможет…

Туристы мечутся. Один рвет все-таки в сторону, несмотря на мой крик, надеясь скрыться от визжащего кошмара, который заходит на нас на бреющем полете. Далеко не убегает, споткнувшись о неприметную кочку и угодив точно на густой газон разрыв-травы. Сложенные в острые четырехгранные пирамидки листья мгновенно протыкают беднягу и тут же разворачиваются, разрезая его изнутри, подняв в воздух густую красную пыль.

А нам уже не до него, потому что смок приближается, широко раскрыв голодную пасть, утыканную кинжалами блестящих от слюны зубов. Громадные провалы черных глаз, развернутые крылья и кожистые мешки на шее, готовые плюнуть в нашу сторону кислотой…

ГЛАВА ВТОРАЯ. НОЧЬ – СТОЛКНОВЕНИЯ

Наталья кричала, захлебываясь собственным криком, и не могла пошевелить ни руками, ни ногами. Ее сознание туго и жестко скрутила жестокая воля странного существа, стоявшего перед ней. Где был Вадим, она так и не поняла.

Когда она наконец-таки выбралась из темной глубины забытья, в которое ее закинула Волна, любовника в комнате не было. Вместо него прямо перед ней, застыв неподвижным изваянием и поблескивая в тусклом зеленоватом свете какими-то чешуйками и наростами, высилась странная мощная фигура, следившая за ней чуть светящимися глазами. А потом существо шагнуло вперед, попав в полосу довольно яркого света, падающего через выбитое стекло. И тогда Наталья закричала…

Свет выхватил из темноты мощные грудные пластины мышц под темно-желтоватой кожей, покрытой кожистыми буграми и чешуйками повсюду, где были сгибы и складки. Темная голова с какими-то выступами на макушке качнулась вперед, показав девушке себя во всей красе.

Вытянутое вперед рыло, заканчивающееся хоботом, образованным четырьмя мясистыми «лепестками», которые находились в постоянном движении. В самом центре мелькал, то прячась, то появляясь, черный язык-жало, свернутый в узкую трубочку. Далеко выступающие надбровные дуги, вернее, мясистые наросты над большими и глубокими черными глазами.

Голый череп, переходящий в костяной гребень с торчащими во все стороны редкими и острыми иглами. Резко вырубленные скулы, ограничивающие верхнюю часть морды со свисающими кожистыми брылами. Точащие в стороны, вытянутые, с острыми кончиками хрящеватые уши.

Существо сделало еще один шаг вперед, зашипев и резко развернув лепестки, образующие хобот. Блеснули мелкие острые зубы, усеивающие их внутреннюю поверхность, мелькнул темный язык, покрытый вязкой и тянущейся слюной.

Казалось, куда уж сильнее можно было бы кричать, но…

Наталья поперхнулась криком, уставившись на одну-единственную деталь, которую смогла заметить только сейчас. Нательный крест. Точно такой же, как и у ее мужа! Крест, который болтался сейчас на тоненькой золотой цепочке на шее этого монстра. Крест-близнец того, что всегда висел на шее Егеря. Их было два, абсолютно одинаковых, купленных на крещение Егерю и Вадиму, ее любовнику, приходящемуся Егерю двоюродным младшим братом.

Монстр шагнул к Наталье, издав резкий и показавшийся ей издевательским хохоток. Она сжалась в комок, захлебываясь слезами, готовясь к страшному концу.

Существо, бывшее не так давно Вадимом, шагнуло к ней, еще больше развернув лепестки с зубами и зашипев…

За разбитым стеклом грохнуло и блеснуло…

Макушка твари разлетелась ошметками, заляпав стену напротив и девушку своим липким, темным содержимым. Существо покачнулось, взревев, попыталось сделать еще один шаг и упало, успев разодрать кусок постельного белья острыми когтями вытянутой вперед руки.

Наталья всхлипнула, в ужасе глядя на чуть видневшееся над ее краем плечо твари.

За окном появился темный силуэт с поднятой и смотрящей стволом в дом «Сайгой». Чуть позже с еле слышным щелчком зажегся фонарь, закрепленный на цевье.

– Наташа, ты жива? – Глуховатый голос мужа заставил женщину вздрогнуть. – Наташа?

– Да… да!!! – Она громко закричала, поняв, что кошмар кончился. Может быть, и не совсем, но пока его точно не будет. Как бы она ни относилась к Егерю, как к мужу, но за ним она всегда чувствовала себя как за каменной стеной, не опасаясь никого и ничего.

Егерь вцепился в раму окна через разбитое стекло, напрягся и дернул. Рама подалась, с треском выдирая шпингалет. Мужчина оглянулся вокруг, затем перемахнул через подоконник и оказался внутри собственного дома. В который раз, наблюдая за его движениями, Наталья поразилась их экономичности и плавности. Егерь иногда даже пугал ее своим отточенным автоматизмом, которого нисколько не утратил с тех пор, как ушел со службы.

Он прошелся по комнате, стараясь не хрустеть осколками стекла, посветил фонарем на лежащую на полу тушу монстра, в которого превратился Вадим. Присвистнул, только этим и выдав свои чувства. Присел на корточки, внимательно разглядывая то, что осталось от головы. Провел пальцами по гипертрофированным, застывшим мышцам, покрытым чешуйчатой темной кожей. Задержался, нащупав крест, дернул, срывая его с цепочки, и поднес к глазам.

– Вадим, Вадим… – Егерь прошептал имя брата, встал, покосившись на жену. – Одевайся быстро. Уезжаем, пока не поздно.

– Да, да, конечно. – Наталья метнулась в комнату, в которой стоял шкаф-купе. И уже оттуда крикнула Егерю: – Одеваться удобнее?

– Да. – Егерь прошел мимо нее, направляясь в третью, самую дальнюю комнату. – Деньги не забудь и документы. Все вещи не бери, только те, что могут пригодиться. Свитер там, куртку…

Он подошел к старому, еще бабушкиному сундуку, оставшемуся ему в наследство, массивному, выкрашенному в светло-зеленый цвет. Открыл древний, но надежный замок. Достал большой и вместительный рюкзак, который постоянно держал наготове, разгрузочный армейский жилет, который привез из армии, и потертую «эрдэшку». Коснулся рукой стопки старых, выпущенных еще «Мелодией» пластинок с детскими сказками, каким-то чудом сохранившихся с того времени, когда они с Вадимом торчали в этом доме каждое лето. Вспомнил, как мечтал о том, что будет ставить сыну эти хорошие и добрые сказки. Даже отыскал на рынке «заюзанную», но все еще работающую магнитолу «Сириус». Ребенка так и не дождался, а теперь и сами мечты, похоже, уходили в небытие. Егерь сморгнул, почувствовав, что глаза предательски намокли. Сгреб в сторону открытки, которые когда-то коллекционировала его мама, подумав про себя, что удачно подвернулась путевка в санаторий, где она сейчас находилась. Под открытками находился сейф, где Егерь хранил свой «арсенал».

Он был невелик и дополнял «Сайгу» всего двумя «стволами» – ижевской вертикальной двустволкой и карабином СКС. И то и другое было надежным, вдобавок на карабине была установлена немецкая оптика. Там же лежали патроны и оставшиеся магазины к «Сайге». Егерь ухмыльнулся, оценив собственное вооружение, и залез еще глубже в сундук. Там, аккуратно завернутые в черный полиэтиленовый пакет и спрятанные (еще раз ухмыльнулся) в коробку из-под обуви, лежали «макар», обоймы и патроны к нему.

– Ну, вот и пригодился подарок…

Он покачал головой, подивившись своему спокойствию и интуитивному чувству обреченности. Это же надо, как четко в голове всплыло то решение, о котором не думалось еще полчаса назад. Да, с того момента многое изменилось, и то, что лежало в соседней комнате, то, что осталось от его брата, четко это доказывало. Но сейчас раздумывать некогда, нужно действовать.

С последним доводом Егерь был полностью согласен. Делать ноги нужно было как можно быстрее, так как тварь, которой он прострелил голову, никак не укладывалась в рамки какой-то локальной экологической катастрофы. Чем бы ни занималась в его отсутствие Наталья, он чувствовал за нее ответственность. А значит, делать ноги следовало быстро и по возможности аккуратно.

Он развернулся в сторону выхода из дома, попутно сняв со старого шифоньера два спальных мешка. Наталья уже оделась и упаковала свою спортивную сумку, с которой обычно ходила в бассейн. Джинсы, кроссовки, удобная толстовка с капюшоном, констатировал про себя Егерь, оставшись довольным внешним осмотром.

– Ну, все, двигаем. Документы не забыла?

– Нет. А… Вадим?

– Какой Вадим, Наташ?

– Как какой?… Но…

Егерь повернулся к ней, пригляделся в тусклом зеленоватом свете из окон к ее лицу:

– Наташенька, то, что лежит в спальне, – не мой брат. Я не знаю, что это, но стрелял я точно не в Вадима. Стрелял я в непонятную тварь, которая чуть не убила тебя. Понимаешь?